Текст книги "На изломе (ЛП)"
Автор книги: Мия Шеридан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)
ГЛАВА 36
10 декабря
Пациент номер 0548
Жужжание, треск, мерцающий свет. Страх.
Он был впереди. Она ощущала его так же сильно, как и видела.
Эта пульсация света и тьмы, светлого и тёмного, как будто в этом чёрном пейзаже не существовало ничего другого, кроме пульсирующей бензоколонки, которая каким-то образом притягивала её к себе.
О, нет, не заставляйте меня идти туда. Только не туда.
В этот момент Леннон почувствовала, как что-то прикоснулось к её ноге, и тепло разлилось по телу, когда она протянула руку и погладила его по голове. Сенбернар. Его шерсть была тёплая и мягкая. Она продолжала гладить его по голове.
Туда-сюда, туда-сюда.
И когда животное начало идти к пульсирующему свету, она не стала медлить, а двинулась вместе с ним.
На собаке был толстый ошейник, и Леннон ухватилась за него, находя силу в уверенных движениях животного, и в том, что она была не одна. Она чувствовала, как любовь собаки течёт через её руку вниз по конечностям, и знала, что пёс не оставит её, что бы ни случилось.
Заправочная станция была пустынной, за исключением одной-единственной машины – красной «Мазды», которую Таннер водил со школьных времён. Ох. Она услышала хрупкий звук, как будто её сердце было сделано из стекла, и по нему только что прошла трещина. Леннон совсем забыла об этой машине. Куда она делась?
Пёс толкнул её в бедро, и она продолжила движение к двери того магазина, где когда-то её мир раскололся надвое. Сейчас она находилась в «до», но стоило ей войти внутрь, как она окажется в «после». Она хотела остаться здесь, в том месте, где не умирали молодые люди, у которых всё ещё впереди, где жизнь складывалась так, как ты её планировал. Ох, это очень больно.
Больно, больно, больно, больно…
Она не могла этого вынести. Не могла вынести ощущения, что стоит на месте той девушки, которой она была, с надеждой в сердце. Внутри поднялась такая сильная боль, что она грозила унести её с собой.
Туда-сюда, туда-сюда.
Она вцепилась в ошейник, и сенбернар, который любил её, потёрся головой о её ногу, как бы успокаивая и утешая.
Ты сможешь это сделать. Я здесь.
Но я не хочу. Почему я должна?
Ты должна иметь возможность рассказать свою историю. Всю историю. У неё есть начало, середина и конец. Ты забыла о середине, не так ли? Середина – это самая важная часть.
Пёс подтолкнул её, и она двинулась вместе с ним, открывая дверь и входя в магазин. Свет здесь был мягким, не было слышно никакого гула. Просто тихий магазин в тихую ночь. Продавец сидел за прилавком, читал учебник и подпевал музыке, играющей в динамиках над головой. Музыка стала громче, на мгновение в её голове зазвучали песни о пино-коладе и прогулках под дождём. Затем, так же быстро, как и зазвучала, мелодия стихла, и тогда Леннон увидела его.
– Таннер, – прошептала она, её глаза наполнились слезами. Её сердце сжалось, упало и снова расширилось. – Таннер.
Он смеялся, и его волосы, как обычно, упали на лоб. Она не помнила многих вещей о нём, и ей было ужасно стыдно за это. Но теперь Леннон могла их запомнить, потому что он был здесь, прямо перед ней. Живой.
От неё к нему и обратно двигались едва заметные лучики света, какая-то энергия, которую она не знала, как описать, потому что никогда не ощущала её раньше. Цифры странной формы светились повсюду тем же неуловимым светом, отражаясь друг от друга и превращаясь в другие цифры.
Она потянулась к Таннеру, но внезапно её отбросило назад, и она закричала, пролетев по воздуху. Выстрел дробовика был таким громким, что ей показалось, будто взорвалась бомба.
