Текст книги "Настоящие тигры (ЛП)"

Автор книги: Мик Геррон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)

НАСТОЯЩИЕ ТИГРЫ

Пролог

Как и почти всякая коррупция, эта история началась с людей в костюмах.

Будничное утро на краю Сити. Сыро, темно, туманно; ещё нет пяти. В окрестных башнях, некоторые из которых поднимались на добрых двадцать этажей, кое-где светились окна, складываясь в случайный узор на решётках из стекла и стали. За некоторыми из этих огней сидели банкиры-ранние пташки – уже за работой, старались опередить рынок. Но большинство означало, что трудятся другие обитатели Сити: те, кто носит спецовки и до рассвета пылесосит, натирает полы и опорожняет мусорные корзины. Пол Лоуэлл сочувствовал именно им. Либо ты убираешь за другими, либо за тобой убирают. Вот тебе и вся классовая система, как на ладони.

Он взглянул на дорогу внизу. Восемнадцать метров – расстояние приличное, особенно если смотреть по вертикали. Присев на корточки, Лоуэлл почувствовал, как хрустнули задействованные мышцы, а дешёвая ткань неприятно натянулась на бёдрах. Костюм оказался маловат. Он рассчитывал, что материал достаточно тянется и это не будет иметь значения, но вышло наоборот: костюм стеснял движения и совершенно не придавал той силы, на которую Лоуэлл, возможно, втайне надеялся.

А может, он просто растолстел.

Лоуэлл сидел на площадке – хотя, вероятно, архитектор назвал бы её как-нибудь иначе – над аркой, сквозь которую проходила Лондон-Уолл, двухполосная магистраль от Сент-Мартинс-ле-Гранд до Мургейта. Над ним высилась ещё одна башня из пары зданий, поставленных под углом друг к другу. В них помещались и один из ведущих инвестиционных банков мира, и одна из самых знаменитых сетей пиццерий. В сотне ярдов, на поросшем травой пригорке у дороги, которой она дала имя, тянулся кусок древней римской стены, когда-то опоясывавшей Сити. Он всё ещё стоял спустя века после того, как его строители отдали богу душу. Символ, подумал Лоуэлл. Кое-что переживает смену нравов и взглядов, и за сохранение того, что уцелело, стоит бороться. Собственно, потому он здесь и оказался.

Он снял рюкзак, устроил между коленями, расстегнул молнию и выложил содержимое. Через час-другой движение оживится: машины потянутся в Сити и дальше на восток; немалая их часть пройдёт под аркой, на которой он устроился. И всем этим автомобилям, такси, автобусам и мотоциклам придётся стать свидетелями. А следом явится неизбежное: новостные бригады, телекамеры. Они-то и донесут его послание до всей страны.

…Он всего лишь хотел, чтобы его услышали. Годами его лишали законных прав, и теперь он был готов бороться. Как и другие до него, он избрал для борьбы определённый способ. Так и рождаются традиции. Лоуэлл ни на секунду не обольщался: вряд ли сегодняшний поступок что-то существенно изменит. Зато другие, оказавшиеся в том же положении, увидят, поймут и, возможно, последуют его примеру. И когда-нибудь перемены наступят.

Что-то шевельнулось. Обернувшись, он увидел, как на дальний конец площадки взбирается человек: тот поднялся с улицы по стене здания, точно так же, как сам Лоуэлл десять минут назад. Потребовалась секунда, чтобы осознать, кого он видит. Когда до него дошло, сердце радостно ухнуло – будто ему снова двенадцать. Ведь именно такое мечтает увидеть любой двенадцатилетний мальчишка, подумал он, глядя на приближающегося незнакомца. Вот из чего сделаны мальчишеские грёзы.

Высокий, широкоплечий, уверенный в себе Бэтмен шагал к нему сквозь влажные ленты тумана.

– Ого! – окликнул его Лоуэлл. – Отличный выход.

