Текст книги "Настоящие тигры (ЛП)"

Автор книги: Мик Геррон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

Глава 3

Кэтрин держала запасные ключи от квартиры в спичечном коробке, приклеенном скотчем к нижней стороне письменного стола. Луиза наткнулась на этот тайник ещё в самом начале своей службы в Слау-башне. Теперь она забрала ключи и поехала на такси в Сент-Джонс-Вуд. Температура уже перевалила за двадцать градусов; солнце слепо отскакивало от стекла и металла, так что хотелось забраться в тёмную комнату, даже если и без того ничего другого не желаешь. В квартире Кэтрин она прежде не бывала. Некоторое время Луиза размышляла, что это говорит о ней самой, обо всей команде Слау-башни и о дружбе, тонкой как бумага, на которой день за днём расписываются их жизни. Но главным образом старалась не думать вовсе: просто двигаться сквозь Лондон в собственном пузыре, не сидеть за столом, не заполнять собой пустоту, оставшуюся после Мина.

Квартира находилась в доме в стиле ар-деко, отделённом от улицы аккуратно подстриженной живой изгородью. Луиза расплатилась с таксистом и сунула чек в карман. Скруглённые углы здания и окна в металлических рамах придавали ему научно-фантастический вид: когда-то именно таким представляли будущее. В облицованном плиткой, сверкающем вестибюле её сандалии громко цокали по полу, но других звуков слышно не было. Весь дом казался неправдоподобно тихим, словно без вести пропала не одна Кэтрин, а сразу несколько жильцов. Луиза охотно пожелала бы подобной участи своим соседям. В её районе неестественная тишина встречалась редко.

Кэтрин жила на последнем этаже. Луиза позвонила и выждала целую минуту, прежде чем отпереть дверь своим ключом. Войдя, окликнула Кэтрин. Тишина. Она быстро обошла комнаты, удостоверившись, что дома никого нет. Постель была застелена, но это неудивительно: одно присутствие Кэтрин делало любое помещение аккуратнее. Уж кто-кто, а она не оставила бы за собой беспорядка. В гостиной стоял стационарный телефон, но не было блокнота для сообщений; на кухонной стене висел календарь, где за весь месяц значилась лишь запись к парикмахеру через две недели. Список покупок на дверце холодильника ничего не объяснял. Стопка книг на прикроватной тумбочке – четыре одна на другой – говорила о беспокойной привычке читать сразу несколько вещей, но ни одна бумажка, служившая закладкой, не дала Луизе подсказки. Жилище не выглядело стерильным – здесь явно жили, – однако ничего не сообщало о том, куда могла подеваться хозяйка. Шкаф был полон одежды, как костюмерная из фильма Мерчанта и Айвори; в кладовке у входа стоял пустой чемодан. И ни следа вещей, которые Кэтрин обычно брала с собой: кошелька, телефона, солнечных очков, проездного. На первый взгляд выходило, что утром она встала и отправилась на работу как обычно, а что-то случилось уже по дороге. Но посудомоечная машина оказалась заполнена чистыми, сухими тарелками, давно остывшими до комнатной температуры; грязной посуды после завтрака никто не оставил. Чайник был ледяным. Либо Кэтрин ушла, не позавтракав, либо вовсе не ночевала дома.

– Гулящая девица, – пробормотала Луиза без особой уверенности.

Сама она, конечно, тоже вчера не ночевала дома. Вернулась в семь утра – как раз успела принять душ и переодеться перед работой. В прошлом году они с Мином не раз проводили вечер в баре, комментируя знакомства, завязывавшиеся вокруг них; чем позже становилось, тем отчаяннее выглядели попытки кого-нибудь подцепить. Они поздравляли друг друга с тем, что больше не участвуют в этой игре. Луиза только никогда не добавляла «навсегда»: судьба была сторожевым псом, которого лучше не дразнить. Но сколько ни опасайся сглаза, «навсегда» не случилось. Зато «всё плохо» словно поселилось у неё насовсем.

