Текст книги "На изломе (ЛП)"
Автор книги: Мия Шеридан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)
ГЛАВА 45
Эмброуз заметил доктора сверху как раз в тот момент, когда Леннон подошла к диджею, чтобы спросить, можно ли ей воспользоваться его микрофоном для обращения к толпе. Лицо доктора было ярко-красным, и даже с расстояния было заметно, что он обильно потеет. Встретившись взглядом с Эмброузом, он одними губами произнес: «Нет» и указал на Леннон.
Эмброуз не понимал, что происходит, но все равно взял Леннон за руку, оттащил ее назад и направил ее взгляд на доктора. Их внимание на мгновение отвлек мужчина, появившийся на возвышении справа от них и смотревший с края. Франко Джироун. Он стоял, глядя вниз, словно ожидая начала представления.
– Что, черт возьми, происходит? – спросила Леннон.
Доктор жестом показал на свой карман, а затем на вешалку.
– У него что-то в кармане куртки, – пробормотал Эмброуз.
Диджей поднял микрофон и улыбнулся стоящей рядом с ним женщине, которая, похоже, собиралась произнести несколько приветственных слов. Микрофон издал высокий визг, и несколько человек за соседним столиком вскрикнули в ответ, прикрыв головы, как будто их атаковали. Глаза расширились, и раздался негромкий ропот. Женщина, сидевшая рядом с одним из съежившихся людей, положила руку на спину другой, чтобы успокоить. Сгорбленная женщина подняла голову и ударила свою потенциальную утешительницу по лицу. По комнате пронеслось несколько шокированных вздохов.
– Что происходит? – спросила Леннон, двигая головой вправо-влево.
– Я не знаю, – сказал он. – С ними что-то не так.
Другой мужчина издал рев, схватившись за живот, его лицо сморщилось, как от боли. Они были больны?
– Боже мой, Эмброуз. Как думаешь, Джироун подмешал им что-то в напитки? Или подсыпал в еду? Такое возможно? – спросила Леннон.
– Возможно.
Взгляд Эмброуза остановился на другой женщине, которая хныкала и раскачивалась взад-вперед. Они выглядели одновременно и страдающими, и... одурманенными. И не одна или две, а многие. Но как? И так внезапно? Но тут он заметил несколько несъеденных мятных конфет, лежавших на столиках перед людьми, которые, судя по всему, были сотрудниками «Лучей надежды».
Мятные конфеты.
Он повернул голову, чтобы взглянуть на другой стол, на котором красовалась табличка с надписью «Трезвая жизнь в Оушенкрест». Его сердце упало, когда он увидел только пустые обертки. В мятные конфеты была добавлена смесь галлюциногенов, он был в этом уверен.
Его взгляд вернулся к доктору, который приложил палец к губам.
– Думаю, он подмешал свой наркотик в мятные конфеты. Мы должны их успокоить, – прошептал он. Его сердце бешено колотилось, а по спине струился холодный пот. – Иди, – сказал он Леннон. – Выключи микрофон.
Леннон бросился вперед, а Эмброуз повернулся, направился к вешалке и начал перебирать пальто. Раздались стоны, голоса стали громче, они пытались успокоить растерянных людей и задавать вопросы. «Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь», – повторял он про себя, срывая с вешалки куртку, в которую, как ему казалось, мог быть одет доктор. Он обыскал карманы, но они были пусты. Мужчина отбросил ее в сторону и продолжил поиски.
ГЛАВА 46
Ноги Тринити были окутаны туманом, который медленно клубился, пока она отчаянно пыталась понять, где находится. Она сделала один неуверенный шаг вперед, затем другой, и тут позади нее раздался треск: внешний мир, в котором она только что находилась, рассыпался в прах. Девушка вскрикнула, прыгнула вперед и упала на живот на пол в церкви своего отца. Она знала это, о, боже, она знала это. Запах. Ощущение. Нет. О, боже, нет. Как?
Дыхание перехватило, голова моталась туда-сюда, пальцы вцепились в кафельный пол под ней, когда ее тело скользнуло вперед. Ее перевернуло на бок, а затем снова на живот, крик застрял у нее в горле, и ее потянули, рубашка задралась, когда холодный камень коснулся ее ребер.