Он опустил взгляд на собственное облачение. Человеку-пауку его возраст уже как-то не соответствовал, но баллы за чувство стиля здесь всё равно никто не начислял. Главное – попасть в вечерние новости, а костюмы супергероев для телевизионной картинки подходили идеально. Уже срабатывало и сработает снова. Итак, он – Удивительный Человек-паук, а товарищ, с которым он сейчас знакомился впервые и обо всём договаривался анонимно, на интернет-форуме, – Бэтмен. На одно-единственное утро они станут неразлучной парой, зато потом всю неделю будут мелькать в выпусках новостей. Ухватившись одной рукой за вынутый из рюкзака рулон полотна, Лоуэлл поднялся на ноги, а другую протянул навстречу. Это тоже часть древнего сюжета: мужчины встречаются, приветствуют друг друга и объединяются ради общего дела.

Бэтмен не обратил внимания на протянутую руку Человека-паука и ударил его кулаком в лицо.

Лоуэлл повалился навзничь, и мир сорвался с оси: освещённые окна офисов закружились, словно звёзды; когда спина ударилась о влажную кирпичную кладку, из лёгких разом вышел весь воздух. Но мозг уже переключился на рабочий режим. Лоуэлл перекатился в сторону, подальше от края, и ботинок Бэтмена с силой опустился туда, где секунду назад был его локоть. Надо встать: лёжа драку ещё никто не выигрывал. Следующие две секунды он занимался только этим, вместо того чтобы гадать, какого чёрта Бэтмен его избивает. Упорство почти окупилось – Лоуэлл успел подняться на колени, прежде чем получил новый удар по голове. Маска Человека-паука пропиталась кровью. Он попытался заговорить, но сумел лишь невнятно забулькать.

А потом его потащили к краю площадки.

Он завизжал: теперь было совершенно ясно, что произойдёт. Бэтмен волок его за плечи, и вырваться не получалось – ладони у него будто из стали отлили. Лоуэлл дёрнул ногой и задел свёрток полотна. Тот покатился к краю, на ходу разворачиваясь. Лоуэлл замахнулся, стараясь попасть Бэтмену в пах, но угодил лишь в твёрдое, как камень, бедро. А в следующую секунду уже висел над пустотой, и удерживала его от падения одна только хватка борца с преступностью в плаще.

На мгновение они застыли почти в объятии: Бэтмен – прямая, несгибаемая фигура, Человек-паук – болтается у него в руках. Словно позируют для обложки комикса.

– Ради бога, – прошептал Человек-паук.

Бэтмен разжал пальцы.

Полотняный рулон упал на дорогу раньше Пола Лоуэлла. Впрочем, к тому моменту это был уже не рулон: развернувшись на асфальте, он превратился в дорожку, похожую скорее на ковровую, чем на задуманный транспарант. Боевое требование, выведенное от руки буквами в добрый фут высотой, – «ОТЦАМ – СПРАВЕДЛИВОЕ ОТНОШЕНИЕ!» – расплывалось от влаги, впитывавшейся в ткань с мокрой дороги вместе с некоторым количеством крови Лоуэлла. Но картинка всё равно получилась на редкость пригодная для новостей и до конца дня не раз появится в эфире.

Только Пол Лоуэлл ни одного из этих выпусков уже не увидит.

А Бэтмена к тому времени и след простыл.

Часть первая. Ложные друзья

В адски жаркую ночь в Финсбери открывается дверь, и во двор выходит женщина. Не на улицу, разумеется: это Слау-башня, а её парадная дверь, как известно, не открывается и не закрывается никогда. Женщина оказывается в заднем дворе, куда почти не заглядывает солнце, отчего стены покрылись пушистой плесенью. Здесь пахнет запустением; если постараться, в этом запахе можно различить жир и остатки еды из заведения навынос, старые окурки, давно высохшие лужи и нечто, поднимающееся из булькающего в углу стока, куда лучше бы не совать нос. Ещё не стемнело – только наступили фиолетовые сумерки, – но во дворе уже сгустились ночные тени. Женщина не задерживается. Смотреть здесь не на что.

А представим, что кто-то наблюдает за ней. Что лёгкое дуновение, которое касается её, пока она закрывает дверь, – вовсе не долгожданный ветерок, от которого август, похоже, начисто отрёкся, а неприкаянный дух, ищущий пристанища. Тогда за мгновение до того, как дверь захлопнется, у него появляется шанс. Он проскальзывает внутрь со скоростью солнечного луча, а поскольку духи, особенно неприкаянные, не склонны мешкать, всё дальнейшее занимает не больше времени, чем требуется летучей мыши, чтобы моргнуть: молниеносный осмотр этого полузабытого, всеми игнорируемого придатка разведслужбы – «административной ямы забвения», как однажды его окрестили.

