Текст книги "Настоящие тигры (ЛП)"

Автор книги: Мик Геррон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)

Если воспользоваться чужой характеристикой: отвратительный тип.

Если придумать собственную: – Беложопый придурок, – пробормотал Маркус.

– Язык ненависти, – предупредила Ширли.

– Ещё какой язык ненависти. Я его, блядь, ненавижу.

Ширли покосилась на телевизор, пожала плечами и сказала: – А я думала, ты верный сторонник партии.

– Я-то верный. А он – нет.

Хо переводил взгляд с одного на другую, точно окончательно потерял нить разговора.

Ширли снова занялась им. – И давно тебе в голову пришла эта безумная мысль, будто у тебя есть шанс с Луизой?

– Я умею читать знаки, – ответил Хо.

– Ты и надпись «Добро пожаловать» на дверном коврике не осилишь. А женщину, значит, читать умеешь?

Хо пожал плечами. – Сучка созрела. Сучка готова.

Ширли хлестнула его тыльной стороной ладони по лицу. Очки улетели в сторону.

– Что ж, следующий круг за мой счёт, – сказал Маркус.

* * *

Свой или чужой?

Никуда от этого не денешься: всякий человек из того периода её жизни был врагом.

Кэтрин жила в Сент-Джонс-Вуде, но домой пока не собиралась. Пустить преследователя по ложному следу она умела почти инстинктивно: алкоголики поневоле учатся притворяться. Поэтому она пошла на север, приблизительно в сторону Энджела, с видом женщины, у которой есть цель, но нет причин спешить. Все встречные были лет на тридцать моложе неё и носили примерно столько одежды, сколько у неё прикрывало одни только руки. Некоторые изумлённо косились на неё, поражённые то одним, то другим обстоятельством, однако Кэтрин это не тревожило. Деление на своих и чужих охватывало далеко не все случаи. Эти прохожие не были ни теми ни другими, а её мысли занимало совсем другое.

Шон Донован был врагом, потому что всякий человек из того периода её жизни был врагом. При этом, если верить памяти Кэтрин, он был порядочным человеком. Военным. Хотя здесь имелась некоторая ошибка во времени глагола: Шон Донован был военным, но теперь, как всем было доподлинно известно, перестал им быть – и расстался со службой отнюдь не с честью. И всё же точнее слова Кэтрин подобрать не могла. Достаточно на него взглянуть. Теперь ему было около пятидесяти пяти; по-хорошему сейчас он должен был принимать рапорты на плацу, а чиновники из Уайтхолла – прислушиваться к его мнению. Нетрудно было представить его перед телекамерами, объясняющим необходимость очередной военной операции. Но последний раз перед камерами он оказался, когда его в наручниках выводили из военного трибунала: виновен в причинении смерти вследствие опасного вождения, пять лет заключения.

Для Кэтрин тогда это было лишь известие в газете, а не личный удар. К тому времени она уже бросила пить, и одним из условий трезвости стал отказ от прежних знакомств. В частности – от мужчин, а Шон Донован был одним из них. Не самым важным, впрочем и не менее важным, чем любой другой из той поры. Список был длинный.

Она перешла дорогу. У неё слегка закружилась голова – не от самого перехода, а оттого, что пришлось вынырнуть из воспоминаний и сосредоточиться на движении. Заглядывать в прошлое требовало усилий. И удовольствия не доставляло. Почему-то перед мысленным взором всплыл Джексон Лэм, затворник своего сумрачного кабинета, но образ быстро исчез. Оказавшись на другой стороне, она рискнула оглянуться. Шон Донован за ней не шёл. Она, впрочем, этого и не ожидала. Точнее, уж точно не рассчитывала, что, если он следит, ей удастся его заметить.

