Текст книги "Настоящие тигры (ЛП)"

Глава 16

Шёл час после обеда, и жара сменила тональность: едва уловимое изменение обещало избавление – хотя бы потому, что невозможно же вечно держать такой темп. На кривобокой площади неподалёку от Паддингтона деревья уныло свесили ветви над пересохшими клумбами. В их тени нахохлились голуби, больше похожие на камни, чем на птиц. Они едва шевельнулись, когда на дороге залаяла собака, и вовсе не обратили внимания на Джексона Лэма, который тяжело протопал по дорожке, с выбившейся из брюк рубашкой и развязанным шнурком. На носу у него сидели пластмассовые солнцезащитные очки, а в руке была картонная папка, перевязанная розовой тесёмкой. Любого другого с такой папкой приняли бы за юриста. Лэм выглядел так, словно только что выудил её из мусорного бака.

Он тяжело плюхнулся на скамейку рядом с Дианой Тавернер. Та, в свою очередь, казалась гостьей из благополучного квартала: блузка словно только с вешалки, серые льняные брюки без единой складки. Лишь глаза, которыми она посмотрела на него поверх очков от «Гуччи», выдавали, что прохладное самообладание слегка изменило ей.

– Джексон.

– Не могла выбрать бар? Где-нибудь с кондиционером?

– Я сочла, что лучше встретиться там, где нас не смогут подслушать.

– И вот благодаря твоей нечистой совести я мокрый, как ложбинка между грудями у какой-нибудь пустоголовой красотки. – Он откинулся на спинку и принялся обмахиваться папкой. – Если станет ещё жарче, сниму рубашку.

Тавернер с трудом подавила дрожь. – Итак. Похоже, твои ребята вчера устроили себе славную вечеринку.

– Сама понимаешь. Солнце светит, занятия отменили. Жалко держать детей взаперти.

– На нашем объекте под Хейзом осталось немало трупов.

– Прямо как в моём пабе, – заметил Лэм. – По субботам там бывает шумновато.

– Мы можем хоть минуту поговорить серьёзно?

Лэм великодушно повёл свободной рукой.

– Трейнор мёртв, Донован мёртв. Похоже, он прихватил с собой немало людей из «Чёрной стрелы», а заодно двух сотрудников Ника Даффи. Что до самого Даффи…

– Да, Картрайт о нём спрашивал. Голова болит?

– Функции мозга резко ограничены.

– А кто-нибудь заметил разницу?

– Ты санкционировал маленькую войну, Джексон. Будут вопросы.

– Ничего я не санкционировал. – Он достал из кармана две сигареты, одну заложил за ухо, вторую прикурил. Тавернер отмахнулась от дыма. – Вчерашнюю вылазку одобрила Ингрид Тирни. И, рискну предположить, это она потом передумала и отправила туда войска. – Он потряс папкой. – Когда поняла, что именно искал Донован.

– Не «Серые книги».

– Не «Серые книги». И прежде чем начнёшь рассказывать сказочки, Диана: тут повсюду твои отпечатки. Эти солдатики не из телефонного справочника узнали о Слау-башне. Всё, что у них было, – от имён моих сотрудников до личного номера Ингрид Тирни, – им слил кто-то из Службы.

Диана окинула взглядом площадь – возможно, прикидывала, не привёл ли Лэм подкрепление. Но никто не задержал её внимания надолго. Она снова повернулась к нему. – Жаль. А я-то надеялась убедить тебя, что всё это устроила мисс Стэндиш. Ей понравилось, когда её… «похитили»? Наверное, столько внимания она обычно не получает.

– Ты ведь даже сказала мне, где искать эти папки на психов, когда мы разговаривали по телефону. Указатель поставила, не иначе.

– Значит, мисс Стэндиш обсуждать не будем? Ладно, Джексон, сдаюсь, это моя работа. «Тигровая команда» была моей идеей, и я продала её Джадду. Донована тоже привлекла я. Правда, способ, которым он освободил для себя вакансию в «Чёрной стреле», придумал он сам. Как и убийство Монтейта. Вот беда с наёмниками: не всегда удаётся удержать талантливых исполнителей в рамках приличий.