Кто-то пробежал мимо неё. Это был мужчина, ограбивший магазин, и тот, что зашёл следом за ними, пока они смеялись и пели о пино-коладе в отделе закусок. Тот самый, с налитыми кровью глазами, который стрелял в Таннера. Таннер уронил бутылку чая со льдом, которую держал в руках, и она с грохотом разбилась об пол. Девушка в джинсах и белом свитере опустилась на колени рядом с ним.
Это я.
Леннон увидела ужас в своих собственных глазах, а затем увидела, как этот ужас усилился, когда её прошлое «я» посмотрело в сторону стеклянной входной двери.
Леннон знала, что видит девушка, которая была на её месте. Она видела, как остальные мужчины, которые были в машине с грабителем, вышли из неё и двинулись обратно к магазину.
Почему? Зачем? О, нет, боже. Чего они хотели?
Она задавала этот вопрос тогда, но теперь знала ответ. Они были частью банды и участвовали в посвящении, которое прошло неудачно. Они должны были ограбить продавца, но случайно застрелили клиента. И был один свидетель. Она. Остальные участники решили, что должны убить её и кассира, чтобы убийство сошло им с рук. И вот они вернулись в магазин, чтобы замести следы. Все эти знания заключались в одной короткой строчке цифр, промелькнувшей в воздухе перед её глазами.
Девушка, которая была ею, вскочила на ноги, и потащила Таннера к задней двери. Он застонал. Парень был ещё жив. Дыхание вырывалось с трудом, она едва чувствовала свои конечности, но этот звук дал ей надежду и смелость оттащить его за угол в сторону подсобки. Леннон ощущала тогдашние чувства, смешанные с нынешней печалью.
Хотя всё это было ужасно, трагично и безнадёжно, в основе всего этого лежал яркий импульс. Числа и свет сталкивались и танцевали так красиво, что у неё открылся рот. Это была любовь, любовь настолько яркая и глубокая, что она заставила её задохнуться от удивления. Она действовала из любви к Таннеру, и по цвету и цифрам знала, что он это чувствует. Её любовь вливалась в него, несмотря на страх, холод и панику. Она была ярче, чем все вещи, и сильнее, чем всё, что она когда-либо чувствовала.
Свет убаюкал её, и на мгновение Леннон словно задремала, но потом что-то острое ткнулось ей в ребра, и она застонала, отодвигаясь от него и открывая глаза.
Возвращайся. Середина ждёт тебя. Я с тобой. Пойдём.
Холодно. Боже, ей вдруг стало так холодно.
Она подняла голову и огляделась. Холодильная камера. Они были в холодильнике. Она затащила Таннера внутрь, и его голова лежала у неё на коленях. Она дрожала, сгорбив плечи от холода. Рядом с ней было тепло сенбернара. Его толстая шерсть давала ей комфорт и защищала от сильного холода. Он потёрся головой о её плечо.
Туда-сюда, туда-сюда.
Леннон опустила глаза и подавила всхлип. Губы Таннера изогнулись в улыбке, а глаза начали закрываться. Он больше не откроет их. Нынешняя Леннон знала это. Впрочем, как и тогдашняя.
– Нет, – сказала она. – Нет, нет, нет!
Она услышала, как грабители в магазине кричат на продавца. Потом она прикусила язык, чтобы не вскрикнуть, когда услышала выстрел из дробовика. Его убили, но только после того, как он сказал им, что не вызвал полицию. Позже она узнала, что его мобильный телефон разрядился. Он направлялся в офис, чтобы позвать на помощь, когда они вернулись и убили его. Сигнализации не было. Никто не ехал на помощь. А Леннон была в холодильнике с умирающим парнем, которого любила.
– Привет, Пикассо.
Леннон ахнула и, подняв глаза, увидела, что Таннер уже не лежит у неё на коленях, а стоит, прислонившись к стене. Такой непринуждённый красавец, полный жизни.
– Пикассо? Почему ты называешь меня Пикассо? Я ведь играю на пианино.
Он ухмыльнулся, совершенно не обращая внимания на звуки, доносившиеся из-за двери, и на то, как по ней ударили чем-то тяжёлым. Что, как она теперь знала, было ручкой от метлы, засунутой под рычаг. Зачем усугублять кровопролитие, если два человека сами решали свою судьбу, запершись в холодильной камере? А может, они были психопатами? Может, их возбуждало осознание того, что их жертвы будут страдать дольше.