Он принадлежал её прошлому, но, кроме этого, она почти ничего не могла о нём сказать. О том, как они занимались любовью – если позволительно так это назвать, – Кэтрин не помнила вовсе. В те времена после двух стаканов её ближайшее будущее превращалось в чистую доску, с которой любое написанное стиралось едва успев появиться. Он мог сочинять для неё сонеты или переписывать оперные арии, но для неё всё было бы одинаково. Она, однако, знала, что ничего подобного не происходило. Как всегда, это был секс без обязательств: тогда годился любой, лишь бы было за кого держаться, сползая во тьму. Стихи и опера не требовались. С этой задачей прекрасно справлялась бутылка.

И всё же, хотя многих из тех мужчин она забыла – некоторых почти не замечала даже в те минуты, когда они находились внутри неё, – Шон Донован хотя бы пару раз оставался до утра. Сам любитель выпить, он оказывал ей лживую любезность, притворяясь, будто они оба одинаково перебрали. «Господи, как же башка раскалывается. Вчера знатно погуляли». Только там, где у неё зиял провал в памяти, у него была просто шумная ночь. Она охотно подыгрывала – в те годы она вообще всегда была на всё согласна. А если бы всё сложилось иначе, подумала теперь Кэтрин, если бы она тогда оставалась трезвой, был ли у них шанс? Ответить на это было невозможно.

До станции метро оставалось недалеко. Оттуда она поедет домой, но сначала достала мобильник и набрала номер. На том конце сразу включилась голосовая почта. Сообщения она не оставила.

Сунув телефон в сумку, она продолжила путь.

В сотне ярдов позади неё на холостом ходу стоял чёрный фургон.

Ширли смотрела, как Родерик Хо шарит по полу в поисках очков, и размышляла, правильно ли сделала, что влепила ему пощёчину. Удар тыльной стороной ладони давал преимущество внезапности, тут не поспоришь. Но стоило приложить чуть больше старания и сжать кулак, можно было сломать мерзкому засранцу нос. Даже предварительно письменно предупредив его о своих намерениях – если бы ей того захотелось. Предупреждение не помогло бы Хо приготовиться к защите. Он просто получил бы в нос, предварительно успев как следует поволноваться.

Несколько тревожило лишь то, что происшествие её нисколько не успокоило.

По всем правилам физическая разрядка должна открывать клапан: выбрасываются эндорфины, и после этого наступает сладкая эйфория, нечто среднее между приятной ломотой и лаской. Значит, сейчас Ширли следовало с широкой улыбкой наблюдать за неуклюжими попытками Хо подобрать очки и, достигнув душевного равновесия, даже предложить ему помощь, хотя неблагодарный мелкий гад всё равно бы не оценил. Вместо этого она оставалась натянута, как струна, и ей хотелось врезать ему ещё раз. Не то чтобы это исключалось – конечно нет, – но остаток вечера мог от этого слегка пострадать.

Маркуса за столом не было. Наверное, пошёл в туалет, если только не сбежал через боковую дверь. Искушение, безусловно, велико, но при нынешнем положении вещей он не посмел бы.

Утром он сказал ей: – Знаешь, чем эта мелкая дрянь занимается?

Мелких дряней вокруг водилось немало, но первое место в списке неизменно занимал Родерик Хо.

– Киберсталкингом в отношении тебя?

– Ну надо же. Кроме этого.

– Настучал на тебя?

– Пока нет. Но обещает.

– Сволочь.

– Ты ещё не всё слышала. Угадай, что он просит за молчание.

Теперь Ширли думала, что, возможно, не стоило смеяться, когда Маркус ей ответил.

– Вечер в пабе? И всё?

– Я бы лучше ему наличными заплатил.

– Ой, это шикарно. Записывай подробности. Я потом захочу услышать всё.

– Без проблем. Ты тоже идёшь.

– Размечтался.

– Потому что, если останемся вдвоём с Хо, мало ли куда разговор зайдёт. Спорт, политика – это мы быстро обсудим. Потом можем и о коллегах поболтать. Например, кто смывается с работы раньше времени, думая, что никто не заметит, а кто оставляет в раковине грязные кружки.

– Захватывающе.

– А кто кокаин нюхает.

