Текст книги "Чужое лицо (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

Глава 10 Пусть говорят

Лес принял меня обратно почти сразу. Я не пошёл по открытой дороге. Вёл кобылу между деревьями, где мог, потом сел, когда ноги стали подкашиваться. Она слушалась плохо. Несколько раз останавливалась и пыталась повернуть назад.

– Нечай бы смеялся, – сказал Леонтий.

Я натянул повод слишком резко. Кобыла мотнула головой, обиженно фыркнула.

Я ослабил руку.

– Знаю.

Мы проехали ещё немного.

– Пусть смеётся, – сказал я.

Леонтий не ответил.

Когда хутор окончательно скрылся за деревьями, он спросил:

– Почему ты их не убил?

Я повернул к нему голову.

– Что?

– Хозяина. Женщину. Мальчишку. Старуху. Собаку заодно. Тогда никто бы не побежал на заставу. Ты взял бы всё, что хотел, и знак наполнился бы.

Я остановил кобылу.

Леонтий стоял на снегу спокойно. В голосе не было ни насмешки, ни злости. Это было хуже.

– Проверяешь? – спросил я.

– Спрашиваю.

– Чтобы потом проповедь прочитать?

– Если понадобится.

Я посмотрел туда, где за деревьями остался хутор.

– Я только учусь быть бесчувственной сволочью, Леонтий. Всё ещё впереди.

Он долго молчал.

– Не шути так.

– Я не шучу.

– Тогда тем более не говори.

Я тронул кобылу дальше, но он пошёл рядом.

– У тебя ещё есть выбор, Всеволод.

– Был уже разговор про выбор.

– Значит, будет ещё один. У человека иногда остаётся только это. Не победа, не сила, не дорога назад. Только выбор не стать хуже, чем можно.

– Я ограбил крестьян.

– И оставил их живыми.

– Забрал коня. Весной им пахать нечем.

– И всё же оставил их живыми.

– Великое милосердие.

Леонтий остановился.

– Да, милосердие. Маленькое, кривое, испуганное, но милосердие. Не смей презирать его только потому, что оно не чистое.

Я тоже остановил кобылу.

– Ты мне сейчас адом грозить будешь?

– Буду, если надо.

– Я не верю в ад.

– После всего, что ты видел?

– Да.

Он смотрел на меня так, будто я сказал, что не верю в снег, стоя по колено в сугробе.

– Ты видел богов.

– Я видел сильных существ, которых люди называют богами.

– Ты видел мёртвых.

– Я видел явление, которое не могу объяснить.

– Ты говоришь с призраком священника.

– Говорю.

– И всё равно?

– Леонтий, я вырос в мире, где молнию давно перестали считать гневом небес. Её измерили. Описали. Научились отводить в землю. Если что-то существует, значит, у этого есть устройство. Просто мы его ещё не знаем.

Он медленно перекрестился.

– Душу ты тоже собираешься измерить?

– Если она существует, когда-нибудь измерят и её.

– А Бога?

– Я не видел твоего Бога.

– Но видел чудо.

– Я видел силу. Магию. Метку. Тебя. Это не доказывает, что поповские сказки про ад и рай правдивы. Люди всегда объясняют непонятное так, как умеют. Одни говорят – бог. Другие – бес. Третьи – морок. Когда-нибудь кто-то разберёт это по косточкам и назовёт нормальными словами.

Леонтий долго молчал.

– Религия для тебя всё ещё опиум?

– В моём мире так говорили.

– А для меня – хлеб.

Я не нашёлся, что ответить.

Он посмотрел на меня устало.

– Не верь в ад, если не можешь. Но простой путь вниз существует и без веры. Когда человек говорит себе: «Так быстрее. Так надёжнее. Так меньше риска». Сначала он берёт коня. Потом убивает хозяина, чтобы тот не донёс. Потом мальчишку, чтобы не вырос с ножом. Потом деревню, чтобы другие боялись. И каждый раз можно объяснить. Каждый раз будет причина.

Я сжал повод.

– Думаешь, я не понимаю?

– Думаю, ты понимаешь. И потому ещё не потерян.

– Это утешение?

– Нет. Это труднее утешения.

Мы снова поехали.

Ночью я почти не спал. Сидел под елью, завернувшись в украденную свиту, и ел чужой хлеб. Он был плотный, кислый, с примесью мякины. Я отламывал маленькие куски, долго жевал и всё равно давился. Не от вкуса. Перед глазами стоял Радим, который смотрел мне вслед и уже знал, кого будет ненавидеть.

Четыре клыка лежали у меня на ладони.

Два маленьких я держал дольше остальных.

Леонтий сидел напротив. Он не грелся у огня, потому что огня не было, да и греться ему было нечем. Просто сидел, как живой, и смотрел в темноту.

