Текст книги "Настоящие тигры (ЛП)"

Автор книги: Мик Геррон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

Решив, что от неё всё-таки не требуют объяснить смысл общеизвестного выражения, Диана промолчала.

– А мне хотелось бы в точности знать, как обстоят дела.

– Ну, мы перерабатываем, нам не хватает людей и средств, а наши заслуги никто не ценит. Настроение в коллективе примерно соответствующее.

Дама Ингрид рассмеялась. Звук был на удивление звонким – от бородавочника такого не ждёшь, с досадой подумала Диана. – На тебя всегда можно положиться, когда требуется услышать неприятную правду, Диана. Поэтому-то ты такой ценный заместитель.

– Что-то случилось, Ингрид?

– Наш новый повелитель бряцает оружием. Толкует о необходимости начать с чистого листа, о… кажется, он выразился «перезагрузке». Всегда хочет выглядеть человеком, который понимает современные словечки.

– Все новые министры говорят то же самое.

– Этот настроен всерьёз. По его словам, из шкафов выпадает слишком много скелетов. Как будто можно содержать действенную службу безопасности, ни разу не выйдя за дозволенные рамки.

Так учтиво описывались, помимо прочих мелких промахов, незаконная массовая слежка за интернет-передвижениями собственных граждан и последующая безропотная передача собранных сведений иностранной державе.

Диана издала звук, не означавший ни согласия, ни возражения.

– Ведь мы с тобой не прирождённые союзницы, верно?

– Я целиком предана Службе, – ответила Диана. – Всегда была. Ты это знаешь.

– И сейчас размышляешь, как лучше продемонстрировать эту преданность, если Питер Джадд сумеет сместить меня с поста руководителя.

Отрицать означало бы почти признаться. Вместо этого Диана спросила: – С чего ты решила, что он этого хочет?

– Потому что это самый очевидный способ поиграть мускулами, а он наверняка намерен потренироваться, прежде чем взяться за премьер-министра. Или ты думала, пост министра внутренних дел – вершина его амбиций?

Ни один человек старше трёх лет не считал пост министра внутренних дел вершиной амбиций Питера Джадда.

– Поэтому я решила предупредить тебя: если Пи-Джей нападёт на Службу, отрубленной головой дело не закончится. Из надёжных источников мне известно, что должность второго стола ему не нравится. Он хочет вставить в командную структуру промежуточный уровень для более тесного политического надзора. Назначать на этот пост будет министр, понимаешь. И почти наверняка человека со стороны, не из Службы. Она покосилась на Диану. – Как я уже сказала, прирождёнными союзницами нас не назовёшь. Но на такой случай есть подходящая поговорка.

«Враг моего врага – мой друг», – мысленно закончила Диана. – И я по-прежнему целиком предана Службе. Как уже сказала. Мы переживали вмешательство министров и раньше, Ингрид. На собственной территории Джадд, возможно, и крупный зверь, но если он возьмётся за Риджентс-Парк, ему придётся попотеть.

В этот момент у неё завибрировал пейджер.

– Спасибо, Диана, – сказала дама Ингрид. – Рада, что мы немного поговорили.

«Она думает, что мы заключили союз», – подумала Диана, когда руководительница Службы кивнула на прощание и двинулась дальше по коридору.

Тогда Диана достала пейджер, узнала номер службы безопасности и позвонила на стойку охраны по мобильному.

– Мэм? К нам явился сотрудник из внешнего подразделения. Говорит, вы его ждёте. Но в журнале посещений записи нет.

– Я никого не жду. Кто он?

– Некто Ривер Картрайт. Охранница продиктовала служебный номер Картрайта.

– Оформите ему пропуск, – сказала Диана. – Я встречу его на лестнице.

Глава 4

Тридцать девять минут…

В Риджентс-Парке Ривера всякий раз охватывала пустота – примерно как человека, который после развода снова переступает порог бывшего семейного дома. Впрочем, «всякий раз» – сильно сказано. Когда-то, на заре его карьеры, пока её ещё можно было назвать карьерой, это выражение подошло бы. А потом он стал персоной нон грата – что в переводе с латыни означало «хромой конь». С тех пор он бывал здесь сколько, два раза? Однажды его вызвал Паук Уэбб. Пауку просто хотелось лишний раз ткнуть его носом: для Ривера штаб-квартира теперь всё равно что Сибирь. С другой стороны, Сибирь сейчас могла бы служить пристанищем самому Пауку: бесконечная белизна, никаких признаков жизни. Интересно, на что похожа кома? Ривер надеялся никогда этого не узнать.