«Ты шлюха, не так ли? Маленькая шлюшка, которой это нравится».
Какая-то неведомая сила тянула ее, как магнит. Оторвав одну руку от пола, она ухватилась за ножку одной из скамей и приподнялась, ее волосы взметнулись в сторону неизвестной силы, и девушка повернулась, чтобы посмотреть, что это такое.
Зияющая дыра. Черная и какая-то волнообразная. Она кружилась и пульсировала, и Тринити отвернулась, по щекам потекли слезы. Это был ужас. Горе, боль, стыд, одиночество, и все то, что заставлял ее чувствовать отец. У этого было название, и она слышала, как его шептали, но не понимала языка. Но она знала, что оно означает: «нелюбимая».
Тринити наклонилась, и ее вырвало на пол. Лужица рвоты двигалась, копошилась, вылуплялась, а затем превратилась в насекомых, которые бросились ей в лицо с криком «Шлюха!». Она уворачивалась, и магнитный ужас снова перевернул ее на живот и потащил к себе. Тварь, противоположная всему доброму, ожила и пыталась засосать ее внутрь.
Ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш.
Мягкий звук каким-то образом возвышался над остальными. Успокаивающий. Спасательный круг в тумане. Он давал ей силы сопротивляться этому непрекращающемуся притяжению, отвести взгляд от черной дыры, из которой доносились крики. Она хрипела от усилий, ее тело тащили... тащили все дальше и дальше. От этих криков кровь стыла в жилах, а медленные слезы превращались в судорожные всхлипывания.
Внезапно появился ее отец, стоявший перед бессолнечной пропастью, ведущей в самые глубины отчаяния. Его рука была поднята к небу, пока он разглагольствовал, говоря о суде, который, по его словам, исходит от Господа, но его голос тонул в засасывающей, клубящейся пустоте. Крики и вопли, доносящиеся из черноты, становились все громче, безжалостный вой манил Тринити все ближе. И хотя она пыталась, но была бессильна сопротивляться.
ГЛАВА 47
Леннон выхватила микрофон у ди-джея как раз в тот момент, когда тот подносил его ко рту. Не прошло и тридцати секунд с тех пор, как женщина ударила свою соседку по столу, а Эмброуз понял, что мятные конфеты были с наркотиком.
– Эй! – вскрикнул диджей и за его спиной раздался еще один хор страдальческих воплей.
Леннон резко покачала головой, широко раскрыв глаза, и приложила палец к губам. Затем повернулась ко всем ошеломленным людям, которые в тревоге оглядывались по сторонам, некоторые начали вставать. Она вытянула руку в сторону, а другую прижала к губам, чтобы попросить всех молчать и сохранять спокойствие.
Эмброуз медленно подошел и, раскрыв ладонь, показал три назальных ингалятора.
– Док работал над противоядием, – прошептал он так тихо, что она едва расслышала. – Но его последняя партия была слабой. Оно не подействует, если они спустились слишком далеко.
Парень огляделся. Стоны нарастали, и было очевидно, что те, кто поначалу подумал, что речь идет о пищевом отравлении или чем-то подобном, осознали, что это гораздо тревожнее, и отодвинули свои стулья от столов, создавая расстояние между собой и стонущими, корчащимися людьми вокруг них.
– Паника ускоряет всасывание токсинов, – быстро заговорил он. – Успокой их. По моим подсчетам, у нас меньше десяти минут.
Ее конечности начали дрожать. Леннон вспомнила женщину из психиатрического отделения, которая «выжила» на месте преступления, и поняла, что, как только препарат полностью подействует, люди вокруг нее превратятся в дикарей, которых придется держать в постоянной коме. Но перед этим... перед этим... Ножи. Вилки. Стаканы. Стулья. Так много потенциального оружия. И Франко был уверен, что они будут использовать все, что только можно, даже если это будут руки и зубы.
– Полиция уже едет, – сказала она тихо, с придыханием и паникой. – Я должна предупредить их, чтобы они не врывались сюда. – Эти люди нападут, причем яростно, и полицейским придется открыть огонь, что приведет к еще большей панике и огромному количеству смертей.
– Иди, – сказал он, указывая на переднюю часть церкви, где был тихий уголок.