Ширли выронила ручку. – Ты не посмеешь.

– У меня и случая не будет. Если ты пойдёшь с нами.

– Это шантаж.

– Что поделать? Учусь у мастера.

И вот они здесь. Оба. Терпят общество Родерика Хо, человека с интернетом вместо мозгов. Неудивительно, что Ширли чувствовала себя...

Но слово «зажатой» употреблять не хотелось.

На прошлой неделе Ширли была у стоматолога. Листая в приёмной журнал о правильной жизни, она наткнулась на один из тех тестов с самодиагностикой: «Насколько вы зажаты?» – и начала мысленно отмечать ответы. «Вас раздражают люди, лезущие без очереди, даже если вы никуда не спешите?» Разумеется. Это же вопрос принципа, верно? Но следующие вопросы, казалось, сочиняли специально, чтобы её взбесить. «Вы узнаёте, что ваш партнёр встретился выпить со своей бывшей или бывшим – „вспомнить былое“...» Дальше можно было не читать. Это что, показатель «зажатости»? По мнению Ширли, такой тест просто измерял наличие здравого смысла. Она швырнула журнал в дверь, порядком напугав медсестру, которая как раз заглядывала в кабинет. А та через пять минут отомстила, слишком усердно орудуя стоматологическим ирригатором.

И да, иногда она любила нюхнуть дорожку. А кто не любит? Попробуйте сказать ей, будто Маркус ни разу не пробовал старый добрый «походный порошок». Маркус служил в тактической группе, где вышибают двери. Стоит однажды ощутить такой адреналиновый кайф, и захочется повторить, верно? Он твердил, что никогда не употреблял. Разумеется, он бы так и говорил. К тому же Ширли вовсе не сидела на коксе постоянно. Исключительно по выходным: с четверга по вторник.

Родерик Хо тяжело плюхнулся на место. Правая щека пылала красным, очки сидели криво.

– Ты за что меня так?

Она тяжело вздохнула.

– Надо было, – сказала она больше себе, чем ему, и пожелала оказаться где угодно, только не здесь.

Хотя, если подумать, она вряд ли захотела бы оказаться там, где сейчас находился Ривер Картрайт.

Ривер стоял у окна больничной палаты, которое бесполезно было пытаться открыть. Его закрасили ещё много лет назад, когда у Национальной службы здравоохранения иногда находились деньги хотя бы на ведро краски. Но даже если бы окно открывалось, внутрь вполз бы воздух густой, как суп, солёный на вкус, от которого першит в горле и хочется воды. Он постучал по стеклу и посмотрел вниз, на крытую галерею. Стук ненадолго вклинился в пиканье одного из аппаратов возле кровати, на которой лежал человек, постепенно словно уменьшающийся в размерах и уже много месяцев оказывающий на окружающий мир не больше влияния, чем оказывал сейчас.

– Ты, наверное, думаешь, чем я занимался, – сказал Ривер. – Пока ты тут прохлаждался.

На прикроватной полке стоял вентилятор, но ленточка, привязанная к его решётке, едва шевелилась, выдавая полное бессилие устройства. Ривер не раз пытался его починить: включал и выключал тумблер. На этом его навыки домашнего мастера исчерпывались. Он подвинул стул для посетителей чуть ближе к слабому потоку воздуха и тяжело на него опустился.

– А дела у меня невероятно увлекательные.

Фигура на кровати не ответила – ничего удивительного. Ривер уже трижды сидел здесь, иногда молча, иногда ведя односторонние беседы, и никаких признаков, что больной замечает его присутствие, не было. Да и присутствует ли здесь сам пациент, оставалось вопросом: тело лежало на месте, но где блуждал разум? По коридорам прерванной жизни или в кошмаре собственного производства, в сюрреалистическом мире Дали с двуликими шакалами и многоголовыми змеями?