Хватит об этом. Луиза осмотрела ванную. Воздух сухой, влажных полотенец нет. Кэтрин не появлялась здесь как минимум сутки.

Она вернулась в гостиную, стараясь не сравнивать её с собственной квартиркой-студией – крошечной, перекошенной и требующей решительных мер, например поджога. Здесь всё стояло если не строго по линейке, то хотя бы там, где ему надлежало, и чувствовалось, что место каждой вещи выбрано с умыслом. Всё вполне в духе Кэтрин. Никто из «хромых коней» не удивился бы, разве что Хо, которому попросту не пришло бы в голову составлять мнение о чужом интерьере. Но это была не вся история. Здесь жила лишь Кэтрин, которую видели окружающие. Потому в шкафах не было заначки с вином, в холодильнике – крепкого спиртного, а на комоде – бутылочки хереса на всякий случай. Даже бокалов не было. Во всяком случае, настоящих. У Луизы тоже постоянно кончались бокалы, но лишь потому, что стекло бьётся, а не из желания избежать соблазна. Здесь всё было намеренно: как будто одного глотка сока – совершенно безалкогольного, но из подозрительно похожего на винный бокал – хватило бы, чтобы склонить чашу весов и отправить пьющего в лужу перед ближайшим пабом.

Тут напрашивалась очевидная мысль: Кэтрин сорвалась. Луиза знала, что та алкоголичка, хотя они никогда об этом не говорили; просто Лэм упоминал об этом достаточно часто. А уж об алкоголизме известно каждому: это не грипп. Им не переболеешь, чтобы потом забыть. Его загоняют вглубь и надеются, что он не разгорится вновь. Значит, произойти могло что угодно. По дороге домой какая-нибудь мелочь, незаметная посторонним, могла щёлкнуть в Кэтрин выключателем и направить её прямо в беспамятство. Луиза даже не исключала, что её соблазнил выпить Лэм, у которого в кабинете всегда водилось спиртное. И вот Кэтрин терзает неутолимая жажда, а весь Лондон перед ней – сплошная карта питейных заведений.

Но представить такое не получалось. Пьяная Кэтрин. Кэтрин, отключившаяся под кустом или под незнакомцем. Всё равно что финальная реплика неудачной шутки. Ведь вся её прямолинейная правильность – геометрическая упорядоченность кабинета, старомодная строгость одежды, привычка почти никогда не ругаться – вовсе не делали смешным то, что некогда она много пила. Напротив, они защищали её от возвращения к прежнему. Как и квартира: каждой вещи своё место, и каждое место занято. Даже личные стороны её публичной жизни служили прикрытием. Потому что все они, в конце концов, были агентами. Все шпионы – агенты, даже те, кто ни разу не выбирался из секретного кабинета: куницы в куртках, прослушивающие звонки в Центре правительственной связи; разведывательные ласки по ту сторону реки; любимчики судьбы в штабе на Риджентс-Парк; сами «хромые кони», медленно исчезающие под ворохами пожелтевшей бумаги. Все до единого. Ведь каждому известно, каково это – проживать девять десятых жизни под прикрытием. Ради того они и пришли в Службу: им с самого начала казалось, будто весь проклятый мир настроен враждебно. Доверять можно только тем, кто трудится с тобой бок о бок. Но и им доверять нельзя. Потому что нет друга более лживого, чем другой шпион. Он обязательно ударит в спину, подставит подножку или просто возьмёт и умрёт.

Луиза пока не знала, что из этого произошло с Кэтрин, но в запой та, по её убеждению, не ушла. Вероятно, Лэм думал так же. И всё же она достала телефон, чтобы ему сообщить. Лишней информации не бывает.

Семьдесят девять минут…

Человеку на мосту не понадобилось много времени, чтобы объяснить, чего он хочет. Он явно привык раздавать указания. Классовая привычка, подумал Ривер. Вся страна, а особенно Лондон, по-прежнему кишит такими: костюмы, которые сами научились ходить и разговаривать, раздутые собственной важностью. Каждому из них давно пора как следует врезать по рёбрам…

Под этот внутренний ритм Ривер и бежал.