Затем Эмброуз повернулся к женщине, пытавшейся успокоить одного из рыдающих и воющих мужчин, заговорил с ней и протянул ей один из ингаляторов. Мирна Уоттс. Леннон узнала в ней Мирну Уоттс из «Гилберт-хауса».
Леннон как можно тише добежала до угла церкви и набрала номер лейтенанта.
– Отзовите офицеров, направленных сюда. Немедленно, – сказала она. – Или вы убьете их всех. Мы должны успокоить этих людей, чтобы раздать противоядие тем, кого еще можем спасти. Доверьтесь мне, пожалуйста. – Она повесила трубку еще до того, как лейтенант успел ответить, молясь, чтобы он выполнил ее просьбу и доверился ей без объяснений.
Она подошла к Эмброузу, прижимавшему к себе женщину, у которой по лицу текли слезы. Он поднес ингалятор к ее носу и распылил его, черты лица женщины разгладились, и она снова опустилась в кресло.
– Дай мне один, – сказала Леннон, и после того, как он это сделал, перешла к другому столу.
Всхлипывающие стоны и прерывистые крики становились все громче. Через несколько минут будет уже неважно, сохраняют они спокойствие или нет. Те, кто еще не успокоился, будут быстро брошены в яму собственного разума.
Леннон распылила назальный спрей в нос старику, затем перешла к другому. Она, Эмброуз и Мирна разделились и стали обходить столы. Теперь было ясно, кто находится под воздействием.
– Успокойте их, – шепнула она остальным, на лицах которых читалась паника. – Никаких резких движений. Помогите им. Пожалуйста, не убегайте. Это вызовет давку.
Но когда один из мужчин издал громкий рев, вскочил на ноги, схватил вилку и, кружась, стал колоть ею воздух, люди вокруг него повскакивали со стульев, задыхаясь от ужаса и хватаясь за оружие, чтобы защитить себя.
Звуки паники заставили других вскочить со своих мест, изворачиваться, наносить удары руками и ногами, сражаясь с невидимыми монстрами, которые скрывались глубоко в их разуме.
Леннон попятилась назад, уворачиваясь от мужчины, который бросился на нее с осколком стекла от бутылки, которую разбил о стол. Он бросился за ней, и она споткнулась, но удержалась на ногах, ее сердце билось так сильно, что девушка едва могла дышать.
У них было так мало времени, звуки становились все громче, и тех, кто уже спустился, становилось все больше – четыре, пять, теперь уже шесть. Сбоку от нее пожилой мужчина с широко раскрытыми глазами зажимал руками уши молодому человеку, который сотрясался от рыданий, зажмурив глаза, запертый в ловушке своей травмы. Но пока не слишком поздно, еще нет.
Вдруг сверху раздался чудовищный, оглушительный вой, и, подняв глаза, она увидела Франко на маленьком балконе, откинувшего голову назад и испускающего демонический вопль. Он видел, что людям, принявшим его яд, помогают, и пытался нивелировать эту помощь. Адреналин в крови Леннон резко повысился, от страха и паники у нее закружилась голова.
Что мне делать? Что мне делать?
«Классическая музыка в буквальном смысле снижает кровяное давление и уменьшает тревогу. Ты должна помнить об этом, Пикассо».
Слова пронеслись у нее в голове, словно Таннер наклонился и повторил их, и она судорожно вздохнула, поднося ингалятор к носу юноши и выпуская струю. Он хныкнул, уронил голову на стол, открыл глаза и огляделся. Леннон передала ингалятор пожилому мужчине, который помогал ему держаться.
– Помогите им, – сказала она. – По одной струе в ноздрю. Быстро.
– Помогу. – Он немедленно встал и направился к соседнему столику.
Драка у входа стала громче, и Леннон дернула головой, чтобы окаменевший диджей отошел в сторону. Она убавила громкость до предела.
– Медленный барабанный бой, – прошептала она диджею, умоляюще глядя на него. Быстрее. Поторопись.
Не теряя времени, парень нажал на кнопку, и послышалось медленное постукивание, а затем Леннон положила пальцы на клавиатуру и начала играть один из ноктюрнов Шопена. На краткий миг она была почти шокирована тем, что произведение вспомнилось так легко, особенно в сложившихся обстоятельствах. Но это произошло, и ноты будто сочились сквозь ее пальцы, словно все это время ждали в ловушке, но теперь обрадовались, что наконец-то вырвались на свободу.