– Это ещё до твоих времён. И до моих тоже. В восемьдесят первом госслужащие бастовали. Несколько месяцев подряд. Представляешь, сколько бумаг накопилось? Каждый документ надо оформлять в трёх экземплярах, а недели двадцать с лишним вообще никто ничего не делает... Когда бастуют пожарные, зовут армию. А кого приглашать, когда ручки откладывают канцелярские крысы?

Ривер и сам был такой крысой. Кто бы выполнял его работу, если бы он исчез? Перед ним внезапно возникла неприятная картина: собственный призрак летает по Слау-башне, перебирая бесконечные невыполненные задания.

– Короче. Догадываешься, к чему я клоню? Погоди минутку, вспомни, как устроены мозги Джексона Лэма, и поймёшь. Он обожает придумывать задания, которые не только скучны и не только бессмысленны. Которые заставляют месяцами ползать по спискам имён и дат, выискивая отклонения, о существовании которых ты не знаешь, потому что и не представляешь, какими они должны быть... То есть всё это предназначено не просто для того, чтобы довести тебя до одеревенения от тоски, а чтобы убивать душу, по одному вопящему пикселю за раз... Знаешь, что самое страшное? Совсем уж самое страшное?

Ответа он не ждал. И не дождался.

– Самое страшное – крохотная, бесконечно малая, но всё-таки возможная вероятность, что Лэм действительно на что-то наткнулся. Что если всё сделать правильно, перевернуть каждый камень, можно найти нечто, что очень не хочет быть найденным. А ведь именно этим нам и полагается заниматься, верно? Нам, работающим в... разведке.

В разведку Ривер поступил совсем молодым, пойдя по стопам деда. Дэвид Картрайт был легендой Службы. Ривер стал её посмешищем после того, как во время учебной операции устроил коллапс на Кингс-Кросс в час пик, за что и был сослан в Слау-башню. Настоящий пуант заключался в том, что его подставили. Но эту часть шутки почти никто не слышал. И сам Ривер над ней не смеялся.

– Паспортная служба, – наконец произнёс он. – Огромная очередь заявлений на паспорта, сотни штук проштамповали чуть ли не не глядя, когда чиновники вернулись на работу. А что, если кто-нибудь заранее догадался, к чему всё идёт? Может, тогда был настоящий сезон распродаж поддельных личностей. И какая фальшивая личность лучше той, что подтверждена настоящим британским паспортом? С тех пор его столько раз продлевали – комар носа не подточит.

Аппараты тарахтели и жужжали, мигали и попискивали, но фигура на кровати не шевелилась и молчала.

– Иногда мне кажется, что лучше бы я лежал на твоём месте, – сказал Ривер.

Но почти наверняка он так не думал.

Фургона Кэтрин не увидела. Зато возле входа в метро заметила солдата.

Он был в штатском, иначе она бы и не взглянула второй раз: военных в Лондоне хватало. Но в его осанке читалась настороженность человека, побывавшего на враждебной территории; сдержанная готовность. За один вечер она встретила уже двух таких, и последние сомнения насчёт случайных совпадений рассеялись. В руках он держал свёрнутую газету, просто чтобы было чем занять пальцы. Он не столько караулил, сколько впитывал всё происходящее: отмечал движения, высматривал отклонения от обычного порядка. Нет, поправила она себя. Высматривал её.

Значит, он уже заметил Кэтрин. А если не успел, то заметил сейчас: она резко развернулась на сто восемьдесят градусов. Плохая конспирация, но она никогда не была уличным агентом, никогда не ходила на задания; ближе всего к операции подошла, когда ей удаляли миндалины. Или это паранойя? Стоило прошлому вернуться, стоило почувствовать себя «сухой пьяницей», и всякое могло случиться...

Она не оглядывалась, смотрела только на тротуар перед собой. Мимо проехал чёрный фургон; пришлось посторониться, пропуская компанию подростков, но она продолжала идти. Впереди была остановка, и, если повезёт, автобус подойдёт как раз к её приходу. В автобусе она снова позвонит Лэму. Если автобус придёт.