На стойке охраны он предъявил служебное удостоверение и объявил, что пришёл к Диане Тавернер. Ставка на всё или ничего. Он надеялся, что она согласится встретиться хотя бы из любопытства – выяснить, что ему взбрело в голову, раз он явился в центральный офис. А может, впустит его исключительно затем, чтобы приказать избить.

Пока сотрудница охраны вызывала Тавернер, Ривер огляделся.

Тридцать восемь минут.

Как всегда, его поразила двойственная природа здания. Напускной оксбриджский лоск фасада отдавал дань лучшим традициям Службы – её давней истории цивилизованного мордобоя, – тогда как современная часть пряталась под землёй, недосягаемая и для «грязной бомбы», и для посторонних глаз. В одном из верхних коридоров висел портрет его деда. Ривер туда никогда не поднимался. Чтобы попасть так высоко, надо быть большим начальником.

Кто-то пытался привлечь его внимание.

– …Да?

– Мисс Тавернер встретит вас на лестнице.

Удобно, подумал Ривер. Особенно если она захочет спустить его с этой самой лестницы.

Охранница протянула ему ламинированный гостевой пропуск на шнурке и указала дорогу.

Они выбрали итальянский ресторанчик неподалёку от Смитфилда. Сидели на втором этаже и ели мороженое из металлических креманок: у Маркуса были клубничное и фисташковое, у Ширли – персиковое и страчателла. Почти до самого конца их беседу заменял скрежет ложек по металлу. Потом Ширли кивнула на креманку Маркуса и с отчётливым хлопком вынула ложку изо рта.

– Дурацкое сочетание. Клубника с фисташками не идут.

– Мне вполне идут.

– Значит, у тебя вкусовые рецепторы бракованные. Клубнику надо есть с шоколадом или ванилью. А фисташки – вообще ненастоящий вкус. Его, небось, изобрели году в девяносто седьмом.

– Тебя бросили, да?

– В смысле – бросили? Что это за вопрос? Мы вообще-то о мороженом говорим.

– Ну да.

– И никто меня не бросал.

– Ну да.

– А если бы и бросил, тебя это совершенно не касается.

– Ну да.

– И вообще, как ты догадался?

– Господи, понятия не имею, – сказал Маркус. – Может, потому, что ты прямо фонтан веселья.

– Отвали.

– Что случилось? Она нашла кого-то другого?

– Отвали. С чего ты вообще взял, что я лесбиянка?

– Хочешь сказать, нет?

– Хочу сказать: откуда тебе знать? Я что, тащу личную жизнь на работу?

– Ширли, в последнее время сидеть с тобой в одном кабинете – всё равно что обзавестись собственной персональной грозовой тучей. Так что да, пожалуй, тащишь. Значит, я имею право узнать подробности. Она кого-то встретила?

– Опять это твоё «она»…

Маркус положил ложку на салфетку и слизнул с губ остатки клубничных усов. – Это как в книжках, – сказал он. – В триллерах, детективах всяких. Ты вообще читаешь?

– У тебя какая-то мысль есть?

– В триллерах, когда автор талдычит «убийца сделал то», «убийца сделал это», но ни разу не говорит «он» или «она», это всегда потому, что убийца – женщина. Ты со своей подружкой точно так же. Ни разу не сказала, «он» это или «она». Значит, «она».

Ширли презрительно хмыкнула. – Может, я просто тебе мозги пудрю.

– Могла бы. Только не пудришь. Так что произошло? Она нашла другого человека?

– Не хочу об этом говорить.

– Ладно. Но тогда прекращай изображать оскорблённую жертву. Договорились?

– Ты, знаешь ли, тот ещё жёсткий тип.

– Ага. Раньше это даже входило в мои служебные обязанности.