– Они не хотели бы этого, – сказал он.

Я сжал клыки в кулаке.

– Они уже ничего не хотят.

Леонтий медленно повернул ко мне голову.

– А ты?

Я убрал клыки за пазуху.

– Я хочу дойти.

Утром дорога стала люднее.

Не сразу. Сначала я только заметил, что следов на снегу больше, чем должно быть на тихом тракте между хуторами. Потом со стороны дороги донёсся конский топот, и я увёл кобылу в лес. Спрятался за елями, зажав ей морду рукой, чтобы не фыркнула.

Мимо прошёл разъезд. Шестеро. Впереди двое с копьями, позади один с луком. Одеты по-разному, не как княжеская дружина, но оружие держали уверенно. На рукаве у одного я заметил зелёную велесову вязь.

Они говорили негромко. Я разобрал только:

– ...самозванец...

– ...раненый...

– ...Борята велел всех смотреть...

Кобыла переступила с ноги на ногу. Я прижал ладонь сильнее. Она послушалась.

Когда разъезд ушёл, я выждал долго. Только потом вывел кобылу обратно.

Днём пришлось прятаться ещё дважды. Один раз от телеги с вооружёнными мужиками, другой – от троих всадников, которые ехали быстро и не смотрели по сторонам. На дороге уже шевелилась новая власть. Ещё не крепкая, но жадная до чужих имён.

Ближе к вечеру я встретил калик.

Сначала услышал пение.

Голоса шли с дороги, неторопливые, хрипловатые. Не праздничные. Такие голоса бывают у людей, которые поют не для веселья, а чтобы ноги не забыли идти.

Я увёл кобылу в ельник и стал смотреть.

Их было трое.

Старший шёл впереди, опираясь на посох. Один глаз у него был затянут бельмом, второй смотрел так остро, что слепым его назвать не хотелось. На плечах – латаный плащ, за спиной – мешок. Второй был моложе, широкоротый, с густой русой бородой и гуслями в кожаном чехле. Третий почти не говорил: сухой, длинный, с обмороженным носом и маленьким свёртком под мышкой.

Они остановились у старой сосны, где дорога расширялась. Там было место для ночёвки: следы прежних костров, куча сухих веток под навесом корней, камни вокруг золы.

Молодой снял мешок и сказал:

– Здесь встанем?

Старший прислушался к дороге.

– Здесь. До следующей деревни затемно не дойдём.

Молчаливый уже собирал ветки.

Я не вышел сразу.

Ждал, пока они разведут маленький костёр, пока достанут сухари, пока молодой не начнёт ругаться, что сухари каменные, а зубы у него не железные.

Тогда я вывел кобылу из леса.

Молодой сразу схватился за нож.

Старший поднял посох.

Молчаливый отступил за сосну, но не убежал.

– Не подходи, – сказал молодой.

– Не подхожу.

– Кто такой?

– Путник.

– Путники из леса не выходят с сулицей.

Я остановился в нескольких шагах от костра.

– Мне нужны новости. Я заплачу едой.

Молодой смотрел на мой шлем, кольчугу и плащ.

– Велесовский?

– Нет.

Старший наклонил голову.

– Раненый?

– Был.

– Все раненые так говорят.

Я снял с плеча мешок, достал хлеб и кусок сала, отрезал часть ножом и положил на снег рядом с костром. Не бросил. Положил.

Калики переглянулись.

– Садись там, – сказал старший и показал посохом на место напротив. – Сулицу рядом не клади. Держи при себе, раз уж держишь.

Я сел так, чтобы видеть дорогу и лес одновременно. Кобылу привязал рядом, но не рассёдлывал. Старший заметил, но спрашивать не стал.

Молодой взял хлеб, понюхал.

– Свежий.

– Ешь.

– Чужой?

– Ешь, сказал.

Он посмотрел на старшего. Тот кивнул. Молодой откусил, пожевал, потом передал молчаливому.

Некоторое время мы ели молча.

Старший первым спросил:

– Про что слушать хочешь?

– Про Меров.

Молодой перестал жевать.

Молчаливый поднял глаза.

Старший не удивился, но посох в руках повернул чуть иначе.

– Про Меров нынче опасно слушать.

– Опаснее не знать.

– Кому как.

– Что в городе?

Старший отломил маленький кусок сала.

– Шум был. Теперь тише.

– Что за шум?

Молодой ответил быстрее:

– Люди княжича вспоминали. Кто-то кричал, что Борята власть украл. Кто-то говорил, что княжич жив. Двоих на торгу били кнутом. Одного потом не видели.

Старший бросил на него недовольный взгляд.

– Болтай меньше.

– