Текст книги "На изломе (ЛП)"
Автор книги: Мия Шеридан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)
– Непонятно только то, что другие жертвы… Эмброуз, почему у тебя такой вид? – Мужчина выглядел ошеломлённым.
Он слегка покачал головой.
– Я был на том подкасте. «Грань». Много-много лет назад. До того, как прошёл курс лечения.
– Был? Но я не видела тебя. Я пролистала их все.
– Боже мой, совсем забыл об этом, – пробормотал он.
– Ты, должно быть, выглядел совсем по-другому...
– Да, но не поэтому ты меня не видела. Я позвонил позже и попросил ведущего не публиковать это. Он выполнил мою просьбу, как и обещал.
– Ого.
Леннон задумалась об этом. Могли ли у Джамала Уитакера быть другие такие люди? Люди, которые попросили его не публиковать их интервью, потому что передумали после? Если так, то ей, безусловно, пришлось бы более серьёзно рассматривать его как подозреваемого. Даже, несмотря на то, что у него было алиби, по крайней мере, на одно из убийств. Но его сочувствие к людям, которых он опрашивал, казалось таким искренним. Леннон посмотрела десятки его интервью, и по тому, как Джамал к ним относился, было видно, что его глубоко волнуют и задевают их истории. Тем не менее, люди могут быть обманчивы. И у неё не было причин проверять алиби, о котором он случайно обмолвился.
– К сожалению, сейчас уже слишком поздно связываться с Джамалом, – сказал Эмброуз. – Я отвезу тебя домой, а завтра встретимся рано утром.
У неё возникло искушение попросить остаться с ним здесь. Дело было не в том, что Леннон не хотела оставаться одна, а в том, что ей хотелось его присутствия. Она хотела, чтобы он был рядом с ней. Но девушка кивнула и встала. Она всё ещё была не в себе от пережитого, и немного времени на себя и полноценный ночной сон в собственной постели были, пожалуй, хорошей идеей. А завтра они возобновят своё партнерство, которое сначала закончилось, а потом началось вновь при самых необычных обстоятельствах.
ГЛАВА 38
Эмброуз не узнал здание, к которому они с Леннон подъехали на следующий день. Он почти не помнил, как участвовал в том подкасте. Это было в другом месте и даже будто совершенно в другой жизни. Тогда всё это было ради наличных, как и множество других вещей, которые он делал за деньги.
Они вышли из машины и постучали в дверь. Шаги внутри стали ближе, а затем дверь открыл высокий темнокожий мужчина в кепке. Эмброуз словно перенёсся в прошлое, когда его звали Джетт, и оказался на той бархатной кушетке, где он изо всех сил старался усидеть на одном месте во время тридцатиминутного интервью. Эмброуз готов был поклясться, что прямо сейчас чувствует во рту вкус никотина, хотя не курил уже семнадцать лет.
– Инспектор Грей, – поприветствовал Джамал. – Не ожидал увидеть вас снова. Вы что-то нашли в одном из интервью?
– Джамал Уитакер, – пробормотал Эмброуз прежде, чем Леннон успела ответить на вопрос. Он чувствовал себя будто в параллельной реальности, одной ногой в этой жизни, которую построил, а другой – в той, которая была разрушена.
Мужчина склонил голову и с любопытством посмотрел на него.
– Привет. Мы знакомы?
– Да. Когда-то давно я участвовал в вашем подкасте. У меня были обесцвеченные волосы, и тогда я называл себя Джеттом.
Джамал наморщил лоб и прикусил губу, пытаясь вспомнить Эмброуза.
– Мне очень жаль. Я снял так много интервью, что трудно запомнить все лица. Да, и вы совсем не похожи на людей, которые обычно сидят на моём диване. – Джамал открыл дверь шире. – Проходите.
Они последовали за ним в пространство, где находилась студия, и, хотя здание уже было другим, мебель, которую Джамал использовал в своём шоу, была той же или, по крайней мере, очень похожей. Либо он сохранил её в очень хорошем состоянии, либо заменил на аналогичную по мере того, как вещи старели с годами.
– Узнаёте? – спросил Джамал.
Эмброуз подошёл к дивану и провёл рукой по плюшевой обивке.
– Да. Я помню его.
Джамал наблюдал за ним, скрестив руки.