– Теперь не входит, – сказала Ширли. – Теперь ты такой же кабинетный червь, как мы все. Привыкай.

– Мне это ещё несколько месяцев назад объясняли, – сказал Маркус и снова взял ложку. – И всё равно пришлось кое-кого пристрелить, верно?

– Сомневаюсь, что тебе дважды так повезёт.

– Вот на случай, если повезёт, – сказал Маркус, – знаешь, что мне совершенно ни к чему? Напарник, который за спиной скулит и ноет. От такого дерьма прицел сбивается.

Ширли тоже взялась за ложку, хотя её креманка уже опустела. Маркус смотрел, как она постукивает ложкой по металлу, извлекая тонкий звенящий звук, разносившийся по всему залу, и в который раз удивлялся её способности сосредоточиваться. Почти наголо остриженная, широкоплечая, она могла показаться мужеподобной разве что идиоту – в её коже и глубоких карих глазах не было ничего мужского. И всё же сейчас, склонившись над остатками мороженого, она словно теряла принадлежность к какому-либо полу. Одно можно было сказать наверняка: ударом справа она запросто свалила бы человека с ног.

Ширли подняла глаза. – Значит, вот мы кто? Напарники?

– За неимением предложений получше, – ответил он.

– Тогда закажу ещё порцию, напарник. Ириски с мятой.

– Серьёзно?

Она уставилась на него, не моргая.

Маркус отправился за добавкой.

– Картрайт.

Тавернер, как и обещала, ждала его на лестнице. Лестница принадлежала к парадной, показной половине здания: по её широким ступеням можно было хоть танцуя спускаться, а на этой площадке имелось узкое окно футов восьми высотой. Косой луч запылённого солнца ложился на волосы леди Дианы, придавая каштановый оттенок её кудрям, и на мгновение Ривер отвлёкся. В голове стало пусто. Как он должен к ней обращаться? – Мэм, – подсказал рот. Она взглянула на часы, и Ривер вспомнил: тридцать шесть минут.

– Вам здесь не место, – сказала она. – Вы об этом помните?

– Да, но…

– И вид у вас ужасный.

– На улице жара, – сказал он. – Мэм.

Хотя здесь было прохладно: кондиционеры, мраморные полы.

– …Итак?

У Ривера с Дианой Тавернер была своя история. Не совсем такая, какую обычно подразумевают, говоря, что у двоих «была история», но не слишком от неё отличавшаяся: предательства, двойная игра, удары в спину – скорее семейная жизнь, чем роман. Причём по большей части всё происходило на расстоянии, поэтому лично они виделись нечасто. Теперь, стоя перед ней на лестничной площадке, чувствуя, как рубашка прилипает к спине, Ривер вспомнил, насколько трудно не отвлекаться в её присутствии. И дело было не только во внешней привлекательности. Она прямо на глазах оценивала любую ситуацию, в которой оказывалась, и подстраивала её так, чтобы извлечь для себя максимум пользы.

– Речь о Джеймсе, – сказал он. – Джеймсе Уэббе.

– А-а.

– Я… навещал его.

Когда-то Паук был протеже Тавернер, хотя свои – как он наверняка выразился бы – симпатии делил более или менее поровну между ней и дамой Ингрид. В тот момент, когда русский бандит всадил в него пулю, было уже не разобрать, на чьей он стороне. Впрочем, с тех пор Паук почти исключительно лежал на спине, так что теперь это едва ли имело значение.

– Не знала, что вы продолжали дружить, – сказала она.

– Мы вместе учились.

– Я не об этом спросила.

– Под конец мы уже не особенно дружили, – сказал Ривер. – Но когда-то были близки. И больше у него никого нет. В смысле, родственников.

Были ли у Паука родственники, Ривер понятия не имел. Он импровизировал, надеясь, что Тавернер тоже не знает семейных обстоятельств Уэбба.

– Не знала, – повторила она. – Так… как он сейчас? Есть изменения?

– Не особо.

На какую-то долю секунды он заметил в её глазах что-то похожее на неподдельное беспокойство. И мысленно отвесил себе подзатыльник: а почему бы ей не беспокоиться? Ведь они работали вместе. А он, Ривер, использовал состояние бывшего друга, чтобы обманом вернуться туда, откуда Паук в своё время помог его выдворить… И ему пришло в голову, что Паук оценил бы шутку. Что эта маленькая подлость – скорее дань уважения, чем месть.