Другого пути нет, и наш дух устремляется вверх по лестнице, по дороге замечая узоры на стенах: неровную бурую кайму, похожую на очертания ещё не нанесённого на карту материка и отмечающую высоту подъёма сырости; извилистую загогулину, в которой при скудном освещении можно принять языки пламени. Фантазия, конечно, но жара и царящая в доме удушливая атмосфера невольно поддерживают это впечатление. Словно кто-то – или что-то – оказывает зловещее влияние на тех, кто находится в его власти.

На первой площадке – две двери. Выбрав одну наугад, дух оказывается в неряшливом, обшарпанном кабинете. Два стола, два компьютера; лампочки ждущих мониторов негромко перемигиваются в темноте. Разлитое здесь так долго не вытирали, что лужицы успели стать пятнами, а пятна, которые так долго не замечали, вошли в интерьер. Всё либо жёлтое, либо серое; всё либо сломано, либо кое-как починено. На крышке принтера, втиснутого в слишком узкую нишу, зияет ломаная трещина. Бумажный фонарик, заменяющий плафон одной из потолочных ламп, порван и висит набок; на второй лампе плафона нет вовсе. У грязной кружки на одном столе отломана ручка. Грязный стакан на другом – со сколом. По краю тянется жирный след от губ: поцелуй готки, оставивший вместо нежности презрительную усмешку.

Нет, неприкаянному духу здесь не место. Наш беззвучно фыркает, исчезает, появляется в соседнем кабинете, затем в двух кабинетах этажом выше и наконец на площадке самого верхнего этажа, стремясь охватить взглядом всё здание. И увиденное ему решительно не нравится. Эти на вид пустые помещения на самом деле кишат жизнью: в них пенится раздражение, бурлит желчь, клокочет мука принудительного безделья. Только один кабинет – тот, где стоит самая дорогая компьютерная техника, – кажется почти не тронутым пыткой нескончаемой скукой. И лишь в другом – меньшем из двух на верхнем этаже – заметны признаки толковой, добросовестной работы. Во всех остальных непрерывно перемалывают бессмысленные задания: занятие для праздных рук сводится, по-видимому, к переработке бесконечных массивов сведений, сырых данных, почти неотличимых от рассыпанных в беспорядке букв, приправленных случайными числами. Будто канцелярскую работу какого-нибудь демона-летописца передали из преисподней сюда и превратили в будничную повинность, которую обитатели обязаны исполнять без конца и края. Иначе их сошлют во тьму ещё более глухую. Делай – проклят, не делай – тоже проклят. Таблички «Оставь надежду, всяк сюда входящий» на дверях нет лишь потому, что любой офисный служащий знает: убивает вовсе не надежда.

Убивает знание о том, что надежда убивает.

...Эти помещения, сказали мы. Но одно осталось непосещённым: более просторный кабинет на верхнем этаже. Он погружён во мрак, однако вовсе не пуст. Если бы у нашего духа имелись уши, ему не пришлось бы прикладывать их к двери: звук, доносящийся изнутри, нисколько не стесняется. Он громкий, низкий и вполне мог бы принадлежать какому-нибудь скотному двору. Дух слегка вздрагивает, почти безупречно изображая человеческий испуг, и ещё прежде, чем затихает этот звук – не то храп, не то отрыжка, не то рычание, – спускается обратно по Слау-башне: мимо безотрадных кабинетов второго и первого этажей, по последнему лестничному пролёту, составляющему весь первый уровень здания, втиснутого между китайским рестораном и газетной лавкой, торгующей всем на свете. Он выскальзывает в затхлый безветренный двор, как раз когда время вновь вступает в свои права и стирает неприкаянного гостя, словно дворник смахивает со стекла автомобиля насекомое. Исчезновение сопровождается тихим хлопком – таким скромным и учтивым, что женщина его не замечает. Она лишь дёргает ручку двери, проверяя, закрыта ли та, хотя смутно уверена, что уже это делала; после чего с той же деловитостью, что отличает её работу в кабинете на верхнем этаже, выходит со двора в переулок, огибает угол и оказывается на Олдерсгейт-стрит. Повернув налево, она не успевает пройти и пяти ярдов, когда её заставляет вздрогнуть звук. Не хлопок, не взрыв и даже не оглушительная отрыжка из тех, на которых специализируется Джексон Лэм. Просто её собственное имя, произнесённое голосом из другой жизни: «Кэт...»