– В мою дверь нечасто входят живые «истории успеха». Вы, очевидно, прошли долгий путь с тех самых пор, как были тем человеком, у которого мне было бы интересно взять интервью.
Эмброуз улыбнулся, наклонив подбородок в знак признания похвалы, которой это и было.
– Спасибо. Я удивлён, что вы всё ещё этим занимаетесь.
– Да. Я уже пару раз подумывал о том, чтобы завязать с этим подкастом, но что-то меня останавливает. Как только я начинаю об этом думать, мне приходит сообщение о том, что наблюдение за чужой непростой судьбой изменило жизнь этого человека к лучшему, или как он увидел свою собственную историю в чужой. Так что пока я буду чувствовать, что это приносит пользу, я буду продолжать это делать.
Эмброуз улыбнулся.
– Рад это слышать. – Он подошёл к Леннон.
– В любом случае, вы здесь явно не просто так. Что вы нашли?
– Мне удалось найти одну из женщин, которую мы пыталась опознать, – сказала Леннон и взглянула на своего напарника. – Но Эмброуз рассказал мне про себя, что его интервью не было выложено, потому что он позвонил и попросил не показывать его. Мне интересно, есть ли другой какой-нибудь участник, который мог бы обратиться с такой же просьбой?
– Да, конечно, за эти годы их было несколько. Они говорили мне в конце интервью, что не хотели бы, чтобы его показывали, или звонили позже и говорили, что передумали. Я изымал материл без каких-либо вопросов.
– Кто-нибудь кроме вас ещё имеет доступ к видеозаписям?
– Нет. Я храню их на защищённом паролем облаке уже много лет. Больше ни у кого нет доступа. Поэтому я даже не упоминал о них.
– Хорошо. Мне нужно их увидеть.
Джамал, прищурившись, посмотрел на неё.
– У вас есть ордер?
– Нет, – честно призналась она. – Но я могу его получить. Просто не хочу терять время, когда на свободе убийца, который нацелен на убийство этих людей.
Мужчина долго смотрел на неё, и Эмброуз почувствовал, как девушка рядом с ним застыла в ожидании.
– Я скопирую их на флешку, но мне бы хотелось получить их обратно, – наконец сказал Джамал.
Леннон выдохнула.
– Я верну их. Обещаю.
Они вернулись в дом Леннон, чтобы посмотреть видеозаписи, и устроились на её диване, поставив ноутбук на кофейный столик перед ними.
Первой жертвой, которую они узнали, была пожилая женщина с самого первого места преступления. Она выросла в приёмной семье, и в одном из приютов её терроризировала женщина, которая становилась особенно жестокой после нескольких стаканов клубничного вина. Поэтому этот запах ассоциировался у неё с пытками, страхом и позором. Большую часть своей жизни она то попадала в тюрьму, то оказывалась бездомной.
Все они были здесь.
Мужчина, которого отец регулярно порол ремнём, и от медленного растягивания кожаного ремня у него внутри всё переворачивалось в ожидании боли и унижения, причиняемых его маленькому тельцу.
Теперь все предметы, найденные на местах преступления, имели смысл. Это было ужасно – знать, что они оказались правы. Эти предметы использовались преступником как инструмент для нагнетания ужаса, и это сработало.
Это было чудовищно и немыслимо. Настоящий ад.
Они увидели достаточно информации, по крайней мере, на данный момент.
По щекам Леннон текли слёзы, и Эмброуз почувствовал, как тяжесть глубокой печали давит ему на грудь, не только из-за того, как умерли эти люди, но и из-за того, как они жили.
– Вот откуда убийца получил информацию, – сказала она. – Убийца знал триггеры жертв и понимал, как их заставить мучиться. Значит, либо преступником был сам Джамал, либо кто-то, кто получил доступ к облачному хранилищу без его разрешения.
Эмброуз нахмурился. Джамал был предельно откровенен с ними. Если бы он захотел скрыть или уничтожить видео, которое они только что смотрели, то он легко смог бы это сделать.
– А как насчёт стороннего хакера? – спросил он.
– Возможно, – пробормотала она. – Или имеет место совсем другой вариант, о котором мы и не подозреваем.
Эмброуз кивнул, и Леннон разочарованно вздохнула. Она собралась выключить ноутбук, но случайно провела пальцем по кнопке воспроизведения, и на ноутбуке включилось следующее видео. Её глаза расширились, а сердце учащённо забилось. Это был он. Эмброуз. Он же Джетт. Истощённый, нервный, сгорбленный, с обесцвеченными волосами.