Об этом можно подумать потом.

Тридцать пять минут.

– По сути, никаких изменений, – сказал он. – И надежды на них почти нет.

Тавернер отвела взгляд. – Я просматриваю отчёты о его состоянии, – неопределённо произнесла она.

– Тогда вы знаете. Вегетативное состояние. Мозговая активность почти полностью угасла. Иногда что-то мелькает, но… И внутренние органы сами по себе не работают. Отключить аппаратуру – и он умрёт, как только остановится сердце.

– Вы явно к чему-то клоните.

– Мы с ним однажды об этом говорили. На курсах выносливости, в Чёрных горах, помните?

Она коротко кивнула.

– Короче говоря… – начал Ривер.

– Прекрасная мысль.

– …он сказал, что, если когда-нибудь окажется подключён к розетке и только это будет поддерживать в нём жизнь, то захочет, чтобы его отключили. Именно так он мне и сказал.

– В таком случае эти сведения должны быть в его личном деле.

– Сомневаюсь, что он оформил официальное распоряжение. Сколько ему тогда было, двадцать четыре? Не то чтобы он готовился к такому случаю. Но он об этом задумывался.

– Если бы он подумал чуть дольше, то понял бы, что подобное невозможно запланировать. – Тридцать четыре минуты. – Чего именно вы от меня хотите?

– Я просто хотел с кем-то это обсудить. Сколько ещё он будет так лежать, прежде чем кто-нибудь примет решение?

– Вы предлагаете дать ему умереть.

– Не уверен, что есть другой выход.

В голову пришла шуточка в духе Лэма: можно переучить его. Положить поперёк дороги вместо лежачего полицейского.

– Послушайте, мне сейчас не до этого, – сказала она. – Вы уверены, что у него нет семьи? Кажется, были какие-то двоюродные братья?

– По-моему, нет.

– В любом случае подобные решения не принимают посреди чёртовой лестницы. – Она сверкнула на него глазами, но тут же смягчилась. – Однако я выясню. Вы правы. Если больше некому решать, это придётся делать Парку. Хотя я бы подумала, что медики…

– Наверное, они до смерти боятся ответственности.

– Господи. И не они одни. – Она ещё раз посмотрела на часы. – Это всё?

– …Да.

– Не собираетесь объяснять, почему вас пора вернуть в штаб? Что в Слау-башне ваши таланты пропадают даром?

– Не сейчас.

– Вот и славно. – Она помедлила. – Вам сообщат. Насчёт Уэбба. Джеймса. Когда что-нибудь решат.

– Спасибо.

– Но больше так не делайте. Не заявляйтесь без предупреждения. Иначе окажетесь внизу.

На этот раз её лицо не смягчилось.

Тридцать две минуты.

– Ну, ступайте.

– Спасибо.

Ривер спустился по лестнице, уверенный, что она следит за каждым его шагом. Но когда он достиг нижней площадки и оглянулся, Тавернер уже исчезла.

Тридцать одна минута.

А теперь начиналось самое сложное.

Человек с моста теперь находился в другом месте – в Парке почтальона. Его аккуратный садик пользовался популярностью у служащих соседних контор, приходивших сюда обедать, главным образом из-за крытого мемориала героического самопожертвования. Керамические таблички на его стенах рассказывали о людях, погибших при попытке спасти других, порой тщетной. Ли Питт «спас тонущего мальчика из канала… но, к несчастью, не смог спастись сам»; Мэри Роджерс «самоотверженно отдала свой спасательный пояс и добровольно ушла под воду вместе с тонущим кораблём». Томас Гриффин погиб от ожогов при взрыве котла на сахарном заводе в Баттерси, вернувшись на поиски товарища, а Джордж Эллиотт и Роберт Андерхилл «один за другим спустились в колодец, чтобы выручить товарищей, и отравились газом»… Сильвестр Монтейт – для знавших его или просто догадывавшихся об истинной его сущности Слай – пил холодный чай из пенопластового стаканчика и размышлял, отчего самопожертвование считается столь почётным делом. В каждой эпохе свои герои, полагал он. Сам он вступил во взрослую жизнь в восьмидесятые, и на любую из перечисленных чрезвычайных ситуаций ответил бы одним: благоразумно отошёл бы подальше. Впоследствии он одним из первых возмутился бы плохим состоянием оборудования, ставшего причиной происшествия, и поинтересовался возможностью поставить усовершенствованную замену – по цене, которую все будущие шахтёры, рабочие сахарных заводов, пассажиры судов и неосторожные прохожие не могли бы не счесть разумной. Все станут безопаснее, некоторые – богаче, а мир продолжит вращаться. Такие дела.