Бонд спрыгнул бы с моста на проезжавший автобус или ударом ноги выбил из седла мотоциклиста и присвоил его транспорт. Борн перемещался бы по крышам машин либо перешёл в режим паркура, отскакивая от стен и мусорных контейнеров и безошибочно выбирая нужные переулки…

Ривер бросил взгляд на стоявшие неподалёку велосипеды городского проката, покачал головой и сбежал в метро.

Неподалёку от Риджентс-Парк, под недавно отремонтированным муниципальным бассейном, скрывается несколько подземных уровней, о существовании которых широкая публика не подозревает. Здесь сотрудники Службы – оперативники, кураторы и даже канцелярские работники, если того требует ежегодная аттестация, – обучаются всевозможным приёмам рукопашного боя. Отчасти для того, чтобы повысить свои шансы пережить нападение вооружённого противника, если вдруг подвернётся такой случай. Но главным образом – чтобы уметь покалечить ничего не подозревающую жертву, если предоставится удобная возможность. Ручки, кофейные чашки, очки, мелочь из кармана – любая из этих вещей способна нанести потенциальному врагу непоправимый вред.

Умение делать то же самое с подчинёнными приобретается уже на работе.

На совещании в Парке присутствовали шестеро: пятеро заместителей руководителя Службы и дама Ингрид Тирни. Но с тем же успехом четверо из них могли бы оказаться предметами мебели – как и намекало их неофициальное обозначение «вторые столы». Потому что, как на большинстве собраний с таким составом, всё сводилось к Тирни и Тавернер. Дама Ингрид почти десять лет возглавляла Службу и намеревалась продолжать, пока её не похоронят с государственными почестями или не сделают королевой. Диана Тавернер, она же «Леди Ди», занимала пост второго стола по оперативной работе и правила штабом на Риджентс-Парк, распоряжаясь жизнями полевых агентов, но при этом была вынуждена придерживать дверь перед дамой Ингрид.

Ни для кого не было секретом, что Тавернер метит в кресло начальницы. Но она была на двенадцать лет младше Тирни, и с каждым днём окно возможностей для неё сужалось.

Обсуждали ресурсы. Теперь на любом совещании обсуждали ресурсы, что бы ни значилось в повестке: ухабистая дорога бюджетной экономии расшатала подвеску Службы не меньше, чем у всех остальных. Но на этот раз вопрос стоял буквально: ресурсов в обозримом будущем станет ещё меньше, хотя в недавнем прошлом их уже стало меньше, чем прежде. Казначейство, которое никто и никогда не принял бы за воплощение эффективности, утверждало, что сокращения необходимы ради эффективности. И, что важнее, сокращения всё равно состоятся. Так что Службе лучше научиться с ними жить. Особенно теперь, после перестановок в правительстве: в министерских коридорах за разведчиков больше некому было заступиться.

Потому что их новый начальник, министр внутренних дел, оказался самым громогласным критиком Риджентс-Парк. Общепринятым объяснением этой неприязни считалось то, что несколько десятилетий назад Питеру Джадду отказали в приёме на службу. Правда, психологическое заключение тогда вышло столь уничтожающим – его словно целиком написали огромными красными буквами, – что ветераны разведки до сих пор признавали: дело обоюдоострое. С одной стороны, они расплачивались за то, что разозлили самовлюблённого социопата с семейным состоянием, жаждой власти и талантом затаивать обиды. С другой – прими тогда Джадда, и холодная война почти наверняка превратилась бы в горячую, судя по тому, как он впоследствии проявил себя на дипломатическом поприще. Но дипломатические провалы нередко приносят высокие рейтинги у публики, и звезда Джадда упрямо продолжала восходить. По крайней мере пока Службе придётся с ним мириться.

Впрочем, у всякого обоюдоострого клинка есть рукоять. Именно за неё сейчас и взялась Тирни, готовясь ударить туда, где это принесёт ей наибольшую пользу.