Улицы вовсе не были пусты. Одни прохожие в офисной одежде, другие в майках и шортах; магазины ещё работали, хотя банки, букмекерские конторы и подобные заведения уже закрылись. Двери пабов и баров стояли настежь, выпуская наружу жару вперемешку с музыкой и голосами. Неподалёку был канал. В такие летние вечера молодёжь стекалась к воде, устраивала на скамейках пикники с вином или расстилала пледы на траве, чтобы лежать и сонно переписываться друг с другом. И всё, что Кэтрин требовалось, – повысить голос. Крикнуть о помощи...

И чего она добьётся? Вокруг неё образуется пустой круг. Женщина, у которой в жару случился нервный срыв. Лучше держаться подальше.

Она рискнула оглянуться. Автобуса не было. Преследователей тоже. Солдат, если это действительно был солдат, исчез из виду, как и Шон Донован.

На остановке она замерла. Следующий автобус повезёт её назад, в ту сторону, откуда она пришла, высадит напротив Слау-башни – словно вечер перемотают обратно, к минуте, когда она вышла из заднего переулка. Тогда ничего этого как будто не случится, и утром она вспомнит происшествие как незначительный приступ, одну из тех ухабин на дороге, которые человек, бросивший пить, учится преодолевать. На перекрёстке сменился свет, поток машин двинулся в её сторону. Кэтрин надеялась увидеть автобус, однако самым большим автомобилем оказался чёрный фургон – тот самый, который только что ехал в противоположную сторону. Она покинула остановку, чувствуя, как забилось сердце. Один солдат, второй; фургон, появляющийся снова и снова. Кое-что действительно может отозваться эхом из пьяного прошлого. А кое-что – нет.

С какой стати кому-то вообще за ней охотиться?

С этим вопросом можно разобраться позже. Сейчас нужно было спрятаться.

Пока приближающиеся машины не доехали до неё, она метнулась через дорогу.

По пути к стойке Маркус заглянул в мужской туалет, рассчитывая хотя бы пару минут побыть один. Обнаружив свободную кабинку, занял её и задумался, во что превратилась его жизнь. В последнее время – безусловно, с момента ссылки в Слау-башню, но особенно в последние два месяца – всё катилось в унитаз. Неудивительно, что здесь он чувствовал себя спокойнее, чем за дверью.

В прежние времена, когда всё было как положено, один из инструкторов по боевой подготовке внушил Маркусу правило: главное – контроль. Контролируй обстановку, контролируй противника. И прежде всего контролируй себя. Маркус понял это, во всяком случае ему так показалось, с первого раза, но вскоре обнаружил, что ему прочли лишь самую простую версию. Контроль – это не просто держать себя в руках. Это наглухо заколотить крышку. Превратить себя в один из тех складных армейских инструментов, которые в закрытом виде – сплошная рукоятка, ни лезвия, ни острия, и раскрываются только по необходимости.

Однако у подготовки есть особенность – и Маркус заметил это далеко не первым: она набивает тебя навыками, которые так и остаются невостребованными. Например, его учили двое суток безвылазно прятаться под лесной подстилкой. С тех пор это ни разу не понадобилось. Он вышиб несколько дверей, а не так давно уложил аккуратный плотный круг пуль в тело человека, но по большей части служба не предъявляла особых требований. А теперь – Слау-башня, где всякая прежняя амбиция подвергалась медленному удушению... Только привычка к самоконтролю и позволяла сохранить рассудок. Каждый день Маркус загонял себя в рамки, делал, что велено, словно в конце концов за это могут вознаградить. И хотя Кэтрин Стэндиш с самого начала предупреждала: любой слабак знает, что дороги назад нет, кроме той маленькой частички каждого слабака, которая думает: «Разве что для меня сделают исключение...»