А чтобы убедиться, что мир и вправду продолжает вращаться, Монтейт взглянул на часы. Минут двадцать назад он отправил Ривера Картрайта на задание, которое ничуть не уступало по самоотверженности поступкам, увековеченным на стенах Парка почтальона. Вот о чём тебе не рассказывают, когда принимают на службу, подумал Монтейт. Между теми, кто подносит огонь к пушке, и теми, кто бросается ей наперерез, пролегает пропасть. Первый путь ведёт к долгой и счастливой жизни. Выстрел, приготовленный им для Картрайта, вряд ли окажется смертельным, но после него ссылка в Слау-башню покажется затянувшимся отпуском.

Даже породистые скакуны кончают на живодёрне. То, что хромые попадают туда первыми, – лишь одна из маленьких ироний жизни.

Он допил чай и потянулся за телефоном.

Шон Донован ответил после первого гудка. Судя по звукам, он был за рулём.

– Уже едете?

– Да, – ответил Донован.

Монтейт на минуту отвлёкся полюбоваться пробегавшей мимо женщиной: влажные волосы, обтягивающая футболка, голова покачивается в такт чему-то, гремящему в наушниках.

– Как наша гостья?

– А вы как думаете? Не пострадала. Немного нервничает и очень зла.

– Ну, терпеть ей осталось недолго, – сказал Монтейт. – Хотя ничего страшного, если пока слегка попугать.

Донован ненадолго замолчал, затем спросил: – Вы этого хотите?

– Да. – Бегунья уже скрылась из виду, но вызванное ею чувство осталось: желание услышать женский визг. То, что сам Монтейт его не услышит, было не так важно, как возможность стать его причиной.

– Сколько вам ещё ехать?

– Тридцать минут.

– Не опаздывайте, – сказал Монтейт и отключился.

Он выбросил пустой стаканчик в урну и ещё раз посмотрел на изразцы мемориала: обрывки чужих историй, каждый – про конец жизни, ведь начала и середины никому здесь не интересны. Монтейт покачал головой, вышел из маленького парка и поймал такси.

Ривер снова поднялся по лестнице. Позади окликнула сотрудница охраны.

Он обернулся. – Забыл. Мне нужна подпись мисс Тавернер. – Он изобразил пальцами росчерк в воздухе. – Я на минуту.

– Спуститесь. Я снова с ней свяжусь.

– Она совсем рядом. – Он указал на следующую площадку и помахал ламинированным пропуском. – Одну минуту. – Ривер поднялся на площадку и скрылся из виду за поворотом лестницы.

Тридцать минут.

Может, чуть больше. Может, чуть меньше.

По правде говоря, Кэтрин Стэндиш уже отодвинулась у него на задний план. Операция есть операция. Он находился на вражеской территории, а то обстоятельство, что эта территория одновременно была штаб-квартирой его собственной Службы, только добавляло остроты.

Ривер толкнул двустворчатую дверь. Теперь он полагался на память – неточный план здания у себя в голове, – но здесь, кажется, должны быть лифты. Сняв с рубашки гостевой пропуск, он сунул его в карман. Да, вот они. И к счастью, в холле никого. Что он делал бы, если бы здесь ждала леди Ди, – вопрос для какой-нибудь другой жизни.

Нажав кнопку вызова, он вытащил мобильник. Номер охраны Риджентс-Парка до сих пор оставался среди его контактов. Много лет не пригодился, но он всё равно его хранил, потому что…

Потому что старые номера всегда оставляешь. На случай, если однажды тебе вернут прежнюю жизнь.