Франко завывал, колотил и кричал сверху, а пальцы Леннон двигались по клавишам внизу, медленный барабанный бой не отставал.
Драка продолжалась, какая-то женщина перелетела через стол, а те, кто убегал, стали вываливать через боковую дверь. Сколько у них есть? Три минуты? Может быть, меньше, прежде чем многие из этих душ окажутся в ловушке вечного кошмара.
По лицу Леннон текли слезы. Она знала, что люди перед ней, извивающиеся, корчащиеся и рыдающие, сражаются в немыслимых битвах. В одиночку.
Но физическая борьба распространялась, и вскоре даже тем, кто оставался неподвижным и спокойным, защищая безмолвно страдающих людей, не останется ничего другого, как бросить их, чтобы спастись самим. И тогда они тоже погрузятся в свою внутреннюю смерть, и все это будет распространяться как лесной пожар, пока у полиции не останется выбора, кроме как прийти и убить их всех.
Все еще оставалось несколько столов с жертвами, цепляющимися за столешницу, и Эмброуз, Мирна и пожилой мужчина, которому Леннон дала ингалятор, пробирались к ним. Однако прямо перед ними завязалась драка. Мужчина, подчинившийся наркотику, размахивал сломанной ножкой стула, и его вопли боли заставили двух женщин, лежавших на полу, подняться и присоединиться к драке.
О, боже. Эмброуз. Поторопись. Поторопись.
Они должны были спасти как можно больше людей. Но не за счет еще большего количества невинных жизней. Как только закончится противоядие, ей придется стрелять в тех, кто намерен драться до смерти. Но они тоже были жертвами, если она это сделает, это убьет ее саму.
Краем глаза Леннон заметила, как внизу лестницы появился доктор Суитон. Он спустился с балкона хора, покинув свое сводчатое место убежище и решив вступить в схватку.
ГЛАВА 48
Выбивать дверь, ведущую с балкона хора на лестницу, было нельзя – он не хотел рисковать даже одной нежной психикой, издавая громкий звук раскалывающегося дерева, – поэтому в конце концов доктор Суитон спрыгнул на этаж ниже. Скорее всего, его нога была сломана, в любом случае, она была бесполезна. И он истекал кровью. Комната накренилась, но ему удалось подняться на ноги. Эмброуз и двое других людей спешили между столами, вводя противоядие. Но времени уже почти не оставалось, и мужчина повернулся, протягивая Эмброузу крошечную бутылочку, жестом показывая, что его ингалятор пуст.
Оставалось еще два стола, и люди, сидевшие за ними, казалось, были на грани полного душевного краха, когда Эмброуз и женщина бросились к ним, в ту сторону, где сейчас стоял доктор. Рядом с каждым из них находился храбрый, добрый человек, который шел на большой личный риск, чтобы успокоить и умиротворить.
Держитесь. Держитесь.
Слезы навернулись ему на глаза, и он почувствовал, как внутри нарастает рыдание. Люди могут быть ужасными и одновременно прекрасными. Это была единственная уверенность, которая у него осталась.
Еще два столика, и Эмброуз и остальные доберутся до всех, кому можно помочь.
Сверху доносился маниакальный смех, а в воздухе плыла музыка Леннон. Док заметил, как выражение лиц некоторых людей смягчилось, плечи расслабились. Они были захвачены этой прекрасной мелодией, и их мысли были так полны надежды. Леннон компенсировала ужас, и он не знал, как девушка догадалась, но она это сделала. Музыка, прекрасная музыка, прервала их кошмар.
Отличная идея, Леннон.
Она играла легко, ни одной резкой ноты. Ни одной забытой мелодии. И этот непрекращающийся барабанный бой, имитирующий биение сердца, был первым, что успокаивало всех людей, еще до того, как у них появлялось зрение и осязание. Леннон, казалось, точно знала, когда нужно увеличить темп сопровождающей музыки, а когда замедлить, реагируя на адские звуки, которые Франко издавал сверху. Он рассчитывал на жестокое побоище поскольку это единственное, что могло бы позволить ему сейчас сбежать.