– Но тебе обязательно понадобились люди со стороны. Нужно было, чтобы всё это раскопал кто-то посторонний. – Лэм снова взмахнул папкой. – Всё, что вы хотели знать об использовании Службой тайных тюрем, но боялись спросить.

– Не притворяйся, будто удивлён.

– Поверь, ничуть.

Она словно и не слышала.

– Мы используем их годами, Лэм. Проект «Водонепроницаемый». Способ избавляться от нежелательных элементов без всей этой утомительной юридической хрени с депортацией. И не сказать, чтобы из-за этого нас считали изгоями среди цивилизованных стран. В старых добрых Соединённых Штатах так делают уже давно.

– Может быть, – сказал Лэм. – Только мне казалось, мы отрицали, что пользуемся ими в старых добрых Англии, Шотландии, Уэльсе и Северной Ирландии.

– В том-то и дело. Мы отрицали. Самым категорическим образом. В том числе перед парламентскими комитетами. А главное – мы оба прекрасно знаем, кто именно отрицал.

– Ингрид Тирни, – сказал Лэм.

– Её фамилия стоит на стольких бумагах, что сойдёт за фирменный знак. Планы полётов. Заявки на перевозки. Топливо… Международный рейс из воздуха не материализуется. И тюрьмы ведь не присылают собственную машину за клиентом. У тебя не найдётся ещё сигареты?

Лэм проверил, по-прежнему ли торчит у него за ухом вторая сигарета, и ответил: – Нет.

– Всё равно слишком жарко курить… И речь, кстати, не о благотворительных учреждениях. Это настоящие тюрьмы. Или раньше ими были. Теперь у них… специальное назначение. И за услуги нужно платить.

– В обмен на то, что разных негодяев навсегда изымают из обращения, – ровным голосом произнёс Лэм. По его тону было невозможно понять, одобряет он такую практику или нет.

– Ну, если тебя никогда не осудили, то и заседания комиссии по условно-досрочному освобождению не будет. – Она коротко и горько рассмеялась. – Не хочу выглядеть ханжой. В большинстве своём это люди, которых мы действительно не желаем видеть на наших улицах.

– В большинстве?

Она пожала плечами. – Ходят слухи, что Тирни использовала «Водонепроницаемый», чтобы убирать людей по личным причинам.

– Служебные привилегии.

– Не сомневаюсь, премьер-министр так и посмотрит на дело.

– Скорее попросит убрать заодно Джадда. И именно об этом женщина по фамилии Данн узнала той ночью в Нью-Йорке.

– Человек, который к ней подошёл, был делегатом от… Скажем так, одной из стран, название которых заканчивается на «-стан». Некоторое время назад он устроил соглашение об использовании пары особенно удалённых тюрем строгого режима в своей стране. – Она помолчала. – Понятие о строгом режиме там не столь высокотехнологично, как можно подумать. В основном толстые стены и отсутствие водопровода.

– Знаю, – сказал Лэм. Он прикурил вторую сигарету от окурка первой, а потом щелчком отправил ещё горящий окурок в ближайшего голубя. Тот и не шелохнулся.

– А спустя несколько лет этот деятель, видимо, прозрел и захотел облегчить душу. Или просто решил произвести впечатление на капитана Данн.

– Фактически подписав ей смертный приговор.

– Мы все пачкали руки, Лэм. Не притворяйся, что твои чисты.

Он ответил не сразу. Некоторое время оба смотрели, как брошенный им окурок обугливает и без того выжженные травинки. Если дать ему время, достаточно времени, с такой искры может сгореть целый город.

Наконец Лэм спросил: – И что теперь?

– Документальные доказательства существования проекта для Тирни не просто неприятность, способная стоить карьеры. Это международный скандал, который только и ждёт, чтобы разразиться. Поэтому всё накроют такой тяжёлой крышкой, что ни звука не просочится. Джадд предложит ей уйти на пенсию. В руководстве Службы освободится кресло.

– Которое займёт…

– Даже представить себе не могу, – ответила Тавернер.

– А ты взамен расчистишь Джадду дорогу на Даунинг-стрит, десять. И это тебе будет проще простого: у тебя ведь есть доступ к разным конфиденциальным материалам. Например, к досье премьер-министра, составленному при проверке благонадёжности.