Ответили после второго гудка.

– Охрана.

– Возможная угроза, – сказал он, понизив голос.

– Кто говорит?

– Перед зданием, ярдах в двадцати по улице, в машине сидит пара. Изображают любовную ссору, но мужчина вооружён. Повторяю: мужчина вооружён. Рекомендую немедленно отреагировать.

– Представьтесь, пожа…

– Немедленно, – повторил Ривер и оборвал звонок.

Это должно было на какое-то время занять всех вокруг.

Пришёл лифт, и он шагнул внутрь.

Шон Донован въезжал в Лондон с запада. Кондиционер в фургоне работал через раз, поэтому до звонка Монтейта он ехал с открытыми окнами – два встречных воздушных потока почти справлялись с жарой в салоне. Теперь он поднял стёкла и позвонил Трейнору, который ответил как обычно:

– Слушаю.

Донован не стал спрашивать, всё ли в порядке. Бенджамин Трейнор служил вместе с ним в горячих точках; они вместе пригибались за стенами, которые над их головами разносили в пыль. Если Трейнор не в состоянии справиться с одной женщиной средних лет на чердаке, им обоим пора пересмотреть свои жизненные планы. Особенно на ближайшие двадцать четыре часа.

– Я уже в городе, – сказал Донован. – Всё по графику.

– Скоро выдвигаюсь. Говорил с… начальником?

– Он хочет, чтобы ты напугал даму.

– Напугал её.

– Его собственные слова: «Ничего страшного, если пока слегка попугать».

– Ну, он у нас главный, – сказал Трейнор.

– А мальчишка где?

Тот самый мальчишка, которого Кэтрин по какой-то причине окрестила «Бейли».

– Снаружи. На всякий случай.

– Старается, да?

– Бдительность лишней не бывает, – привычно отчеканил Трейнор. Столько горячих точек, столько превращённых в крошево стен, а он всё ещё присматривал за новичками. Впрочем, ему не пришлось пять лет пересчитывать кирпичи в череде тесных камер. – Хороший парень.

– Как и его сестра, – сказал Донован.

– Да. Как и сестра.

Он закончил разговор и снова опустил стёкла. В кабину ударили запахи бензина и палёной резины, но после тюрьмы всё, что не напоминало тюремную камеру, пахло свободой. Донован глянул на часы. До встречи с Монтейтом – двадцать минут. Автостоянка возле Юстон-роуд. Успеет с запасом.

Многое могло пойти наперекосяк. Только не этот этап.

Некоторые лифты опускались куда глубже, чем хотелось бы Риверу. Этот – нет, обычный служебный лифт. Но существовали и другие, доступные только при самом высоком уровне допуска: они уходили в лондонские недра, к защищённым центрам управления в чрезвычайных ситуациях и даже, по слухам, к сверхсекретной подземной транспортной сети. Ривер относился к этим слухам скептически, пока не узнал, что их официально опровергли. А вот в существовании помещений для допросов, от которых Служба при необходимости могла бы откреститься, он не сомневался. На подобных основаниях и строится безопасность государства.

Но его целью был этаж, на котором располагались архивы.

Когда Ривер работал в Риджентс-Парке, заглядывать туда приходилось редко. Зато из разговоров с дедом, С. Ч., он знал, что архивам давно грозит переполнение: сотни метров, если не километры, бумажных документов – доклады, отчёты, личные дела, расшифровки и протоколы той или иной степени секретности. Ривер изображал удивление, что основу архивов Парка по-прежнему составляет бумага, но лишь затем, чтобы дать С. Ч. возможность оседлать одного из любимых коньков.

– О, – говаривал Старый Чёрт – прозвище исключительно ласковое, – когда выяснилось, что компьютеры похожи на банковские хранилища, пришлось пересматривать множество первоначальных правил хранения. Всё надёжно, заперто, защищено, пока кто-нибудь не сорвёт двери с петель и не унесёт содержимое.

В последний раз этот разговор состоялся поздним вечером. По стёклам постукивал дождь, в бокалы почти с той же регулярностью плескался бренди.