– Ты уверена? – спросил Таннер, приподняв бровь. – Я почти уверен, что он – музыкант.
– Он – художник. – Она даже сейчас могла представить себе его картины. Абстрактные и тревожные, как ей казалось, и совсем не в её стиле.
– Нет, я почти уверен, что он играл на пианино.
Девушка закатила глаза. Ему нравилось притворяться, что он в чём-то прав, и выводить её, девятнадцатилетнюю, из себя. Нынешняя Леннон вздохнула.
– Твоё чувство юмора должно было стать лучше, – сказала она. – Я на это рассчитывала.
Он рассмеялся.
– Нет, не стало бы. И нет, ты не рассчитывала. Но, между прочим, у меня всё ещё есть чувство юмора.
– Ты мёртв, Тан.
– Как скажешь, Пикассо. – Он снова улыбнулся. – Но ты многого не знаешь.
– Например? – Она повернулась на звук ещё одного предмета, который пододвигали к двери. Позже она узнала, что именно они использовали, но сейчас не могла вспомнить. Да это было и неважно.
Леннон наконец-то нашла в себе мужество встать и наблюдала, как её охваченная паникой, испуганная, заплаканная версия «я» осторожно отодвинулась от Таннера, а затем встала, безрезультатно толкая дверь. Она подошла к ней и взяла её за руку. Девушка испуганно подняла глаза, моргая, когда Леннон оттащила её от двери. Они снова сели на пол, и Леннон обняла девушку и притянула к себе, а сенбернар пристроился с другой стороны, согревая её озябшую кожу. Было так холодно. Так безнадёжно и безутешно. Так наполнено неописуемым горем. После этого Леннон больше не выносила холод. Это была температура ужаса и отчаяния. От самого лёгкого холодка её охватывала паника. Она повсюду носила с собой плед и свитер, не желая больше никогда мёрзнуть. Она будто отчаянно пыталась защититься от морозного ветра скорби.
Туманные числа разделялись, расходились и кружились в воздухе, исчезая в её коже, отмечая её, хотя она и не знала, как именно.
Перед глазами всплыла вторая сцена. Тот момент, когда она проезжала мимо Эмброуза, стоявшего под дождём. Он выглядел озябшим, и она не могла этого вынести. Не могла проехать мимо и оставить его на холоде. Не после того, как он рассказал историю о морском льве и человеке, который понял ценность своей жизни за четыре секунды падения.
В каком-то смысле тот холодильник был её четырехсекундным падением. Но она испытывала чувство вины за то, что так сильно хотела выжить, а Таннер не смог. Линии света и числа раздваивались, прыгали, поднимались и опускались, и на мгновение она поняла всё это. Вселенная состоит из математики и вибраций, всё влияет на всё сущее в каждый момент каждого дня. И как только это обширное знание расцвело в ней, оно улетучилось. Исчезло.
Леннон притянула девушку к себе, давая понять, что с ней всё будет хорошо. Она будет жить, исцелится, и её вытащат из этого холодильника, почти мёртвую, но не совсем, с яростной волей к жизни. Ради себя и ради Таннера, которого она держала в объятиях той долгой холодной ночью, поглаживая его замерзшую щёку даже после того, как он умер.
Минуту назад она задала ему вопрос: «Чего я не знаю?». Леннон подняла на него глаза, а он наблюдал за ней с мягкой улыбкой на лице.
– Ты, наверное, не знаешь, что классическая музыка в буквальном смысле снижает кровяное давление и уменьшает тревогу. Ты должна помнить об этом, Пикассо. И тебе стоит снова начать играть.
Она покачала головой.
– Я не могу, Тан. Это слишком больно. Это была прежняя «я», и я не могу снова стать ею.
– Но ты также не можешь быть и мной. Так что же остаётся?