– Ох, – выдохнула она, и это прозвучало как всхлип.
Вид того, кем он был, вызвал у него глубокое страдание и стыд. С годами Эмброуз обрёл покой и чувствовал благодарность себе и людям за то, что он исцелился. Эмброуз мог думать о том, кем он был тогда, и обо всём, что пережил, не испытывая боли. Но никак не ожидал, что будет лицезреть вполне реальный образ своего прежнего «я», сидя рядом с женщиной, в которую он, скорее всего, уже влюбился.
Но девушка нежно положила свою руку на его и встретилась с ним взглядом.
– Я хочу знать тебя, – сказала она.
– Это больше не я.
– Я понимаю это. Но ты был таким, и я хочу знать и «такого» тебя.
И вот, с полным доверием он откинулся на спинку дивана, а Леннон наклонилась вперёд, чтобы лучше разглядеть того, кем он когда-то был, но кем больше уже не являлся.
ГЛАВА 39
Леннон досмотрела интервью с молодым Эмброузом до конца, и её сердце колотилось так, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Он выглядел совсем по-другому, но этот томный взгляд невозможно было перепутать. Видеть его сломленным, отчаянно нуждающимся в помощи вызывало у неё глубокую печаль. Мужчина рядом с ней, этот добрый, любящий человек, был глубоко внутри этой своей нервной тени на экране ноутбука. Он был где-то там, в ловушке тела, и доктор Суитон освободил его. В голове закрутилась целая череда вариантов развития событий «а что, если…».
Леннон закрыла глаза и представила себе те постоянно меняющиеся цифры из своей терапии у доктора Суитона, которые, на самом деле, не были цифрами, хотя они складывались и вычитались, увеличивались и уменьшались. Так что же это было? Может быть, выборы в жизни человека? Это казалось почти подходящим вариантом, но в то же время, не совсем. Что она точно знала, так это то, что они были реальны, даже если сейчас она не могла их увидеть. Они существовали, и были здесь, вокруг неё. Если бы Эмброуз не прошёл курс терапии, эти «числа» или что бы они собой ни представляли, были бы сейчас совсем другими. Его жизнь была бы иной, как и жизнь многих других сломленных людей. Включая её саму и ребёнка, которого они зачали, но о котором она ему пока не сказала. Леннон знала, что их ребенок растёт внутри неё, хотя ещё не делала тест. Хотя доктор Суитон сделал ей тест на беременность в рамках протокола перед введением галлюциногенов, и тогда результат оказался отрицательным. Но было ещё слишком рано, и всё же она знала, что была беременна.
Леннон повернулась и посмотрела на него. Слёзы жгли ей глаза, когда она поднесла руку к его щеке и провела большим пальцем по его скуле. Он выглядел таким неуверенным, таким ранимым, и она поняла, что любит его. Возможно, для этого тоже было ещё слишком рано. Но как это могло быть неправдой, когда она чувствовала это каждой клеточкой своего тела? Она знала. И, возможно, знала уже давно.
Эмброуз закрыл глаза, прижавшись к её ладони и уткнувшись в неё носом. Она вспомнила, как ходила на кладбище через несколько дней после того, как они переспали. Она знала об этом уже тогда, и поэтому пошла к Таннеру, чтобы извиниться за то, что уже чувствовала внутри, за душу, которая говорила с её собственной. Признать, пусть даже в глубине души, что она уже нашла человека, с которым готова жить дальше. Но Таннер не нуждалась в извинениях. Она сама искала прощения.
Леннон наклонилась и нежно поцеловала Эмброуза, а он вздохнул и ответил на её поцелуй.
На этот раз они вместе направились в спальню, и когда он вошёл в её тело, их взгляды встретились. И они соединились всеми способами, которыми только могут соединиться два человека.
Она приняла его не только в своё тело, но и в своё сердце, полностью, без чувства вины или отговорок. Ей был дан второй шанс, и ей хотелось плакать от благодарности и от осознания того, что в мире существуют все виды любви. Любовь юная и любовь более зрелая. Любовь до боли и любовь, преодолевающая душевную боль.