– Я понимаю, вам неприятно это слышать, – сказала она. – Но пришли расчёты расходов на ближайшие два квартала. Есть хорошие новости и плохие. Хорошая новость в том, что плохие новости не так плохи, как могли бы быть. Она сделала паузу. По столу, словно волна по стадиону, прокатилась череда печальных улыбок, разбившись лишь о каменный риф лица Дианы Тавернер. Ничего страшного. Дама Ингрид умела управлять аудиторией, а изолировать смутьяна – всегда удачный ход.

Она сняла очки, висевшие на цепочке у шеи, и позволила им упасть на грудь. Сегодня на ней был парик «белокурый нимб»: для тех, кто внимательно следил за дамой Ингрид, безошибочный признак серьёзных намерений. Мягкий, пушистый вид парика был призван смягчить готовящиеся удары.

– До конца финансового года набор сотрудников на вспомогательные должности прекращается. Более того, после осеннего бюджетного заявления нам, возможно, придётся расстаться с теми, кого приняли за последние два года. Знаю, знаю. Мне очень жаль. На лице у неё и вправду читалось сожаление. Ингрид Тирни обладала природным даром: недостаток привлекательности с лихвой восполняла видимостью сочувствия. – Но такова реальность, и от сопротивления ей никому не станет легче.

Первой, разумеется, проигнорировала этот совет Тавернер.

– Мне нужна административная поддержка.

– Но ты и без неё прекрасно справляешься, Диана.

– Ингрид, я трачу половину рабочего времени на поиски канцелярских принадлежностей.

– Уверена, ты преувеличиваешь.

Ингрид была уверена в обратном. Младшая помощница Тавернер некоторое время назад перевелась на другой берег реки, и вот уже десять месяцев Диана занимала две должности: была сама себе секретарём, как выразилась в служебной записке. Учитывая, что помощницы Тавернер обычно выгорали максимум за полтора года, кое-кто уже ждал, что та скоро окончательно раздвоится и слетит с катушек. Но дама Ингрид дыхание не затаивала. Если Диана Тавернер когда-нибудь и уничтожит себя, то непременно сумеет извлечь из этого выгоду.

– Диана, – сказала она. – Мы все знаем, как тебе мешало отсутствие помощника в минувшем году. Но финансовое управление считает, что лучше пойти на жертвы в кабинетах, чем рисковать сокращениями на улицах. Уверена, ты это понимаешь.

Не понять это значило бы признаться, что она предпочитает подвергнуть опасности население, лишь бы самой не варить кофе.

– И ещё кое-что, о чём я всё равно собиралась сказать. Никто не оставил без внимания, как блестяще ты работаешь в одиночку. Финансовое управление особенно высоко оценило твоё решение наших, гм, логистических затруднений с Конфиденциальным Хранилищем. Весьма впечатляюще.

Привычка дамы Ингрид произносить отдельные слова с заглавной буквы была всем хорошо знакома. Она означала, что сейчас последуют сноски.

– Для тех, кто не в курсе: решение Дианы по проблеме Информационной Перегрузки начали осуществлять в конце первого квартала. И, насколько мне известно, в твоём подразделении процесс уже завершён, верно, Диана?

Тавернер едва заметно кивнула, признавая не столько похвалу, сколько мастерство дамы Ингрид, которая так ловко её преподнесла. Хорошо сыграно. И Диана уже предчувствовала завершающий удар, который непременно последует.

Но пока ему помешал один из остальных заместителей.

– Речь о переводе оперативных архивов в другое хранилище?

– Совершенно верно, Джордж, – сладко пропела Ингрид Тирни. – Как приятно, что ты слушаешь. И, как всем известно, куда идёт оперативное управление, туда и все остальные, словно дети за Гамельнским крысоловом. Мы разошлём служебную записку, но, если вкратце, в ближайшее время горы бумаг у нас в здании превратятся, скажем так, в кротовые холмики. Что годится для оперативников, подойдёт и остальным. С операциями всегда было труднее всего. Когда операция проваливается, от неё остаётся уйма бумажной волокиты.

– Но не столько, сколько от наших успехов, – произнесла Тавернер сквозь почти стиснутые зубы.