И, разумеется, с контролем была связана его страсть к игре. Отдать контроль – вот что его заводило. Сколько ни убеждай себя, будто соблюдаешь равновесие, будто уступаешь власть лишь над обстоятельствами, но собой неизменно распоряжаешься сам, устанавливая границы и пределы, правда оставалась прежней: каждый раз, переступая порог казино, он шагал в неизвестность. Раньше это не имело значения. Раньше он практически не проигрывал.

Его погубили автоматы. Чёртовы автоматы с рулеткой, которые, казалось, за одну ночь появились во всех букмекерских конторах. С однорукими бандитами проблем у него не возникало – уже название всё объясняло. Ясно же: такой ограбит до нитки. А вот рулетка по какой-то необъяснимой причине притягивала, соблазняла... Начинал с нескольких монет и поражался, как близко всё время оказывался к выигрышу, так его и не получив. Добавлял ещё немного – и наконец выигрывал. Выигрыш обнулял прежние неудачи. Ты снова оказывался на исходной точке, правда уже с чуть меньшей суммой... Маркус играл в покер с профессионалами Лас-Вегаса и уходил на своих ногах; выигрывал на лошадях, которым пора было в корм для собак. И вот теперь какая-то грёбаная машина обчищала его до нитки, а он кормил её двадцатифунтовыми купюрами, словно первенца. Когда-то он хвастался, что для казино страшнее него нет клиента: игрок, который уходит по часам. «В десять выхожу, выиграл я или проиграл». Теперь каждый раз, когда он смотрел на часы, те оказывались на полчаса впереди. И всякий раз до следующей зарплаты оставалось всё дольше.

Он уже залезал в сбережения. Ловил себя на том, что изучает в метро рекламу микрозаймов под четыре тысячи процентов годовых и выше. Кэсси его убьёт. Если он сам не застрелится раньше.

Хуже всего было то, что попытки отыграться прямо в рабочее время – он заходил на сайты интернет-казино, надеясь вернуть проигранное за обедом, – заметил проклятый Родерик Хо, местный эквивалент тахографа в Слау-башне. Вот почему сегодня Маркус был вынужден изображать приятеля Хо по выпивке, имея в подмоге лишь кокаинистку Ширли Дандер. Да, туалет ему подходил идеально, но вечно сидеть здесь нельзя. Он поднялся и направился обратно в зал.

Когда он вернулся к коллегам, Ширли спрашивала у Хо, соединён ли вообще его рот с мозгом. – «Сучка»? Скажи спасибо, что я только влепила тебе пощёчину.

Хо с облегчением повернулся к Маркусу. – Ты прикинь, пёс, а?

– Ты только что назвал меня псом?

Ширли подняла ладонь, наслаждаясь тем, как Хо вздрогнул. – Следи за грёбаным языком, – предупредила она.

– Он что, правда назвал меня псом?

– По-моему, да.

Маркус снял с носа Хо очки и швырнул на пол. – Значит, я пёс? Сам ты пёс. Апорт.

Пока Хо снова ползал по полу, Маркус спросил Ширли: – Не знал, что вы с Луизой так близки.

– Мы и не близки. Но я бы даже козу с Хо не свела.

– Женская солидарность – страшная сила.

– Ещё бы.

Они чокнулись.

Когда Хо снова сел, он придерживал очки двумя пальцами. – ...А это ты за что?

Маркус покачал головой. – Не могу поверить, что ты назвал меня псом.

Хо метнул взгляд на Ширли и сказал: – Ты забыл условия нашего, э-э, соглашения?

Маркус выдохнул носом – почти фыркнул. – Ладно. Слушай сюда. Условия меняются. Теперь договор такой: хоть слово кому-нибудь о тех сайтах с казино – и я переломаю каждую кость в твоём трусливом тельце.

– Я не трус.

– Сосредоточься на переломанных костях. Всё ясно?

– Я не трус.

– Зато кости у тебя будут переломаны.

– Кости будут переломаны. Но я не трус.

– Удивительно странно ты проводишь свои границы. И знаешь, в чём твоя проблема? – Маркус входил во вкус. – Ты вообще ничего не делаешь. Сидишь в своём кабинете и ковыряешься в компьютерах, как... как... как грёбаный эльф. День за днём пережёвываешь тонны бесполезной информации, лишь бы угодить проклятому Джексону Лэму.

– Ты тоже.

– Да, но я это ненавижу.

– Но всё равно занимаешься.

Ширли покачала головой.

Маркус пояснил: – Ты задрот, Хо. И больше никто. И никогда никем другим не станешь. Женщина вроде Луизы на тебя даже второй раз не взглянет. И никакая другая не взглянет, пока ты не покажешь кредитку. А у меня такой проблемы нет. Знаешь почему? Потому что прежде, чем застрять в этом дерьме, я занимался другим дерьмом. Настоящим. А ты всю жизнь только и делал, что эту хрень, и тебе она нравится.

– Так что ты хочешь сказать? – спросил Хо.

– Дай бог мне сил... Сделай хоть что-нибудь! Вот что я хочу сказать. Хочешь оставить след, произвести на людей впечатление – действуй. Неважно как. Главное, чтобы ты не сидел перед монитором и не перемалывал эти... данные.

Если бы последнее слово обозначало какую-нибудь телесную жидкость, а не информацию, Маркус вряд ли мог бы произнести его с большим отвращением.

Он поднялся. – Всё, я пошёл. Про кости не забывай. Если ничего другого не запомнишь, запомни это: переломанные кости.

– А мы разве не собирались взять ещё по кружке?

Ширли снова изобразила пальцами решётку. – Хештег «непонялнамёка».

– Прекрати, – сказал Маркус. Он посмотрел на недопитое пиво, пожал плечами и направился к выходу.

Ширли перегнулась через стол, осторожно сняла с Хо очки, сложила дужки и опустила их в маркусов «Гиннесс». – Вот, – сказала она.

Хо открыл рот, собираясь что-то возразить, но благоразумно передумал.

По другую сторону улицы шла стройка – как, казалось, и повсюду вокруг. Старое офисное здание уже снесли, новое когда-нибудь построят. Пока же пустырь отгородили щитами, чтобы кто-нибудь ненароком не заметил: оказывается, не на каждом клочке земли обязательно должно стоять здание. Кэтрин торопливо миновала ограждение, и пряжки на туфлях дробно постукивали по тротуару. Идущий навстречу мужчина посмотрел на неё встревоженно, но что его смутило – её скорость или одежда, – было не определить.

В этих местах она ориентировалась лишь приблизительно, но знала: если свернуть направо, скоро выйдешь на большую дорогу к Кингс-Кросс. А в другую сторону начинался один из тех уголков, которыми славится Лондон, – небольшие островки истории, почти не потревоженные современностью. Здесь уцелели георгианские площади, многие полностью, у некоторых отсутствовала одна сторона – последствие войны или нового строительства. Вдоль бордюров стояли припаркованные машины. Кэтрин вдруг подумала – и это показалось ей наблюдением постороннего человека, – каким спокойным может выглядеть Лондон под правильным углом и при правильном освещении.

На оживлённой магистрали громкие крики вызвали бы суматоху, а суматоха играет на руку врагу. Здесь, вдали от стремительного пульса движения, можно было постучать в чужую дверь и попросить убежища... Она рискнула оглянуться. Чёрного фургона не было – из-за разделительной полосы ему пришлось бы проехать немало, прежде чем развернуться. Но кто-то находился шагах в ста ярдах позади. Или только что находился: стоило ей повернуться, как силуэт растаял в вечерней жаре, превратившись в проделку подсознания.

Или это всё-таки был человек, нырнувший за припаркованную машину.

Возможно, всё происходящее – всего лишь жаркий сон. Паранойя, вечная спутница трезвого алкоголика, расцветшая под знойным вечерним небом. Но происходящее ощущалось настоящим. Сначала Шон, потом другой солдат, фургон, сделавший круг, словно собиравшийся подобрать её. Внутри Кэтрин поднималась паника, хотя заметить её сумел бы разве что профессионал. Со стороны она выглядела слегка рассеянной, не более. В Слау-башне этого хватило бы, чтобы поднять баррикады; на улице никто и внимания не обратит.