– ...рин?

Кто здесь? – мелькает у неё мысль. Свой или чужой?

Словно это ещё имеет значение.

– Кэтрин Стэндиш?

Теперь в ней что-то дрогнуло от узнавания. На мгновение она мысленно прищурилась, хотя лицо осталось совершенно спокойным. Пыталась нащупать воспоминание, мерцавшее за матовым стеклом. Потом стекло прояснилось – и оказалось дном стакана, уже пустого, но всё ещё покрытого мутным налётом.

– Шон Донован, – произнесла она.

– Помнишь, значит.

– Да. Конечно помню.

Забыть его было трудно. Высокий, широкоплечий, с носом, который ломали не раз и не два – «чётное число раз», как он однажды пошутил, «иначе ещё кривее был бы». Волосы с проседью, стального оттенка, стали длиннее, чем ей помнилось, но всё равно едва отросли после короткой армейской стрижки. Глаза оставались синими – а какими ещё им быть? – только в сумерках она уже различала в них не сентябрьскую небесную голубизну, а грозовую синеву, появлявшуюся у него в мрачные минуты. Высокий, широкоплечий – да, это она уже отметила. Размером никак не меньше чем вдвое крупнее неё. Должно быть, забавная картина: они стоят рядом в фиолетовых сумерках; он, воин до мозга костей, и она – в застёгнутом до горла платье с кружевными манжетами и в туфлях с пряжками.

Обойти эту тему было невозможно, и она произнесла: – Я не знала, что тебя уже...

– Выпустили?

Она кивнула.

– Год назад. Тринадцать месяцев. Голос тоже забыть было трудно, особенно лёгкий ирландский выговор. Кэтрин никогда не бывала в Ирландии, но иногда, слушая Донована, видела перед собой мягкую зелень её пейзажей.

Алкоголизм, конечно, способствовал богатству воображения.

– Могу назвать и точное число дней, – добавил он.

– Наверное, тебе пришлось тяжело.

– О, ты даже не представляешь, – сказал он. – Буквально не имеешь понятия.

На это ей нечего было ответить.

Они стояли на месте, что противоречило элементарным правилам конспирации. Даже Кэтрин Стэндиш, никогда не работавшая полевым агентом, прекрасно это понимала.

Он прочёл её мысли по позе:

– Ты туда шла? – Он указал в сторону перекрёстка с Олд-стрит.

– Да.

– Тогда, если позволишь, я провожу.

И проводил – так, словно всё происходящее и впрямь было тем, чем казалось: случайная встреча летним вечером, когда свет уже мерк по краям; старый знакомый (если они когда-либо были знакомыми именно в таком смысле) наткнулся на другого и не захотел сразу расставаться. В другую эпоху, подумала Кэтрин, да и в некоторых уголках нынешней, он предложил бы ей руку. Это было бы мило, слегка старомодно и почти во всём – ложью. Потому что Кэтрин Стэндиш, никогда не работавшая в поле, знала и другое: случайные встречи бывают у других людей, в других местах. Здесь, у шпионов, их не бывает.

В баре неподалёку от Слау-башни Родерик Хо размышлял о романтике.

В последнее время он делал это часто, и не без причины. Ведь правда же очевидна: все вокруг давно считают, что Родди с Луизой Гай пора сойтись. Её история с Мином Харпером осталась в прошлом, а если интернет хоть чему-нибудь Хо научил, так это тому, что у женщин имеются потребности. Кроме того, интернет показал ему, что не существует настолько прозрачной аферы, чтобы на неё кто-нибудь не клюнул, а если хочешь устроить на форуме бурю дерьма, достаточно высказать слегка спорное мнение об 11 сентября, Майкле Джексоне или кошках. Да уж, в каком ни возьми смысле, интернет сделал Хо таким, каким он был. Родди самостоятельно освоил искусство быть гражданином Британии двадцать первого века и прекрасно знал, как следует себя вести.

Сучка созрела – вот как он оценивал ситуацию.

Сучка готова.