– Разумеется, дорогая. Я вовсе не хотела намекнуть на обратное.

– Ну конечно.

Конфиденциальное Хранилище, если пользоваться прописными буквами дамы Ингрид, давно превратилось в проблему. Секретность, разумеется, имела первостепенное значение, но куда прозаичнее и всё более мучительным становился вопрос, где держать всё накопившееся добро. Оцифровка панацеей не служила. Шифрование – это одно, и Ингрид Тирни свято верила в способность Риджентс-Парк сделать любую принадлежащую ведомству информацию совершенно непостижимой: всё-таки речь шла о подразделении государственной службы. Но опасность, что записи, говоря модным словом, «дезамбигуируют», тревожила её меньше, чем возможность кибернетического аналога грязной бомбы – виртуальной атаки, после которой архивы ведомства превратятся в бесполезную цифровую труху.

Сказать по правде, в некоторых случаях это было бы даже неплохо. За годы руководства Тирни накопилось немало документально подтверждённых деяний, которые она с удовольствием увидела бы превращёнными в кашу из пикселей. Но комитет по ограничениям, за штурвалом которого стояло министерство, настаивал, чтобы всё это сохранялось в соответствии с законом о свободе информации. Поэтому после серьёзной кибертревоги двухлетней давности особо чувствительные записи держали вне сети – либо в изолированных компьютерных системах, либо в бумажных распечатках. Отсюда и проблемы хранения. Всё, что не следовало помещать в базу данных, отправлялось либо в архив Молли Доран, преимущественно занятый личными досье, либо оставалось заботой соответствующего отдела. В оперативном управлении эта беда росла как на дрожжах. Несмотря на ехидный выпад дамы Ингрид, любая операция порождала документы: чем строже требовалось хранить тайну, тем больше бумаг нужно было заготовить, чтобы прикрыть задницу, когда тайна всё-таки всплывёт. А ничто так надёжно не прикрывает ведомственную задницу, как толстые пачки бумаги.

На этот раз, похоже, Ингрид Тирни и Диана Тавернер сошлись во мнениях. Необходимо было создать отдельное от Риджентс-Парк Конфиденциальное Хранилище, удовлетворяющее трём основным требованиям: простор, охрана и возможность правдоподобного несчастного случая. Иначе говоря, место, про которое можно убедительно заявить, что бумаги там сгорели, утонули, были съедены крысами или погибли от плесени.

И надо отдать Диане должное, подумала Тирни, горячая сторонница этого принципа в тех случаях, когда он был ей выгоден: Тавернер нашла превосходное решение. Вот почему Ингрид сейчас улыбнулась ей. Так улыбается сова, прежде чем разорвать мышь на куски.

– Можно даже сказать, ты сама себе злейший враг, – заметила она. – Ты так прекрасно справляешься с этими обязанностями, что было бы почти глупо назначать заместителя, которому ты смогла бы их спихнуть.

Диана Тавернер кивнула, мысленно заменив «хорошо сыграно» на «точное попадание». Остальные зашелестели бумагами и принялись откашливаться: когда человека нагло подставляют, это умеют распознать все. Шансы Дианы получить помощника хоронили прямо у неё на глазах, а Ингрид Тирни старательно утаптывала землю на могиле.

Наконец Тавернер сказала: – Всегда приятно, когда твои труды оценивают по достоинству.

– Ты настоящее украшение штаба, Диана. Уверена, без твоего участия вся Служба попросту остановилась бы. Не будь так рано, я предложила бы поднять за тебя бокал. Но сейчас нам в самом деле пора двигаться дальше и обсудить остальные вопросы.

– Значит, никакой передышки мне не светит? – спросила Диана.

Дама Ингрид мгновенно обратилась в само участие. – Передышки? Дорогая, ты что, испытываешь стресс? Если испытываешь стресс, нам, конечно, придётся что-то предпринять.

– Я не испытываю стресса, Ингрид.