Леннон вздохнула. Он был прав, и у неё не было ответа на его вопрос. Когда она снова посмотрела на Таннера, на его лице всё ещё играла мягкая улыбка, и на этот раз в руках у него был свёрток. Он кивнул в сторону того, что, как она теперь могла видеть, было ребёнком. Он подошёл и присел на корточки рядом с ней, бережно держа ребёнка. Её сердце сжалось о т боли.
– Это наш ребенок? – спросила она. Тот, который должен был у них родиться, но теперь уже никогда не родится.
– Нет, глупышка, – ответил он. – Это твой ребёнок. И он прекрасен. Он будет целителем. – Таннер наклонил малыша, и Леннон ахнула, когда он покатился вперёд, а потом исчез в ней. Таннер улыбнулся, встал и подошёл к двери. – Открой её, Леннон.
– Я не могу. Она заперта снаружи.
– Нет, не заперта. Уже нет. Уже давно нет. Открой её.
Она медленно поднялась на ноги, потянув за собой девушку, которая была её спутницей. Собака шла следом. Положив руку на рычаг, она надавила на дверь и легко открыла её. Таннер стоял снаружи и протягивал ей руку.
– Я ждал, когда ты выйдешь из холодильника, – сказал он. – Выходи. Там было хреново. Пора уходить отсюда навсегда.
Она схватила его за руку, по её щекам потекли горячие слёзы.
–Я не хочу прощаться с тобой снова, – сказала она.
– Я ухожу не навсегда. Но тебе ещё многое предстоит здесь сделать. Используй свои таланты. Живи, Пикассо.
– Я люблю тебя.
– Я знаю. Я тоже тебя люблю.
Она шагнула вперёд, сквозь туман, ставя одну ногу перед другой, держась рукой за ошейник сенбернара. Туман становился всё гуще, клубился, свет и цифры растворялись в нём, по мере того, как он тоже исчезал. Появились очертания, и она услышала тихие звуки. Шепчущие голоса приближались. Леннон почувствовала что-то под собой. Мягкое кресло. Она чувствовала себя такой сонной, но в то же время бодрствующей. Её охватило глубокое чувство радости. Её сердце было так полно. Она сжала кулак. Ошейника больше не было. Но она была не одна.
Леннон почувствовала мягкость на своей щеке, смахнула слёзы и подняла тяжёлые веки. Эмброуз. Он стоял рядом и смотрел на неё. Выражение его лица было обеспокоенным, но в то же время обнадёживающим. Его взгляд остановился на её губах, а затем он улыбнулся, отражая то, что, должно быть, было её собственным выражением.
Девушка сглотнула, пытаясь найти свой голос.
– Привет, – сказал он. Его голос был таким нежным.
Эти проникновенные глаза. Она потерялась в этих глазах, как только встретила его. Какая-то часть её души узнала их. Возможно, она увидела не только его душу, но и свою собственную, отражённую в них. Леннон подняла руку и поднесла её к животу, где, как она уже знала, под кожей билось крошечное сердечко. Сын, которого она увидела на мгновение. Маленький мальчик с глазами, так похожими на глаза его отца.
ГЛАВА 37
Леннон потягивала кофе, глядя в окно гостиничного номера Эмброуза. Это была обычная комната по стандартам эконом-отеля, но для Леннон даже она выглядела привлекательной. Да, это был всего лишь номер, но он был удобным и безопасным. Она почувствовала благодарность за то, что Эмброуз пригласил её сюда, чтобы она смогла оправиться от пережитого, и всё «переварить». И хотя время, проведённое, так сказать, во чреве травмы, всё ещё давало о себе знать, Леннон уже чувствовала себя глубоко изменившейся. Это действительно изменило её жизнь и придало сил. И она ушла с миром и с пониманием, которые чувствовала, но всё ещё не могла объяснить. Возможно, никогда и не сможет. А может, на это потребуется время.
Самым шокирующим было то, что Леннон просидела в кресле доктора Суитона всего пять часов. Пять часов, которые показались ей целой жизнью. Другие проводили по два дня, а то и по семь. Но доктор решил, что ей нужно гораздо меньше. Не было необходимости приводить её на место событий, которые длились месяцами или годами, как это бывает с детьми, подвергшимися насилию, или с солдатами, страдающими посттравматическим стрессовым расстройством. И уж точно не было необходимости везти Леннон на базу и заново перепрошивать центры привязанности и центральную нервную систему.