Кэтрин была уверена, что за ней следят и что преследователь спрятался за машиной.

И ещё она была уверена: чёрный фургон вот-вот появится снова. По непонятной причине он охотился именно за ней. Шон Донован указал на неё группе наблюдателей, те стягивались вокруг и скоро нападут.

Она шла всё быстрее, нашарила телефон, ещё раз набрала Лэма – и снова сразу попала на голосовую почту. Отключившись, опять подумала, не постучать ли в чужую дверь. Но что дальше? Она прекрасно знала: Ширли Дандер зовёт её Безумной Гувернанткой. Довольно рискованно издеваться над чужой внешностью, когда сама ростом всего пять футов два дюйма и носишь стрижку под машинку, но факт оставался фактом: одежду, в которой Кэтрин чувствовала себя удобно, окружающие считали эксцентричной. Вы впустили бы такую женщину в свой дом? Кроме того, чтобы постучать, пришлось бы остановиться, а безопаснее всего казалось не прекращать движения. Лэм, подумала она, шёл бы дальше. Не нынешний Лэм, а прежний, из той жизни, которая и сделала его сегодняшним Лэмом.

Она поспешила через площадь и вышла на соседнюю улицу с одинаковыми домами. Зажигались фонари; жара меняла характер и теперь поднималась от раскалённого асфальта, а не давила сверху, с неба. Ночь облегчения не принесёт. Но Кэтрин надеялась встретить её дома, за запертой дверью, и недоумевать, какое кратковременное безумие охватило её на залитых солнцем улицах.

На этой улице стояло тридцать домов, а заканчивалась она ещё одной площадью. На следующем перекрёстке Кэтрин вернётся к магистрали, сядет в автобус и снова окажется внутри транспортной сети, связывающей Лондон воедино, когда она не парализует его окончательно. Ещё один взгляд назад. Никого. Силуэт, спрятавшийся за машиной, был всего лишь скользнувшей тенью. Два чёрных фургона за вечер вполне укладываются в обычную статистику. Мимо медленно проехала машина, подыскивая место для парковки, и свернула за угол. Как только она скрылась, на улицу вывернул чёрный фургон. Кэтрин резко повернулась – и Шон Донован подхватил её на руки, точно сказочный герой, одним объятием прижав к себе и зажав ей рот. Фургон притормозил, задние двери распахнулись. Донован шагнул внутрь с Кэтрин на руках. Двери захлопнулись, фургон умчался.

Семь секунд. Не больше.

Улицы тихо тлели, а фиолетовые сумерки наливались густой пурпурной тьмой.

По-прежнему было адски жарко, когда Джексон Лэм вышел из Слау-башни на задний двор и, шаря в кармане в поисках зажигалки, наткнулся вместо неё на мобильник. На экране светились два пропущенных звонка от Стэндиш. Пропущенных звонка. Наверняка потерялась партия канцелярских принадлежностей или опять не работает принтер. Стэндиш упорно тащила к нему такие вопросы, хотя он неоднократно разъяснял политику отдела: ему на всё это глубоко плевать. С тлеющей сигаретой в руке он побрёл по переулку, оставляя позади дымный венчик, который повис в воздухе, словно образ неприкаянного духа...

Ненадолго. Но в последние мгновения дымное облачко раздулось, будто впитало впечатления обо всех обитателях здания, согбенных горем и игровыми долгами, наркотическими привычками и самовлюблённостью. Одни изливали душу лежащим без сознания, другие ссорились по пабам, третьи искали забвения в чужих постелях, четвёртые совсем обленились, располнели и успокоились. Дым словно перебирал их всех в поисках ответа на вопрос, недавно прозвучавший далеко отсюда: кому из своих коллег вы бы доверили собственную жизнь?

Затем воздух шевельнулся, и дым исчез.