– Уверена, с ним страна окажется в надёжных руках, – сказала Тавернер. – Кстати, вчера мы встречались. – Она провела ладонями по бёдрам, расправляя льняную ткань. – Он заверил меня, что очень высоко ценит Службу. И что все свои планы по реорганизации уже отложил в сторону.

– Он ёбаный психопат, – сказал Лэм.

– Тем более лучше держать его в нашей палатке, чтобы он мочился наружу, а не наоборот.

– Это Питер Джадд, – сказал Лэм. – Я бы больше опасался, что он в этой палатке насрёт. Кроме того, ты кое-что упускаешь. Доказательств у тебя нет. Они у меня.

Он снова постучал пальцем по папке, которую передал ему Ривер Картрайт.

– Потому что, разумеется, если всё это станет достоянием общественности – попадёт, скажем, в «Гардиан»… Ну, тогда картина будет другая, верно? Вместо направленного взрыва – взрыв на всю страну. Тирни всё равно уйдёт, но Джадда тоже заденет ударной волной. И без дружественного министра, готового смазать тебе колёса… Как думаешь, Диана, останешься ты во главе Службы?

– Джексон, под такой каток лучше не лезть.

– А я ещё не решил. Не забывай, мне ведь нужно позаботиться о своих людях.

– В самом деле? Впервые слышу.

– Они меня от природы уважают.

– Это не уважение. Это стокгольмский синдром.

– А каково им будет, если я скажу, что мы просто спустим всё на тормозах? Что на них пытались охотиться как на дичь, а мы сделаем вид, будто ничего не случилось? Они имеют право знать, из-за чего всё было. – Он сморщил нос и с шумом втянул воздух. – Может, устроить голосование.

– Ты… Ты ведь шутишь?

Лэм поднял на неё тяжёлые веки; на мгновение его лицо затянуло облаком выпущенного дыма. Потом он сказал: – Разумеется, я, блядь, шучу. Подумаешь, по ним стреляли. Для них обычный день на скачках.

– Господи, Лэм…

– Да я бы им не доверил даже выбрать хлопья на завтрак. – Он протянул ей папку, но, когда Тавернер ухватилась за неё, не отпустил. – А вот насчёт Джадда я серьёзен. Ты там ухватила настоящего тигра за хвост.

– Я с ним справлюсь.

– Уверена?

– Я сказала: справлюсь.

Он презрительно скривился, но всё-таки разжал пальцы. Диана почти вырвала папку у него из рук.

Лэм встал. На этот раз голуби испугались: словно подчиняясь одной общей мысли, неуклюже взгромоздились в воздух, немного покружили в растерянности и тут же были забыты.

– А если серьёзно, Кэтрин Стэндиш, – спросила Тавернер. – С ней всё в порядке?

– Похоже, она уволилась.

– Жаль это слышать.

– Зато равновесие соблюдено, – ответил Лэм. – Я думал, вчера уволил двоих. Но, похоже, они передумали.

Он зашагал прочь по дорожке, массивный силуэт на фоне серебристо-белого зноя.

Диана Тавернер смотрела ему вслед, пока он не исчез из виду. Для человека его габаритов этот фокус удался удивительно быстро. Она развязала розовую тесёмку, долго и шелковисто скользившую между пальцами, и раскрыла папку. На верхнем листе ничего не было, кроме буквы «В», написанной маркером, – «В» как «Вирджил», – и каталожного номера, проставленного красным штампом. Она сняла лист.

Под ним лежал экземпляр журнала «Энглинг таймс» – и больше ничего.

– Ах, Джексон, – сказала она. – Какой же ты глупый, глупый человек.

Она поискала глазами голубей – те улетели; посмотрела на небо – оно по-прежнему было на месте; потом полезла в сумочку за телефоном.

Питер Джадд ответил после первого же гудка.

– Помнишь, мы обсуждали худший вариант развития событий? – сказала Диана. – Он только что осуществился.