«У тебя уже образовались связи. Ты научилась любить и доверять. Нам не нужно перестраивать тебя», – сказал он. Он сказал это с улыбкой, но это заставило сердце Леннон ускориться, о чём свидетельствовал учащённый писк кардиомонитора, подключенного к её груди.
Эмброуз взглянул на него, сжал её руку, и сердце замедлилось. Страх сменился уверенностью. Это многое говорило о её доверии к Эмброузу, который согласился быть рядом с ней, как и две женщины, с которыми она познакомилась чуть ранее, и которые тоже прошли через этот процесс. Несмотря на это, Леннон хотела, чтобы видеозапись её лечения велась на её телефон, и, как только это было одобрено, она подписала формы согласия, а затем с готовностью приняла коктейль из галлюциногенов и седативных препаратов.
Она сделала глубокий вдох, а затем отпила немного горячего кофе, согревая ладони и посылая по телу очередную волну благодарности.
Дождь снаружи барабанил по тротуару, стекая струйками по стеклу, и всё вокруг было таким ясным и понятным. Она чувствовала себя самой собой, как никогда раньше. И эта чудесная, мерцающая надежда делала всё вокруг ярче. Она могла сравнить это состояние только с её детством, когда она наблюдала, как на палочке, которую держала её мать, рос мыльный пузырь. Её переполняло удивление, когда в меняющейся полупрозрачности появлялись маленькие радуги, а мама смеялась, когда пузырь отделялся от палочки и взмывал в небо.
Теперь Леннон мыслила, как взрослый человек, а не как ребёнок. Но лечение вернуло ей то чувство благоговения перед миром, которое было подавлено годами, страхами и прочими событиями, что преподносит жизнь. Она приняла себя. Она не знала, надолго ли это, или это остаточные эффекты тех наркотиков, которые всё ещё воздействуют на центры удовольствия в её сознании, но она держалась за это, пока могла. Это было напоминание о том, к чему она должна стремиться, даже если это продолжиться лишь мгновения.
Каково это – жить с безнадёжностью и болью каждый день своей жизни, а потом вдруг почувствовать такое?
То, что, должно быть, чувствовал Эмброуз.
От этой мысли ей захотелось заплакать.
Леннон вдруг вспомнила историю о человеке, прыгнувшем с моста, и морском льве, который его спас. Она просмотрела эту историю в те дни, когда он её рассказывал. Сначала она подумала, не могла ли это быть история самого Эмброуза. Но это было не так. Однако это была правдивая история, и после пережитого тот человек ездил по стране и выступал с мотивационными лекциями. Это вдохновляло, и теперь она понимала, почему Эмброуз запомнил все подробности. Ведь какой-то степени это было волшебно. Это было подтверждением того, насколько, на самом деле, загадочен мир. Сколько в нём слоёв, которые люди не видят.
«Я думаю, важно уметь определять, когда ответы необходимы, а когда нет», – сказал ей Эмброуз через несколько дней после их знакомства.
Тогда она не знала, как это понимать. Но теперь поняла. Она точно знала, что он имел в виду. Видела, что находится под поверхностью. Она провела там пять часов.
Её взгляд переместился на улицу, где мужчина и женщина громко смеялись, бегая под дождём. Она улыбнулась, наклонив голову, когда они скрылись из виду, и представила себе квартал, куда они свернули. Боже, как она любила этот город. Она знала каждый его уголок, от широких улиц проспектов, где она выросла, до узких неоновых кварталов Чайнатауна. Этот город её сердца был наполнен художниками и предпринимателями, бунтарями и мечтателями, в нём были представлены все культуры, и когда-то он восстал из пепла, в буквальном смысле слова. В Сан-Франциско можно было быть кем угодно, и тебя принимали не вопреки твоим различиям, а благодаря им. Он был эклектичным, красивым, стильным и модным. Это был дом, и он будет частью её сердца и души до самого последнего вздоха.