– Ты уверена? У нас ведь отличная программа медицинского обслуживания, Диана. И никаких косых взглядов, поверь. Только скажи слово. Мы пришлём тебе кого-нибудь руководить штабом, и чёрт с ним, с бюджетом! Самое главное, чтобы ты была в прекрасной форме и полностью распоряжалась всеми своими столь замечательными способностями.

Повисла тишина.

Диана Тавернер не из тех, кто поднимает белый флаг, но она знала, когда следует совершить тактическое отступление.

– Со мной всё в порядке, – сказала она. – Правда.

– Тогда продолжим, не так ли? – предложила дама Ингрид. И совещание пошло дальше.

Ривер читал статистику о том, какую часть своей жизни средний лондонец проводит в ожидании общественного транспорта, в поездках на нём или в пробках. Цифры он запоминал бессмысленно хорошо, но именно эти намеренно изгнал из памяти. В иные дни прямо чувствуешь, как стареешь, не сдвигаясь с места… Две минуты на платформе до прибытия поезда, ещё шесть в вагоне – значит, до истечения срока осталось около семидесяти? Изображение Кэтрин словно выжгли у него на сетчатке: она сидит на кровати, скованная наручниками, с кляпом во рту. Семьдесят минут до того, как похитители расстегнут ремни… Ривер стиснул кулаки между коленями. Хотелось кого-нибудь ударить, желательно того ублюдка с моста. Но это придётся отложить. Поезд дёрнулся, протащился на несколько метров и снова замер. Ривер выругался про себя – ну, почти про себя. Не помогло.

– Посмотрим, насколько ты изобретателен, – сказал ему тот человек.

В его голосе звучала та самая напрашивающаяся на удар интонация, какой министры с унаследованными миллионами любят читать народу лекции об иждивенческих настроениях.

Очередной рывок – и на этот раз поезд наконец поехал.

Добраться до места было одной задачей, выполнить то, чего от него требовали, – совсем другой. Служебное удостоверение тут не только не помогло бы, но ещё и навредило: больше шансов было бы, пожалуй, если достать пистолет… О многом говорило уже то, что Ривер всерьёз обдумал этот вариант. Но ближайший известный ему пистолет лежал в сейфе у деда, за многие мили отсюда.

Он разжал кулаки и растопырил пальцы, насколько мог. В памяти всплыли его вчерашние слова Джеймсу Уэббу о своей работе: она предназначена не только для того, чтобы уморить его скукой, но и для того, чтобы убивать душу, по одному вопящему пикселю за раз.

Ну что ж, сегодня всё складывалось несколько иначе.

И Ривер никак не мог подавить маленькую вспышку удовольствия от этой мысли – хотя образ Кэтрин так и стоял перед глазами и хотя у него не было ни единого шанса выполнить данное ему поручение.

Кому из коллег вы доверили бы собственную жизнь?

«Никому» – вот каким был бы краткий ответ. Но Кэтрин не думала, что его примут.

Впрочем, если не считать отношений между родителями и детьми, многие ли люди способны ответить на такой вопрос без тени сомнения? Возможно, бывают столь крепкие браки, хотя Кэтрин подозревала, что их немного – меньше, чем полагают сами супруги. Дружба – может быть. Но коллеги…

В начале карьеры её начальником был Чарльз Партнер. Он был своего рода скалой – не такой, о которую хотелось бы разбиться, но такой, чьё постоянство успокаивало. Только, разумеется, постоянства не получилось: однажды Кэтрин пришла к нему домой и нашла его мёртвым в ванне. Это случилось уже после того, как она прошла лечение от алкоголизма. Почти любой на его месте после её возвращения на Риджентс-Парк избегал бы её: как может у первого стола служить личной помощницей алкоголичка, пусть и завязавшая? Но Партнер просто позволил ей вернуться на прежнее место и больше ни разу не заговорил об этом. Наверное, это был самый большой знак доверия, какой ей когда-либо оказывали. Если не считать того, что он всё устроил так, чтобы именно она обнаружила его тело. Тут трудно было решить.