Погода ломается на Олдерсгейт-стрит. Она ломается и в других местах, торопясь смыть с лондонских дорог запах раскалённого гудрона, но над Олдерсгейт-стрит небеса, кажется, злятся сильнее всего, и сумеречный фиолетовый час здесь уже уступил место ранней темноте. Гром грохочет так близко, словно прямо за страницей. Дождя пока нет, но жители башен Барбикана толпятся у окон, надеясь увидеть впечатляющее представление в небе, а по тротуарам торопятся к укрытию пешеходы – всё ещё одетые для утренней сухой жары. В переулке, ведущем к чёрному ходу Слау-башни, внезапный порыв ветра взметает горячую пыль, и сквозь треск сталкивающихся облаков (а всякому ребёнку известно, что именно от этого и бывает гром) можно, пожалуй, различить скрежет открываемой двери. Двери, которая заедает в любую погоду, даже в такую, готовую вот-вот разразиться грозой… Но если кто-то вошёл в Слау-башню, должны же раздаваться шаги на лестнице. А их нет. И только призрак, надо думать, способен подняться по печально известным скрипучим ступеням Слау-башни, не вызвав ни малейшего шороха.

Если это и вправду призрак, то на редкость любознательный: на первой площадке он останавливается и словно принюхивается. Здесь, как всегда, двери распахнуты, и, хотя комнаты пусты, даже бесплотной тени нетрудно разобраться, где кабинет Родерика Хо, а где сидели Маркус Лонгридж и Ширли Дандер. В последнем сегодня витает смесь противоречивых чувств. Как будто недавний обитатель-мужчина размышлял о том, что при всём его боевом опыте вчера его дважды, по сути, вытаскивали за яйца из огня, и оба раза – люди, которых он считает легковесами. Вот тебе и роль главного… Что до женщины, то здесь ощущается догадка: недавняя физическая нагрузка, какой бы приятной она ни оказалась, вряд ли надолго заменит близость. А если говорить о сиюминутном результате, она скорее отодвинет потребность в каком-то другом кайфе, чем уничтожит её. Но вместе с тем здесь чувствуется вполне осязаемое облегчение: похоже, вчерашние увольнения отменили – или по крайней мере о них не вспомнили за долгим разбором событий минувшей ночи. Странная причуда, возможно, – радоваться перспективе остаться среди хромых коней. Но любой призрак знает: мало найдётся созданий сложнее живых.

А в бывшем кабинете особенно чуткая тень могла бы уловить отзвук обрывка разговора: «Автобус? Ого, старая школа». Эти слова произнёс Маркус, а Родерик Хо проглотил их с восторгом и потом снова и снова беззвучно повторял про себя, пока они не уступили место другой, столь же безмолвной мантре: «Ну что, красотка, выпьем?» Её он тоже репетировал несчётное число раз, строя рожи оконному стеклу вместо зеркала. И продолжал репетировать ещё долго после того, как та, кому предназначались слова, появилась на улице внизу и ушла прочь, оставив и Слау-башню, и Родди Хо позади, ничуть о них не думая.

Снова ступени. Выше и выше. На следующей площадке – ещё две пустые комнаты. И здесь воздух по-прежнему хранит следы недавнего присутствия обитателей. Одна из них – только что упомянутая Луиза Гай. Сейчас она сидит на высоком табурете у барной стойки, и к ней, как обычно, подходит привычный мужчина с привычным подкатом, но сегодня она говорит: «Извини, не интересует». При этом перед глазами у неё вспыхивает мгновенный снимок вчерашнего вечера: не мужчины, которых она застрелила, не бедняга погибший Дуглас, даже не храбрый обречённый Донован, а Ривер Картрайт, подающий ей руку, когда она упала. Короткое прикосновение почему-то перечёркивает возможность сегодня уйти домой с кем бы то ни было. Это чувство, возможно, переживёт третью порцию водки, а возможно, и нет. Сам Ривер в обед, повинуясь необъяснимому побуждению, снова пересёк город, чтобы навестить Паука Уэбба. Но палата оказалась пуста, постель застелена заново, вечно пищавшие аппараты исчезли. Это открытие породило мучительное подозрение: его вчерашний визит в Риджентс-Парк и ложь, которой он прикрылся перед Дианой Тавернер, – мол, если бы он сам лежал здесь, подключённый к розетке, и только это поддерживало в нём жизнь, он предпочёл бы, чтобы его отключили, – возможно, привели к непредвиденным последствиям. От одной этой мысли у него сводило внутренности. Думать об этом не хотелось, и вместо того он отправился к деду, С. Ч., послушать знакомые предания Службы и легенды Шпионской улицы, заперев все попытки разобраться в себе за семью замками.