Леннон очень заботилась о людях, населявших этот город, не только как о согражданах, но и как о своей дальней семье. Она хотела, чтобы они были здоровы. Желала им процветания.
Дверь открылась, и вошёл Эмброуз, держа в руках несколько пакетов с едой. На его лице расплылась улыбка, когда он увидел, что она встала с кровати и стоит у окна. Он привёз её сюда после лечения, и она проспала три часа, пока он присматривал за ней. Когда она проснулась, на прикроватной тумбочке лежала записка, что он пошёл за ужином и скоро вернётся.
Мужчина протянул пакет.
– Итальянская кухня.
– О, боже, я люблю тебя.
Эмброуз усмехнулся, и их глаза встретились. Она подумала, что, возможно, действительно любит его, хотя ещё слишком рано, она его совсем не знает. Но, может быть, она действительно его любила, и жизнь была полна возможностей.
– На вкус это будет как самая вкусная еда, которую ты когда-либо ела, – сказал он. – Отчасти потому, что ты не ела почти двадцать четыре часа, но, возможно, в твоём организме ещё остались наркотические вещества.
Она издала хриплый смешок.
– Я удивлена, что у тебя нет соблазна принимать этот коктейль регулярно.
Он поджал губы.
– Они имеют своё место в лечении, но галлюциногены не очень полезны для мозга и тела на регулярной основе. А я ценю свой мозг и тело. Я был наркоманом, и у меня нет желания жить такой жизнью снова.
– Ясно.
Эмброуз поставил пакеты на стол, начал открывать их и доставать коробки с ароматной едой. У неё буквально потекли слюнки, когда до неё донеслись ароматы базилика и сыра.
– Угощайся, – сказал он.
Леннон так и сделала, и всякая застенчивость, которую она могла испытывать, уступила место зверскому аппетиту. Взяв контейнер со спагетти и пластиковую вилку, она начала есть и застонала, когда еда попала ей в рот. Несколько минут она сосредоточенно ела, а когда подняла глаза, то увидела, что мужчина наблюдал за ней с улыбкой на губах.
– Ты не голоден? – спросила она, откусывая кусочек чесночного хлеба.
– Я съем то, что ты не хочешь.
Она рассмеялась.
– Я не смогу съесть всё это. – Она кивнула на шесть контейнеров, четыре из которых всё ещё были заполнены едой.
– Поверь, ты можешь удивиться. – Он подмигнул ей, затем повернулся, достал из мини-холодильника две бутылки с водой и поставил их на стол.
Она смотрела на все вырезки и заметки, которые он приклеил к стене, и жевала, рассматривая каждую улику из дела.
– Вот она – реальная жизнь, – сказала она, впервые почувствовав неприятные ощущения с момента пробуждения. – Мы должны выяснить, кто использует формулу доктора Суитона против невинных людей. – Она повернулась к нему. – Расскажи мне, что ты узнал или придумал за то время, пока мы были в разлуке.
Его выражение лица смягчилось, когда он посмотрел на неё.
– Ты не собираешься раскрывать проект.
Она откусила ещё кусочек, медленно пережевывая, прежде чем проглотить.
– Я всё ещё, наверное, немного под кайфом, поэтому сейчас не принимаю никаких окончательных решений.
– Мудро, – сказал он, кивнув головой.
Леннон улыбнулась, но её улыбка быстро сошла на «нет».
– Но я думаю, что мы должны защитить проект. Это самое невероятное, что я когда-либо испытывала, а я не считала себя травмированной. – Она на мгновение задумалась о тех историях, которые слушала на «Грани», о том, что страдает огромное количество людей. Она не знала, как сделать что-то подобное доступным для большего числа людей, но тот факт, что это было дано кому-то, казался ей маленьким чудом, от которого она не хотела отказываться. – Проблема, Эмброуз, в том, что на проект бросили тень. Мы должны выяснить, кто и почему, иначе не от нас будет зависеть, закончится ли он.