Мужчина склонился над ней, его прекрасные глаза, обращённые вниз, наполнились страстью и любовью. И если она не была уверена в этом раньше, то теперь уверилась, что не откажет миру в новых людях, подобных Эмброузу, людях, запертых в человеческих оболочках и молящих о том, чтобы их освободили.
После он притянул её к себе, медленно проведя ладонью по её руке, и они лежали так несколько мгновений. Леннон отодвинулась и стала изучать его, поражённая его выражением лица. Он выглядел таким уязвимым, и она всё ещё была сбита с толку тем фактом, что человек с таким прошлым мог позволить этим эмоциям так ярко проявиться на своём лице. Как будто он не знал, что люди проявляют такую нежность. И, конечно, у него это получалось, что ещё больше внушало благоговение.
Эмброуз счастливо вздохнул, и взгляд его прекрасных, пронзающих душу глаз, скользнул по её лицу.
– Ты чувствуешься как белая голубка и вафли, – сказал он.
Она рассмеялась.
– Белая голубка и вафли? Хм. – Она задумалась. – Мирно и сладко?
Эмброуз повернулся, сцепив пальцы за головой на подушке.
– Однажды мой дед уехал на неделю. Это была лучшая неделя моего детства. Я даже не помню, куда он уехал. Но бабушка отвезла меня в город, и мы позавтракали в «Денни». Я заказал вафли. Я никогда раньше не пробовал вафли и сироп. Я облизал свою тарелку, а бабушка засмеялась. Я никогда раньше не видел, чтобы она смеялась. – Даже со стороны Леннон видела, как его глаза слегка затуманились, когда он перевёл взгляд со стены на потолок, явно представляя себе те вафли и тот момент счастья. – Я подумал, что если деда вообще бы не было, то жизнь всегда могла бы быть такой. Я понял, как живут другие люди. И это было больно, но тогда я впервые почувствовал надежду. – Он повернулся к ней, и она снова увидела искренность в его глазах. – Ты чувствуешься также. Как покой, сладость и надежда.
О, боже.
Леннон была тронута и польщена, и у неё перехватило горло от переполнявших её эмоций, которые нахлынули, когда он описывал единственное хорошее воспоминание из своего детства, наполненного тьмой и отчаянием.
Эмброуз снова повернулся к ней и наклонился.
– И мне хочется вылизать «свою тарелку дочиста», – сказал он с ухмылкой.
Она рассмеялась.
Они целовались и обнимались, находя радость в близости и утешение в тёплой безопасности её постели. А потом часами разговаривали, рассказывая друг другу о путешествиях, которые они совершили, проходя терапию у доктора Суитона.
Леннон пока не стала говорить о ребёнке, поскольку чувствовала, что для этого ещё не пришло время. Они говорили о неоспоримом чувстве любви, которое пронизывало всё вокруг, когда у них открылись глаза, чтобы увидеть это, и это казалось ингредиентом, за неимением лучшего слова, из которого состоит вся вселенная. Это звучало очень по-хипповски. Её матери бы точно понравилось. Но, как бы там ни было, она испытала это на себе и знала, что это правда. А может быть, это было частью их натуры, и к этому можно было получить доступ с помощью наркотиков. Это было трудно объяснить, и она была благодарна за то, что сама прошла через это, чтобы иметь возможность понять. Потому что, в противном случае, не было бы другого способа понять, каково это. Словами было не описать, хотя она понимала, о чём он говорит. И теперь она ещё больше понимала «белую голубку» и то ужасное чувство вины, стыда и боли, с которым Эмброуз прожил первые двадцать один год своей жизни. И ещё она поняла, что, хотя он солгал о том, что родился и вырос в Сан-Франциско, он вроде бы и сказал правду. Или, возможно, лучше сказать, что он «переродился» там. Возродился и обновился.
Они делили друг с другом свои тела и души до глубокой ночи и, наконец, погрузились в мирный сон. Когда они проснулись, лучи послеполуденного солнца пробивались сквозь жалюзи в её спальне. Леннон была рада, что ей удалось выспаться, и могла бы пролежать в постели весь день, лениво нежась и наслаждаясь вновь обретённой связью с Эмброузом. Но теперь у них была очень чёткая миссия, которую они выполняли вместе.