Теперь вместо Партнера у неё был Джексон Лэм. Когда-то Лэм был оперативником Партнера, и если рассказывать об этом как о сказке, то сказка наверняка вышла бы братьев Гримм, причём без доброго конца. Партнер был прям и надёжен, как банковский управляющий старой школы – из тех времён, когда банкирам ещё доверяли. Лэм же был так же открыт и прозрачен, как пук в дуршлаге. Во всяком случае, таким он вернулся со своих войн, проведя годы по обе стороны Стены. «Он единственный в своём роде», – говорил ей Партнер. И это было правдой, ко всеобщему облегчению. Но, возможно, Чарльз знал другого Лэма – человека, который ещё не замуровал себя внутри собственноручно созданного чудовища.

По-своему Лэм защищал её так же, как Партнер. После смерти Чарльза её карьера тоже должна была закончиться. Но когда Джексона Лэма сослали из Службы после последовавших перестановок, он забрал её с собой. И Кэтрин знала: Лэм никогда не бросит оперативника в беде – сам когда-то был полевым агентом и, вероятно, сам испытал, каково это, когда тебя бросают. Может, стоило назвать именно его коллегой, которому она доверила бы свою жизнь. Вот только почти ничего другого она ему бы не доверила. И лучше было не думать о сопутствующем ущербе.

А вот Ривер… Он сумеет собраться. Чего бы от него ни потребовали, он сделает всё, что сможет.

И, возможно, ему придётся постараться по-настоящему.

Вылетев из вагона, Ривер побежал вверх по лестнице, перескакивая через две ступеньки, и не обратил внимания на окрик за спиной: «Осторожнее, приятель!» Уличная яркость заставила его на миг замереть: грохот машин, толпы прохожих, режущий глаза блеск летнего утра. Жара здесь была такой же густой, как под землёй, только к ней примешивались запахи асфальта и резины. В голове гулко тикали часы: сорок восемь минут…

Он перебежал дорогу на красный, едва не угодив под велосипед. И это – как застрявший поезд метро и дрожь в коленях – показалось знакомым. Словно гонка со временем была обычным дневным занятием. Или ночным. Да, подумал он, уже снова бегом удаляясь от оживлённой магистрали в более зелёные кварталы, вот именно. Это ведь из его снов. Всем знакомо ощущение, когда отчаянно стремишься куда-то добраться, а цель с каждым усилием только отодвигается, так что сердце готово лопнуть от бессилия. Но для Ривера это было скорее воспоминание, чем подавленный страх. Он испытал всё это несколько лет назад, когда учения на Кингс-Кросс закончились катастрофой – и виноват оказался он. Неверно опознанный «террорист», двадцать минут фарса в час утреннего пик…

Вот как становятся «хромыми конями».

Правда, без чужой помощи тут не обошлось.

Спасибо тебе, Паук Уэбб.

Тротуар стал шире. Слева за железной оградой тянулся парк, ветви над головой усеивали дорожку пятнистой тенью. В припаркованной машине сидела пара и, похоже, ссорилась. Лёгкие Ривера протестовали. Сорок четыре минуты. Он остановился, чтобы отдышаться: явиться на место мокрой тряпкой не имело смысла. Надо выглядеть своим. Именно таким он и был бы, если бы не Кингс-Кросс и чёртов Паук Уэбб…

Иногда карьера взрывается, как вулкан. Где-то под пеплом собственной ещё таились тлеющие угольки несбывшегося будущего, но только сам Ривер и, возможно, его дед продолжали верить, что они могут разгореться. Да и Ривер верил в это лишь временами. Сегодня – нет.

Но сегодня он всё-таки оказался здесь. Провёл рукой по грязновато-русым волосам и направился к парадной двери здания на Риджентс-Парк.

Совещание закончилось. Заместители разошлись, все, кроме Дианы Тавернер, к которой дама Ингрид обратилась уже на выходе.

– Диана? У тебя найдётся минутка?