Снова грохочет гром – так близко, словно раскаты срываются с самой крыши. На этот раз его сопровождает – да, именно – вспышка молнии. Внезапный электрический разряд заливает светом комнаты без занавесок, и, будь здесь кто-нибудь, его непременно стало бы видно, словно на фотографии, выхваченной этой вспышкой… Но здесь никого нет. Совсем никого. Если только тень в углу не темнее, не гуще, не плотнее, чем должна бы быть… Если только она не движется как призрак, беззвучно взлетая по последнему лестничному пролёту на самый верх, туда, где комнаты теснее и ближе к небесам…

Первая из этих комнат, хотя и пуста, как остальные, сегодня почему-то кажется ещё более пустой – словно пустота её стала постоянной; словно отсутствие Кэтрин Стэндиш пополнило длинный ряд утрат, которыми кормится Слау-башня; словно здание не успокоится, пока не выгонит всех своих обитателей. Словно оно жиреет от потерь. Призрак, конечно, понял бы этот язык. Призрак задержался бы на пороге, смакуя покинутый воздух, забытый на вешалке зонт, пыль, уже оседающую на столе и оконной раме. Но призрака – если он есть и если он здесь – следы Кэтрин Стэндиш, по-видимому, не интересуют. Вместо этого он замирает на площадке перед единственной закрытой сейчас дверью во всём здании. Из-за двери доносится звук, больше подходящий для скотного двора, – возможно, храп недовольной жизнью свиньи. Над головой вновь ворчит гром, и в верхней комнате ему вторит собственный раскат; только небесный гром насторожен и полон намерения, а свинья, похоже, спит непробудным сном.

Наконец начинается дождь – возможно, его призвали одним лишь упоминанием зонта. Сначала по стёклам тяжело застучали редкие капли, затем чаще, затем повсюду: дробь по крыше, удары по стенам. Олдерсгейт-стрит, как и весь остальной Лондон, давно ждала этого мгновения. Если бы городские улицы могли вздыхать, именно так она сейчас и вздохнула бы. Но, конечно, они могут. И вздыхают. И она вздыхает. Это тот самый звук, который всегда скрывает шум дождя: благодарный вздох мостовых.

А в Слау-башне всё ещё раздаётся храп. Возможно, на мгновение стирается граница между мирами: призрак прошёл бы через эту дверь без малейшего труда – никакая дверь не преграда настоящему привидению. Но вместо этого на ручку ложится рука в перчатке, ручка тихо поворачивается, дверь подаётся, и в последние мгновения чьей-то жизни наконец становится видна фигура с гладко зачёсанными волосами. Это Себ, человек Питера Джадда, призрак в машине Пи-Джея, явившийся забрать то, чего не отдал Джексон Лэм; заодно заставить умолкнуть этот скотный храп. Лэм может сколько угодно измываться над подчинёнными, но за беспокойство, причинённое сильным мира сего, всегда приходится платить.

Дверь распахивается на удивление тихо. Вот Джексон Лэм, развалившийся за столом, и воздух вдруг наполняется его запахами: старыми и свежими пуками, давнишними и только что выкуренными сигаретами, одеждой, чьи лучшие дни – а может, и недели – остались далеко позади. Его мощный, размеренный храп нисколько не изменился с появлением Себа, и предстоящее дело оказалось бы до боли простым, не сложнее мытья очередной бутылки, если бы не одно обстоятельство: глаза Лэма открыты, а в руке у него пистолет.

Последнее, что Себ узнаёт об этом мире, прежде чем его собственный призрак покинет его, – если открыть достаточно много дверей, рано или поздно наткнёшься на тигра.

Лэм перестаёт храпеть, убирает пистолет в ящик стола и вытаскивает из кармана сигарету. Но прежде чем прикурить, тянется к телефону.

Чёртова морока – избавляться от трупов.

Хорошо, что у него для этого есть хромые кони.