Мужчина, державший ножку стула, замахнулся ею на Эмброуза, и тот пригнулся, когда другие бросились вперед, ища угрозу, сражаясь с монстрами в своих головах.
Эмброуз и остальные не смогли бы добраться сюда, а противоядие, должно быть, уже почти закончилось. У этих людей и так было мало времени, и музыка, вероятно, была единственным, что удерживало их от погружения в свои личные мучения.
Он знал, что Леннон не сможет играть так долго. Ей придется начать стрелять в них, если до этого дойдет. А если они не умрут... то будут жить, погруженные в эти муки, вечно. Или, если нагрянет полиция, что, должно быть, вот-вот произойдет, они схватят и будут удерживать их, и неосознанно приговорят к вечному аду.
Этого Док допустить не мог.
К драке присоединился еще один мужчина, а затем и женщина. Бой ширился, разрастался, и теперь Эмброузу и женщине, помогавшей ему раздавать противоядие, пришлось бы отступить и бросить жертв, которые еще держались. Всего несколько минут назад, может быть, полчаса, эти люди считали себя коллегами, если не друзьями. Но уж точно не врагами. А теперь? Они решили уничтожить друг друга. Все было почти кончено, но еще оставались жизни, которые можно и нужно было спасти. И он еще мог чем-то помочь.
Из последних сил Док подхватил стул и поднял его над головой, угрожая тем, кто был ближе всего к нему, ненавидя каждый миг того, что способствует их страданиям. Их страху. Их ужасу. И, как и ожидалось, несколько человек повернулись к нему, набросились на него, и повалили на спину. Его сердце разбилось. Разрушилось. Но он использовал свои быстро иссякающие силы, чтобы наносить удары руками и ногами и вступать в бой. Кулаки сталкивались, что-то острое пронзило шею, кровь хлынула, и мужчина бросился на другого. Доктор Суитон лежал и позволял им жестоко расправляться с собой. Было слишком поздно спасать их разум, но по крайней мере он мог спасти их души.
Мог гарантировать, что они умрут, сражаясь. Как воины.
ГЛАВА 49
Тринити смотрела, как кричит и беснуется ее отец, его лицо багровеет от ярости, руки подняты, бездна у его ног все быстрее закручивается, маслянистые пузырьки поднимаются, и в черной пустоте отражается лицо маленькой девочки, которой она когда-то была. Поднявшиеся крики, стенания и стоны принадлежали ей. Она уже была там – по крайней мере, часть ее, – и там был каждый ужас, который она забыла. Страшное ноющее одиночество. Страх. Почему, Господи? Почему ты послал меня к нему?
Ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш.
Она ухватилась за ножку последней скамьи и снова села, деревянная ножка гнулась, стонала и начинала трескаться.
Тук, тук, тук, тук.
Перед ней возникло туманное сияние, свет мерцал и обретал форму. Ангел. И он... пел. Музыка заставила ее отвернуться от ревущего отца, от этой магнитной преисподней, завороженно следя за нотами, которые вылетали изо рта ангела и покачивались в воздухе, медленно проплывая мимо. Деревянная ножка скамьи заскрипела, и девушка, задыхаясь, рванулась вверх, схватившись за одну из этих нот и держась за нее изо всех сил.
«Ты маленькая мерзкая шлюха. Ты заслужила это».
Тяга усилилась, вакуум поднял ее с пола и закружил, ноги повисли над черной бездной. Но она все еще держалась за эту ноту, мягко покачивающуюся над ней, на ощупь теплую и мягкую, но в то же время увесистую. Налетел резкий ветер, и крики усилились, но ангельская песня продолжалась. Небесное существо оставалось рядом с ней, взгляд ангела был тверд, оранжево-красные волосы ярко контрастировали с пульсирующей тьмой вокруг. Так красиво. Как может существовать такая красота в такое время? Черное, адское уродство корчилось и стонало. Оно ненавидело красоту.
Ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш.
Пальцы скользили, рыдания рвались из горла, когда девушка использовала все остатки сил, которых, как ей говорили, у нее не было, чтобы крепко ухватиться за красоту и отвернуться от боли. Рука ангела легла на ее руку, помогая удержаться. Держаться.
Тук, тук, тук, тук.