Оставалось только протянуть руку и сорвать плод.

Беда в том, что теория составляла девять десятых успеха, а с оставшейся долей возникли затруднения. Луизу он видел почти каждый день и теперь старался появляться на кухне, когда она заваривала кофе, но она упорно не понимала намёков. Больше недели назад он даже заметил вслух: раз потребности в кофеине у них совпадают, ей было бы вполне разумно готовить сразу на двоих. Намёк пролетел над её головой, не задев ни одной мысли; Луиза по-прежнему уносила кофейник к себе в кабинет. Над её прискорбным непониманием брачных ритуалов оставалось только посмеяться. Однако Хо всё никак не мог придумать, как спуститься до её уровня.

Сам он кофе вообще не любил. Вот на какие жертвы готов был идти.

Ему встречались советы, стратегии: будь добрым, проявляй внимание, слушай собеседницу. Господи, эти люди что, до сих пор живут в деревянных избах? На такую чушь уходит вечность, а Луиза ведь не молодеет. Да и у самого Хо, откровенно говоря, были свои потребности. Интернет удовлетворял большинство из них, но в последнее время Родди всё сильнее томился. Луиза Гай – уязвимая женщина. Некоторые мужчины могли бы этим воспользоваться. От Ривера Картрайта, например, вполне можно было ожидать попытки подкатить. Картрайт, конечно, идиот, однако никогда не угадаешь, на что способна уязвимая женщина, особенно если она неверно понимает сигналы.

Поэтому Хо решил, что ему нужна небольшая практическая помощь. Вот почему он сидел в баре с Маркусом Лонгриджем и Ширли Дандер, делившими соседний кабинет.

– Давно с Луизой разговаривали? – спросил он.

Маркус Лонгридж хмыкнул.

Эти двое были самыми новыми из слабаков, чем и объяснялась их неразговорчивость. В Слау-башне не существовало жёсткой иерархии, но всякому ясно: если Лэм стоит наверху, следующая ступень принадлежит Родди Хо. Здесь ценили мозги, не мускулы. Значит, оба должны были видеть в нём естественного начальника, отсюда и почтительный трепет. На их месте Хо чувствовал бы то же самое. Он отхлебнул безалкогольного пива и повторил попытку.

– Ну хоть о чём-нибудь? На кухне, скажем, или ещё где?

Маркус опять хмыкнул.

Маркусу уже перевалило за сорок – Хо это знал, – но полностью списывать его со счетов не следовало. Высокий, чернокожий, женатый, он определённо убил хотя бы одного человека. И всё же Хо полагал, что Маркус наверняка видит в нём, Хо, молодую версию самого себя. А значит, у него должны найтись практические советы, которыми он не прочь поделиться. Ради этого Хо и пригласил Маркуса на мужской вечер. Пропустить по кружечке, посмеяться, потом поговорить по душам. Правда, перейти к душевной беседе было нелегко, когда по другую сторону от Маркуса сидела Ширли Дандер, похожая на злобный пожарный гидрант. Почему она увязалась за ними, Хо понятия не имел, но она явно портила мужчинам вечер.

Перед Ширли лежала раскрытая пачка чипсов, распластанная по столу, как покрывало для пикника. Хо потянулся за одной картофелиной и получил по руке. «Свои купи». Сейчас она отправила в рот примерно пятнадцать процентов содержимого пакета, недолго пожевала и спросила: – О чём говорить-то?

Хо наградил её взглядом, означавшим: мужчины беседуют.

– Что такое? – поинтересовалась она. – Лимонад не в то горло пошёл?

– Это не лимонад.

– Ну да, конечно. – Она запила чипсы собственным пивом, уж точно не безалкогольным, и вернулась к теме. – О чём с Луизой поговорить?

– Да так. О чём угодно.

– Ты шутишь, – сказала Ширли.

Маркус уставился в пинту. Он пил «Гиннесс», и Хо уже несколько минут придумывал шутку о том, что Маркус и его пиво одного цвета: наблюдательная комедия, так сказать. Но решил приберечь остроту до подходящего момента. Который, возможно, скоро наступит, если Ширли заткнётся.

Она не заткнулась.

– Нет, ты точно шутишь.

– Не понимаю, о чём ты, – сказал он.

– Луиза. Ты правда считаешь, что у тебя есть шанс с Луизой?