– Согласен.
Леннон открыла контейнер с лазаньей и отнесла его на кровать, где села, откинувшись на подушки, ела и снова стала рассматривать стену. Эмброуз явно был опытен в расследованиях.
– Как ты вообще стал «охотником за головами»? – спросила она. – Я читала о преступлении, которое ты помог раскрыть в Кентукки, – призналась Леннон, на мгновение, почувствовав опасение, что он рассердится из-за того, что она навела о нём справки.
Но мужчина лишь кивнул, как будто уже догадался, что она заглянула в его прошлое. Конечно, так и было. Он с самого начала обладал сверхъестественной способностью разгадывать её. Вместо того чтобы раздражаться, как это было вначале, теперь ей захотелось улыбнуться, хотя сейчас рот был слишком набит едой, чтобы сделать это.
– Как я уже говорил, я начинал, как офицер исправительного учреждения. После лечения у доктора Суитона и того, что случилось в Кентукки, я понял, что хочу работать в правоохранительных органах. Когда я вернулся в Сан-Франциско, самым быстрым способом было устроиться на работу в «Сан-Квентин».
– Ого, ты начинал в высшей тюремной лиге.
На его губах мелькнула улыбка.
– Можно и так сказать. Короче говоря, я завёл несколько прочных связей в правоохранительных органах, а потом занялся собственным бизнесом. Через год произошёл побег из тюрьмы, меня вызвали, и, в итоге, я задержал обоих заключённых в течение нескольких дней. После этого несколько агентств обратились ко мне за помощью в их делах, и я оказался полезен и для них. Дальше всё пошло как по накатанной. За эти годы мне пришлось отказаться от большего количества работы, чем я мог взять. – Он на секунду посмотрел на занавешенное окно. – Похоже, у меня есть шестое чувство, чтобы находить людей, особенно, когда у меня есть их профиль. А, может, я просто от природы хорош в этой работе, но думаю, что лечение, через которое я прошел, как бы...
– Обострило твои инстинкты?
– Да. Другие говорили то же самое. Думаю, ты потом поймешь, что это относится и к тебе, – сказал он.
Она откусила ещё кусочек, и он некоторое время наблюдал за ней.
– Кстати говоря, не хочешь рассказать о своём опыте? – спросил он несколько неуверенно.
Леннон задумалась.
– Пока нет, но я обязательно расскажу. Я бы хотела, чтобы это немного улеглось в моём сознании. Я хочу рассказать тебе об этом, и мне хотелось бы услышать о твоём опыте тоже, если ты готов им поделиться.
– С удовольствием, – сказал он, подошёл к кровати и сел на край.
Она снова сосредоточилась на стене, просматривая информацию о жертвах и местах преступлений. Её сознание было одновременно слегка затуманенным и более ясным, чем когда-либо за долгое время. Леннон вспомнила все эти светящиеся и одновременно полупрозрачные линии, которые соединяли одно с другим, пока она находилась под воздействием лекарственного коктейля доктора Суитона, и что-то подсказало ей, что она должна воспользоваться всеми связями, которые остаточные эффекты препарата могут позволить ей создать.
– Я думаю, наш убийца каким-то образом узнал о проекте и использует его в своих целях, – сказала она.
– Его цели – террор и смерть.
– Да. Террор и смерть. – Полная противоположность тому, что задумал доктор Суитон.
– Кто настолько ненавидит людей, которым нужна такая терапия, что обращает её против них? Но не для того, чтобы вылечить, а для того, чтобы заставить их страдать дальше, и страдать ужасно?
Она покачала головой, ставя пустой контейнер на прикроватную тумбочку, наконец-то насытившись.
– Кто-то очень больной. Он их ненавидит. Винит их в чём-то.
– Да. Но в чём?
– Хороший вопрос, – пробормотала она. Один из многих.
Она взглянула на Эмброуза и увидела, что он тоже смотрит на стену, и выражение его лица было глубоко озабоченным.