В нос Тринити ударило облачко пара, и она вдохнула, с силой втягивая воздух, когда ее отец упал в пропасть, и она сомкнулась вокруг него, засасывая в себя.
Ангел улыбнулся, и последняя нота растворилась под пальцами Тринити. Девушка упала на пол, воздух выбило из легких.
Открыв глаза, она в замешательстве уставилась на пространство вокруг. Красивый мужчина смотрел на нее с глубоким беспокойством, затем взял ее за руку и сжал ее.
– С тобой все в порядке, – сказал он. – Все хорошо.
Рядом с ней музыка оборвалась, последнюю ноту заглушила толпа полицейских, врывающихся в дверь.
ГЛАВА 50
Эмброуз протискивался сквозь толпу на улице вертя головой и осматривая людей вокруг, и вздохнул с облегчением, когда его взгляд наткнулся на единственное лицо, которое он отчаянно искал. Леннон заметила его через мгновение, и ее лицо отразило эмоции, которые, как он знал, должны были быть на его лице.
– Эмброуз. – Он увидел, как шевельнулись ее губы, когда она произнесла его имя, но не смог расслышать его из-за какофонии сирен и выкрикиваемых команд.
Полиция контролировала ситуацию, и он видел, как Франко Джироуна схватили, надели на него наручники и вытащили из здания, все еще бессвязно кричащего. Но раненых и мертвых только-только начали вывозить, и он потерял Леннон в этом хаосе.
– Извините, – сказал он, протискиваясь мимо кого-то.
Мириады красных стробоскопов от десятков полицейских машин, перегородивших улицу, придавали вечеру потустороннее, пульсирующее сияние. На мгновение ему показалось, что он проснулся посреди сеанса лечения и ничего из того, чему он стал свидетелем, не произошло на самом деле. Ничто из того, что его окружало, не было реальным.
Но потом он подошел к ней, притянул ее тело к своему, и она оказалась теплой и твердой. И девушка прижалась к нему, повторяя его имя снова и снова, произнося его как молитву.
– Ты все правильно сделала, Леннон. Ты спасла стольких людей. – Он знал, что есть и те, кого спасти не удалось, и они будут оплакивать этих несчастных позже. Но сейчас, сейчас ему нужно было дать ей понять, как он гордится ею. Как восхищается ее мужеством.
– Ты тоже, Эмброуз. Мы сделали все, что могли.
Мужчина кивнул, провел руками по ее волосам и прижался губами к ее виску.
– Я должна найти лейтенанта, – сказала Леннон через мгновение. – Мне нужно работать.
– Я знаю, – сказал он, чувствуя, как она дрожит. – Эй, все будет хорошо. – Он не знал, как и когда, но был уверен, что все так и будет, что они оба встанут на ноги. Отчаянно верил, что что-то хорошее – каким-то образом – произойдет после этого ужасного дня, когда погибли невинные люди и доктор, которого он любил и почитал, пожертвовавший собой. Но прямо сейчас Эмброуз даже не мог начать формулировать всю сложность происходящего, поэтому надеялся, что она услышит это в его голосе и почувствует в его объятиях.
Девушка подняла на него глаза, в которых было столько доверия, и он поклялся, что сделает все, что в его силах, – до конца своей жизни, – чтобы доказать, что достоин этого доверия.
Леннон снова притянула его к себе, словно ей нужен был этот контакт еще на одно мгновение, и он почувствовал, как ее сердце бьется рядом с его – тук, тук, тук, тук, – и спокойствие снизошло даже среди шума, неверия и душевной боли. Мой якорь. Мое мягкое место для приземления. Мой миротворец.
Через мгновение Леннон отпустила его и быстро поцеловала в губы, после чего отвернулась и направилась к множеству машин без опознавательных знаков, прибывших на место происшествия. Эмброуз тоже повернулся, его взгляд перешёл на тихий город вдали от окружающего его хаоса, не ведающий об ужасе, произошедшем совсем рядом. На темном небе сияла луна, мерцали звезды, и все вокруг выглядело таким мирным. Парень вспомнил, как они с Леннон однажды говорили о маленьких очагах тьмы. Они существовали, Эмброуз это хорошо знал. Но даже сейчас – особенно сейчас – он никогда не забудет о том, что маленькие очаги света тоже существуют, и их стоит искать.