– Понимаешь, Ривер, компьютеры разговаривают друг с другом. Для этого они и существуют. Ваше поколение яйцо без интернета сварить не может, вы доверяете ему всё, но почему-то забываете о главном предназначении этих машин. Они хранят информацию только для того, чтобы её выдавать.

Разумеется, Ривер это знал. Знал, почему королевы баз данных работали на компьютерах, физически отрезанных от сети, а USB-разъёмы были залеплены так, чтобы не вставишь флешку. Чтобы выйти в интернет, королевам приходилось пересаживаться за другой ряд машин: «интерДА» и «интерНЕТ» – как шутили сами сотрудники. Электронная кража пришла на смену ядерной угрозе в роли Главного Страха. Служба любила воровать, но терпеть не могла, когда обворовывали её.

Дайте прирождённому вору вроде Родерика Хо пять минут с подключением к интернету, подумал Ривер, – и он достанет результаты проверки благонадёжности премьер-министра. Если они вообще доступны через сеть.

Именно поэтому результаты проверки премьер-министра и не лежали в сети, а хранились в кадровом архиве Парка, на этаже, куда Ривер сейчас направлялся.

Это определённо был двухэтажный автобус. Старого образца, с открытой задней площадкой: можно запрыгнуть на ходу, если не боишься окрика кондуктора. С открытым верхом, затянутым брезентом, он стоял перед домом лобовым стеклом к зданию, так что Кэтрин видела табличку на месте указателя маршрута: «ЗАПРЫГИВАЙТЕ!» Других машин не было. И насчёт хозяйственных построек она тоже оказалась права: три небольших, подчёркнуто утилитарных здания с глухими стенами, покатыми крышами и без окон. Гаражи или склады. Ничто не указывало, что ими пользуются. Можно было подумать, похитители случайно наткнулись на пустующий дом и решили воспользоваться находкой. Только вот случайные находки не вписывались в мировоззрение Шона Донована. Любую свою операцию он планировал бы дважды, каждый элемент проверял на прочность – особенно на случай неожиданностей, непредвиденных слабых мест.

Вспыхнула горькая мысль: «Так вот чем я была для него? Слабым местом?»

«А теперь я кто?»

Она проснулась много часов назад, почти не выспавшись. В голове роилось слишком много путаных мыслей, и главной был один вопрос: «Кто я теперь?» Человек из прошлого Донована, которого он выдернул в своё настоящее. Зачем? Притворяться, будто это связано с его чувствами к ней, было бессмысленно. Значит, дело в её работе. А работа её состояла почти ни в чём и имела к секретной службе лишь косвенное отношение: она перебирала бумажки Джексона Лэма, придавала смертельно скучным подсчётам хромых коней вид отчётов и отсылала их в Риджентс-Парк, где эти отчёты могли официально проигнорировать. Если за последнее время в Слау-башне происходило что-то достойное такой шумихи, она этого не заметила… Несколько часов назад, лёжа на узкой кровати с этими мыслями, Кэтрин услышала хлопок входной двери, подошла к окну и успела увидеть, как Донован садится в фургон, на котором её привезли. Он выехал по подъездной дорожке, свернул на просёлок и исчез.

Что бы ни происходило, остановить это теперь было невозможно.

На этом этаже, тремя уровнями ниже того, где Ривер беседовал с Дианой Тавернер, свет отливал голубизной, будто воспроизводил сумерки внешнего мира. Выйдя из лифта, он на мгновение растерялся – и из-за освещения, и из-за гладких белых стен, и из-за белой плитки под ногами. Под землёй всё менялось. Никаких деревянных панелей и мрамора.

За его спиной закрылись двери лифта, тихо загудел механизм.

Двадцать восемь минут.

Пока никакой тревоги. Ривер оставил гостевой пропуск в лифте: вдруг в нём был чип, позволяющий охране отслеживать посетителей. Он надеялся, что сотрудники заняты парочкой вооружённых террористов в машине на соседней улице, но вряд ли им потребуется много времени, чтобы их пристрелить и вернуться к работе. А у него оставалось двадцать восемь, а то и двадцать семь минут, чтобы достать нужное человеку в костюме дело, иначе его головорезы сорвут на Кэтрин своё неумение сдерживать порывы.