– Судя по уликам, и по тому, что я испытал во время лечения, похоже, что он или она использовали коктейль доктора Суитона, но изменили его состав, пока не получили «нужный» им. Давай для простоты просто назовём его «он». Он получает доступ к их травматическому центру, а затем запускает его. Он заставляет их думать, что они снова там, и что это происходит опять. Но на этот раз он убеждается, что у них есть инструменты, чтобы дать отпор. И они это делают. Всё сразу. Именно поэтому он отказывается от седативных препаратов, которые использует доктор Суитон. Он хочет, чтобы их тело было активным, а разум погружён в прошлое.
Она передёрнула плечами, когда её пробрала холодная дрожь. Кто мог бы так поступить с человеком? Кто испытывает такую глубокую ненависть?
– Если это цель, – сказала она, – то, похоже, он достиг её в двух последних убийствах. У меня нет подробностей о последнем преступлении, но лейтенант Берд говорит, что все орудия убийства были на месте, а это, как я полагаю, означает, что наш убийца или кто бы ни подставлял этих бедняг, необязательно должен был участвовать в этом.
Эмброуз рассеянно кивнул.
– Я думаю, он использует предметы, которые вызывают у них травму, – сказал он, указывая на список безобидных, на первый взгляд, предметов на каждом месте преступления. Он упомянул охладители вина и марку сигарет, а также то, почему они показались ему неподходящими.
– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – пробормотала она. Она почесала голову, вспомнив, что у неё было такое же предчувствие насчёт ремня, но она не могла объяснить, почему. – Он получает доступ к их травматическому центру с помощью наркотиков, а затем запускает их с помощью физического предмета, который связан с этой травмой. Это служит для того, чтобы придать переживаниям текстуру и вес, а иногда и визуальный эффект, как доктор Суитон использует грязь под ногами и барабанный бой, чтобы успокоить вас.
– Да. Но эти люди – полная противоположность спокойствию. Их оставляют на произвол судьбы, кажется, на неопределённый срок, в самый худший момент их жизни.
– Ад, – пробормотала она. – Это похоже на ад. Боже, неудивительно, что у них такие посмертные выражения лиц. – Она вдохнула и медленно выдохнула. Это было ужасно.
– Да уж. Мы должны остановить его.
– Но как? Теперь он знает рецепт, а доступ к жертвам, пережившим травму такой глубины, практически безграничен. – Мало того, о таких людях, как те, кого они нашли убитыми, часто не сообщалось. Тех, кто жил опасной, быстротечной жизнью, не всегда хватались. Он мог убить уже сотни таких людей, а полиция даже не знала об том. Возможно, он «экспериментировал» так годами.
Эмброуз замолчал на несколько мгновений, и, когда она наблюдала за ним, её охватило чувство привязанности. В конце концов, они были хорошей командой. Он посмотрел на неё так, словно ему что-то пришло в голову.
– Однако он знает их триггеры. Откуда он знает триггеры именно этих людей? Если мы правы, и перечисленные предметы не случайны, то он точно знает, что нужно положить туда, чтобы использовать в качестве триггеров, но таких, которые полиция пропустит. Ремень. Тип напитка, сигареты определённой марки.
– Подкаст, – выдохнула она. – Возможно, из него. – По крайней мере, в одном случае точно.
– Какой подкаст?
Леннон повернулась к нему лицом.
– Я разговаривала с соседкой Чериш Олсен. Я знаю, что ты нашёл её после передозировки. Я разговаривала с ней за несколько дней до этого, и она сказала мне, что Чериш была на подкасте под названием «Грань». Я посмотрела её интервью. Это было ужасно. – Она положила свою руку на его руку. – Боже мой, игрушки на месте преступления. – На мгновение она уставилась в пространство, чувствуя дурноту, когда поняла, что произошло. – Убийца использовал эти игрушки, чтобы запереть её в гостиничном номере её сознания. – В том самом, где её шестилетняя версия расставила свои игрушки на краю ванны, прежде чем монстр из другой комнаты пришёл за ней.
О, боже, ей хотелось плакать. Ей хотелось разнести эту комнату на части при одной мысли об этой сцене, а ведь она была всего лишь сценой в её воображении.