– Кто вообще говорил о...

– Ха! Ну умора. Ты правда считаешь, что у тебя есть шанс с Луизой?

– Господи, пристрелите меня прямо сейчас, – произнёс Маркус, но, кажется, не обращался ни к одному из собеседников.

Родерик Хо не впервые задумался, не допустил ли он стратегического просчёта при выборе компании.

– Ты ведь больше не в Риджентс-Парке, – сказал Шон Донован.

Вопросом это не было, поэтому Кэтрин не стала отвечать. Вместо этого она сказала: – Я рада, что ты на свободе, Шон. Надеюсь, жизнь у тебя теперь получше.

– Много воды утекло с тех пор.

Но произнёс он это с таким видом, будто частенько стоит на мостах, дожидаясь, когда мимо проплывут трупы его врагов.

Они подходили к перекрёстку, где выстроились небольшие очереди машин – главным образом такси. В окнах паба на противоположной стороне она видела головы людей, которые беседовали и смеялись. Не место для настоящих любителей выпить – обычная забегаловка. Кэтрин остро ощущала присутствие Шона Донована рядом, его плотное солдатское тело. Ему было уже далеко за пятьдесят, но физической силы не убавилось. В тюрьме он наверняка не вылезал из спортзала. А в камере отжимался, качал пресс, делал все эти упражнения, от которых мышцы остаются крепкими.

Мимо прогрохотала вереница автобусов. Она дождалась, пока шум утихнет, и сказала: – Мне пора, Шон.

– Даже на бокал не уговорю?

– Я больше не пью.

Он тихонько присвистнул. – Вот уж действительно суровый срок...

– Справляюсь как-то.

И да и нет. Обычно – да. Но случались трудные часы, ранними летними вечерами или поздними зимними ночами, когда она уже чувствовала себя пьяной, словно незаметно сорвалась, проснулась посреди старой жизни и снова занималась тем же самым. Пила. А дальше началось бы разрушение, которому могло не оказаться конца.

Ещё одна рюмка означала не просто срыв. Она означала превращение в человека, которым Кэтрин поклялась больше никогда не быть.

– Тогда чашку кофе.

– Не могу.

– Господи, Кэтрин. Сколько лет уже прошло? А ведь мы были... близки.

Об этом ей думать не хотелось.

– Шон, я всё ещё работаю в Службе. Меня не должны видеть с тобой. Я не могу так рисковать.

Она пожалела о последних словах, едва они сорвались с губ.

– Рисковать, значит? С кем поведёшься, от того и наберёшься?

– Я вовсе не это хотела сказать. Просто я действительно не могу с тобой встречаться. Проводить вместе время. Не из-за... твоих неприятностей. А из-за того, кто я. Чем я занимаюсь.

– «Твоих неприятностей». – Он рассмеялся и покачал головой. – Прямо как моя покойная матушка, царствие ей небесное. «Твои неприятности» – так она говорила и безутешной вдове, и раскапризничавшемуся ребёнку. Не любила вдаваться в различия.

Опять это слово. Различия.

– Рада видеть, что у тебя всё хорошо, Шон.

– Ты и сама прекрасно выглядишь, Кэтрин.

Возможно, об их состоянии лучше всего свидетельствовало то, что каждый счёл нужным уверить другого в его пригодности к дальнейшей эксплуатации.

– Ну тогда прощай.

Светофор разрешал переход, и она сразу пересекла улицу. На другой стороне Кэтрин не оглянулась, но знала: обернись она – и увидит, как Шон смотрит ей вслед. На таком расстоянии цвет его глаз не разобрать, однако она была уверена, что они остались грозовыми, какими бывали в самые мрачные его минуты.

– Похоже, тебе не помешает компания.

Луиза не ответила.

Не смутившись, мужчина пристроился на соседнем табурете. Отражение в зеркале подсказало ей, что он вполне ничего: лет тридцать пять, выглядит отлично; костюм угольного цвета, сшитый на заказ, галстук с замысловатым сине-золотым узором, нарочито ослабленный – дескать, внутри живёт свободная душа. Очки в тонкой чёрной оправе. Луиза готова была поставить на кон следующую водку с лаймом, что стёкла в них простые, без диоптрий. Модный ботаник. Но поворачиваться, чтобы проверить, не стала.