ГЛАВА 40
Человек в капюшоне шёл по проходу церкви. Дневной свет отражался от витражей, переливаясь яркими красками. Кровавые сражения и лязг мечей, освежёванные трупы и плачущие матери. Кому нужно было придумывать триггеры, если они были выгравированы на каждом окне? И самый главный триггер из всех – Иисус Христос, чьи ладони пробиты гвоздями, когда он бездыханно висел на деревянном кресте.
Да уж, такая вот библейская история.
Его смешок эхом отозвался в тихом помещении.
Собор Милосердия был построен в 1898 году и чудом уцелел во время землетрясения в 1906 году. К сожалению, со временем эта церковь растеряла всех прихожан – что неудивительно в городе, где прославляется грех. Пустующее здание было приобретено некоммерческой группой, которая сдавала его в аренду для проведения общественных мероприятий, но полгода года назад его выкупил город и перепрофилировал под жилье для ста семнадцати пожилых людей, которые пережили опыт бездомности и теперь имеют проблемы со здоровьем. По крайней мере, так говорилось на веб-сайте.
Нормальный человек так не говорит: «пережили опыт бездомности». Как будто если ты что-то «пережил», то не несешь за это ответственность. Тогда можно было сказать, что мерзкие, бесполезные разгильдяи, убившие его мать, «пережили опыт убийства».
В таком случае, он тоже «переживал опыт убийства» и получал от этого огромное удовольствие. И это помещение, некогда бывшее местом поклонения и почитания, а теперь превратившееся в вонючий притон для престарелых оборванцев, зависящих от налогоплательщиков, казалось идеальным местом, чтобы продолжить начатое.
Диджейский пульт уже был установлен, но столов ещё не было. Это произойдет сегодня, но позже. Он усовершенствовал препарат. Для этого потребовалось всего пять экспериментов и тетрадь с формулами. Разве его профессора не гордились бы им? Он выяснил, как получить доступ к травматическим центрам в мозге, где уже обитали все их кошмары. И с помощью маленького триггера рождался маньяк-убийца. Бум!
Прелесть усовершенствованного препарата заключалась в том, что теперь не нужны были какие-то конкретные триггеры. Только общие. Например, крики, страшные образы, один или два удара. А потом они сражались насмерть. Он лично наблюдал, как это происходило всего несколько дней назад. И будет наблюдать это сегодня. А потом будет пересматривать это снова и снова.
Он поднял взгляд на небольшой балкон справа, находящийся ещё выше, чем тот, который когда-то использовался для хора или, возможно, органиста. Хотя нет, место, где он будет наблюдать за происходящим сегодня вечером, когда-то было ложей, предназначенной для высших слоёв общества. Его губы растянулись в улыбке. Да, это самое подходящее место, чтобы наблюдать за тем, как разворачивается задуманное им. На этот раз не только на видео, но и лично. Он заслужил не только видеть происходящее своими глазами, но и слышать крики снизу. Чувствовать запах пота и крови. Не только видеть последствия, но и присутствовать при самой бойне.
Это был его последний эксперимент. Массовый. Не все примут препарат должным образом, но достаточное количество людей, чтобы доказать его правоту. Что эти люди способны на всё, и что, в конце концов, они нанесут удар. Они всегда так делали. Оставалось надеяться, что они прихватят с собой на тот свет ещё и нескольких активистов, особенно тех, кто использовал социальные программы, как способ набить собственные карманы, гарантируя, тем самым, что проблема никогда не будет решена. Бесконечные сборы средств и, как следствие, бесконечные отбросы общества.
Если вечер пройдёт удачно, он будет раздавать свой усовершенствованный препарат целым кварталам в этом городе. Они будут лопать его, как конфеты, думая, что он принесёт им кайф. Эти паразиты продавали собственных детей, чтобы заработать на дозу. Он бы очистил палаточные городки и наркорынки под открытым небом. И смог бы увидеть груды тел.
Великолепно.
Люди бы притворялись, что ужасаются произошедшему, но потом шли бы по очищенным от отбросов улицам, и уже дома, закрывая на ночь шторы, шептали друг другу: «Может, это и к лучшему».
Мужчина стоял у алтаря, глядя на статую Марии.
Мать.
Он задался вопросом, что подумала бы его собственная мать о том, что он делает, и решил, что она наверняка бы попыталась отговорить его от этого. Она была слишком мягкосердечной. Думала, что этим тупым ублюдкам можно помочь. Но она ошибалась. И именно поэтому теперь была всего лишь прахом, похороненным в земле.