– …Вломиться в Парк? Вы серьёзно?

– По-моему, я не шучу.

Беда в том, что тот почти улыбался. Носил на лице самодовольную усмешку и презрение человека из высшего общества.

– Сделаю задачу предельно простой. Вам даже не обязательно его красть. Фотографий будет достаточно.

– Туда не пускают просто с улицы, – тупо возразил Ривер.

– Если бы пускали, нам вряд ли пришлось бы похищать вашу коллегу.

В открытой двери дальше по коридору появилась какая-то фигура.

Женщина была кругленькая, с растрёпанной шапкой волос и лицом, похожим на густо напудренную белую маску. Первая мысль Ривера: ребёнок неумело разрисовался под клоуна. Но в её глазах – стально-серых, как волосы, – не было ничего детского. И инвалидная коляска тоже не походила на игрушку: вишнёвого цвета, на толстых колёсах, она выглядела способной преодолеть любую преграду или просто проломить её – закрытую дверь, вражеский окоп, Ривера Картрайта.

Это была Молли Доран, о которой он много слышал, в том числе хорошее.

Она покатилась ему навстречу, чуть склонив голову. Позади едва слышно звякнул лифт, остановившись этажом выше или ниже, но с тем же успехом этот звук мог предвещать речь женщины: Ривер ничуть не удивился бы, если бы та общалась набором писков и гудков. И дело вовсе не в коляске, поспешил сказать он себе. Всё дело в кукольном лице с фарфоровой кожей.

Однако заговорила она обычным, деловым голосом ведущей утренней программы Би-би-си.

– Ты ведь один из лэмовских волчат?

– Я… Да. Верно.

– Что ему на этот раз понадобилось?

Не дожидаясь ответа, она задним ходом въехала обратно в дверь, из которой появилась. Ривер последовал за ней в длинное помещение, похожее на библиотечное книгохранилище – во всяком случае, таким он себе книгохранилища и представлял. Ряд за рядом стояли высокие шкафы на рельсах: когда они не нужны, их можно было сдвигать гармошкой. Каждый был набит картонными папками и делами. Где-то среди всего этого лежало дело, которое ему приказали украсть. Нет, всё проще: надо лишь сфотографировать содержимое.

Молли Доран ловко заехала в нишу, специально рассчитанную на её коляску. Ниже колен у неё не было ног. За годы Ривер наслушался немало историй о ней, но ни одна не рассказывала достоверно, как она их лишилась. Единственное, в чём сходились все версии: это была утрата – когда-то ноги у неё были.

– Может, ты не расслышал, – сказала она. – Что ему на этот раз понадобилось?

– Одно дело, – ответил Ривер.

– Дело. Значит, заявка на выдачу при тебе?

– Ну… Вы же знаете Джексона.

– Ещё как знаю.

Она напоминала птицу – но не из тех, кого обычно имеют в виду, когда так говорят о женщине. Скорее пингвина: низенькая, толстая, словно присевшая на корточки птица с наклонённой набок головой и носом, который при вздёрнутом подбородке становился настоящим клювом. – Как, говоришь, тебя зовут?

– Картрайт.

– Так я и подумала… Ты на него похож. На своего деда.

Риверу казалось, что он становится всё тяжелее, будто каждая уходящая секунда тяжелеет и ложится на плечи грузом последствий промедления.

– Особенно глаза. Точнее, разрез. Как он поживает?

– Бодрячком.

– «Бодрячком». Вот уж словечко про стариков, так про стариков. Женщины у нас «с характером», а старики – «бодрячком». Разве что не бодрячком, конечно. Так что за дело нужно Джексону?

Ривер принялся диктовать номер, который сообщил ему человек на мосту, но она перебила.

– Я имела в виду, о чём оно, милый? Чем заинтересовало нашего мистера Лэма?

– Не знаю.

– Держит тебя в неведении?

– Вы же знаете Джексона, – повторил он.

– Пожалуй, получше тебя. – Она смерила его взглядом. – А как ты сюда попал?

– Сюда?

– В здание. Или с сегодняшнего утра у нас политика открытых дверей?

– Я записался на встречу.

– Ко мне ты не записывался. Где твой гостевой пропуск?