– Ты ведь сидишь здесь уже тридцать семь минут и ни разу не посмотрела на дверь.

Он выдержал паузу, давая ей оценить изящество точного числа и остроту наблюдения. Тридцать семь минут, и никого не ждёт. Без сомнения, он посчитал и её напитки: она уже допивала третий.

А теперь – смешок.

– Так ты из молчунов. Здесь такие редко попадаются.

«Здесь» означало южнее Темзы, хотя недостаточно далеко на юг, чтобы исчезли костюмы на заказ и дорогие галстуки. Отсюда было недалеко на автобусе до её квартиры-студии. С наступлением жары, когда улицы пропитались запахом асфальта и поджаренной пыли, квартира казалась ещё теснее прежнего, будто сжималась от духоты. Всё там словно пульсировало. Всякий раз, возвращаясь домой, Луиза с новой силой понимала: ей хотелось бы быть где угодно, только не там.

– Но знаешь что? Красивая женщина, вся такая загадочная, молчаливая – для парня вроде меня это прямое приглашение. Можно показать себя. Так что вот как сделаем: когда захочешь вставить словечко – милости прошу. Или просто улыбайся и кивай. Я и так счастлив любоваться видом.

Дома она успела принять душ и переодеться. Теперь на ней были джинсовая рубашка с закатанными рукавами, узкие чёрные джинсы и золотистые сандалии. Светлые пряди в волосах появились недавно, как и кроваво-красный лак на ногтях ног. Незнакомец был не совсем неправ. Луиза не считала себя красивой женщиной. Зато была уверена, что выглядит как красивая женщина.

Да и вообще: жаркий августовский вечер, холодные напитки на стойке. В подходящей обстановке любой покажется красавцем.

Она подняла бокал, и кубики льда тихо зазвенели, обещая что-то прекрасное.

– Ну, я работаю в сфере решений. Клиенты в основном импортом-экспортом занимаются. И вот сегодня утром мне на стол свалилась такая жопа: из Манилы плывёт партия навороченных планшетов на два с половиной миллиона, а документы какие-то криворукие уроды так напортачили...

Он болтал без умолку. Выпивку предложить не удосужился – собирался подгадать так, чтобы его собственный бокал опустел чуть раньше её, потом поднять палец, подозвать девушку за стойкой, заказать водку с лаймом, побольше льда, и продолжить рассказ, не привлекая внимания к только что совершённому маленькому чуду.

Именно так – или почти так – всё происходило каждый раз.

Луиза провела пальцем по краю бокала, затем убрала за ухо прядь волос. Мужчина всё говорил. Не оборачиваясь, она знала, что его приятели сидят за столиком у входа, следят за признаками успеха или неудачи и готовы посмеяться при любом исходе. Наверняка тоже трудятся в «сфере решений». Должность, должно быть, очень удобная: можно заниматься чем угодно, если не слишком разборчиво относиться к проблемам, которые приходится решать.

Собственные проблемы Луизы – то, чем она занималась сегодня и каждый рабочий день последних двух месяцев, – состояли в сравнении двух переписей населения, за 2001 и 2011 годы. Город – Лидс, возрастная группа – от восемнадцати до двадцати четырёх. Ей требовалось найти тех, кто куда-то исчез или, напротив, возник словно из воздуха.

– Какая-нибудь определённая языковая группа? – спросила она тогда.

– Этническое профилирование – нравственное уродство, – наставительно произнёс Лэм. – Думал, это всем известно. Но да, в основном интересуют верблюжатники.

Люди, пропавшие без следа, и люди, появившиеся из ниоткуда. Разумеется, таких были сотни, и для большинства имелись железобетонные объяснения; вероятно, для большей части остальных тоже, но попробуй ещё до них докопайся. Непосредственно к проверяемым обращаться было нельзя, приходилось идти в обход: пособия, регистрация автомобилей, коммунальные службы, медицинские реестры, следы в интернете – всё, что оставляет бумажный хвост или хотя бы намёк на присутствие. И бла-бла-бла. Она не столько искала иголку в стоге сена, сколько перекладывала весь стог по соломинке, измеряла каждую по длине и толщине, раскладывала их так, чтобы все смотрели в одну сторону... Как же она завидовала людям из «сферы решений». Её нынешнее задание, казалось, целиком сводилось к изготовлению никому не нужных проблем.