Она заставила Диану ждать в дверях, а сама принялась суетиться: искать очки, которые всё ещё висели у неё на шее; собирать бумаги; бесконечно замирать без видимой причины, будто её вдруг осеняла настолько гениальная мысль, что требовала немедленного созерцания в полной неподвижности. Всё это, не сомневалась Диана, лишь ради удовольствия подержать её в ожидании.

Отвратительно. Почти по любому параметру Диана знала за собой превосходство. Внешность – сравнивать бессмысленно. Рост – то же самое. Ингрид Тирни была хоббитом в юбке, которому для полного превращения в фаната железнодорожных номеров не хватало одной Y-хромосомы. Она старалась выглядеть достойно – средства позволяли, – но никакие дизайнерские ярлыки не могли замаскировать нутрию на подиуме. Приземистое тело, короткие ноги; три парика, которые Ингрид носила по очереди – седой, светлый и чёрный, чтобы скрыть потерю волос, начавшуюся ещё в юности. Искусные мастера придавали им мягкий, шелковистый вид, но каждый всё равно походил на нечто, что можно одолжить вместо велосипедного шлема. Да, по богатству Ингрид выигрывала, зато с образованием у неё всё было средне: Лондонская школа экономики против кембриджского Гонвилл-энд-Киз у Дианы, да ещё года в Йеле. И выросла Ингрид где-то в Стаффордшире – или в одном из похожих графств, которые существуют только для того, чтобы на карте не зияли дыры. Во всех этих отношениях Диана оставляла её далеко позади. Будь возможность устроить честное состязание – а Диана в отчаянных случаях не брезговала и этим, – исход вряд ли вызвал бы сомнения.

Но у Тирни имелись другие преимущества. Она была умна – умна кабинетной хитростью, умна комитетскими интригами. Недостаток привлекательности с лихвой возмещала бойкой уверенностью воспитательницы, лучше всех знающей, что нужно её подопечным. От этого трепетали всё ещё живущие внутри остальных заместителей бывшие мальчики из привилегированных школ, не говоря уж о дрожащих коленками политиках любого толка в министерских коридорах. Кроме того, у Тирни был врождённый талант жалить, унижать и доводить подчинённых. Как сейчас: Диана торчит в дверях и ждёт, пока её дамство соизволит собраться с мыслями. А та закончит только тогда, когда убедится, что Диану уже начинает передёргивать.

– Ну вот, – сказала наконец дама Ингрид. – Прости, что задержала. Пройдёмся?

Они двинулись по коридору.

– Ужасно скучными бывают эти совещания, – заметила Тирни. – Очень ценю, что ты нашла время прийти.

Присутствие было обязательным. Служба представляла собой такую же корпорацию, как все остальные.

– Мне нужно быть в оперативном центре, – сказала Диана. – Это надолго?

– Я лишь хотела получить подтверждение, что перенос архивов завершён успешно.

– Да, ещё в прошлом месяце.

– И речь идёт о материалах до уровня «Вергилий» включительно, верно?

– Как и было оговорено.

Система грифов секретности менялась раз в полгода, но сейчас «Вергилий» занимал вторую ступень сверху. Поскольку Служба оставалась Службой, значительная часть чувствительных сведений проходила именно под этим грифом. Дело в том, что желающие получить доступ к разведданным – парламентские надзорные комиссии, министры кабинета, телевизионные продюсеры – обычно сосредоточивали внимание на высшей категории, «Скотт», полагая, что все настоящие секреты спрятаны там. До более доступного «Вергилия» никому, как правило, не было дела. Но это вовсе не означало, что Ингрид Тирни хотела хранить такие материалы вне здания Службы.

– Ингрид, я думала, ты уже всё это знаешь.

– Просто расставляю точки над «и», дорогая. Уверяю, сегодня на утренней еженедельной планёрке отдела кадров тебя непременно поблагодарят по всей форме.

– Я чрезвычайно признательна. Это всё?

– Знаешь, одно из тягостных обстоятельств руководящей должности, – продолжала Тирни, словно Диана ничего не говорила, – состоит в том, что до тебя не долетают сплетни с нижних этажей. Порой трудно понять, какая температура в коллективе. Понимаешь, о чём я?