Впрочем, именно в этом и состоял замысел. Никто не выходил из Слау-башни вечером с ощущением, что внёс вклад в безопасность страны. Выходили оттуда с чувством, будто мозги пропустили через соковыжималку. Луизе снилось, что она застряла внутри телефонного справочника. Ошибка, отправившая её к слабакам, была серьёзной: проваленная операция наблюдения, из-за которой на улицы попало множество единиц оружия. Но ведь наказания с неё уже хватит? Нет, в этом-то и состоял смысл: никакого наказания не могло быть достаточно. Она сама могла назначить себе срок, сама его отбыть и уйти, когда захочет. Именно этого от неё и добивались – чтобы сдалась и ушла. Вот почему она, как и все остальные, ни за что бы этого не сделала. Что-то по этому поводу говорил Мин... Нет, о Мине лучше не думать. Как бы то ни было, без всяких обсуждений Луиза знала: остальные чувствуют то же самое. За исключением Родерика Хо. Тот был слишком большим мудаком, чтобы понять, что его наказывают; учитывая, что наказывали его именно за то, что он мудак, ситуация выглядела вполне справедливой.

А её собственные мозги тем временем всё ещё казались пропущенными через соковыжималку.

Мужчина продолжал говорить и, возможно, уже подбирался к кульминации истории. Луиза была совершенно уверена: чем бы эта кульминация ни оказалась, слышать её она не желает. Не поворачиваясь, она положила ладонь ему на запястье. Словно нажала кнопку на пульте: рассказ оборвался на полуслове.

– Я выпью ещё две таких, – сказала она. – Если к тому времени ты всё ещё будешь здесь, поеду с тобой домой. Но пока заткнись, ладно? Ни слова. Нарушишь – сделка отменяется.

Он оказался умнее, чем успел показать. Молча подозвал барменшу, указал на бокал Луизы и поднял два пальца.

Луиза мысленно выключила его и занялась своим напитком.

Пристрелите меня прямо сейчас, снова подумал Маркус. На этот раз про себя.

Ширли вовсю развлекалась, представляя, будто Хо рассчитывает завоевать Луизу. – Это бесподобно. У нас есть доска объявлений? Без неё точно не обойтись. – Она сложила пальцы решёткой. – Хештег «самецвиллюзиях».

Бар находился по ту сторону Барбикан-центра. Хо думал, что Маркус предложил это место потому, что сам постоянно здесь зависает с приятелями. В действительности Маркус ни разу прежде сюда не заходил и выбрал бар как раз поэтому. Он готов был поставить деньги на то, что ни один его настоящий друг даже случайно здесь не окажется. А значит, риск встретить знакомых в компании Родерика Хо сводился к минимуму.

Впрочем, именно привычка ставить деньги и привела его туда, где он теперь оказался. Делать новые ставки было бы не слишком разумно.

На стене висел огромный телевизор с непрерывной лентой новостей. Бегущая строка с экстренными сообщениями мелькала слишком быстро, чтобы за ней успевать, зато лицо на экране не узнать было невозможно: синий костюм, жёлтый галстук, художественно растрёпанная копна волос и надменно-аристократическая ухмылка, за которой скрывалось столько корысти, что даже акула почувствовала бы неловкость. Не заметить этого мог только идиот. Или избиратель. Новый министр внутренних дел – стало быть, новый начальник Маркуса, Ширли и Хо. Питеру Джадду, правда, до такого родства не было дела: чтобы заслужить его внимание, следовало состоять в королевской семье, вести телешоу или обладать увеличенной хирургическим путём грудью («по слухам»). Занимая промежуточную нишу между политическим хищником и медийной проституткой, он давно прошёл путь от охотника за знаменитостями до знаменитости, за которой охотились сами. Народное обожание он завоёвывал шутовскими выходками, а политический вес наращивал по одобренному Голливудом правилу: держи врагов поближе. Как способ его обуздать это имело смысл, однако старожилы Вестминстера сходились на том, что Джадд представлял бы для премьер-министра не большую угрозу, даже окажись на скамьях оппозиции. Впрочем, будь у оппозиции хоть какие-то шансы победить на ближайших выборах, он, несомненно, уже сидел бы там.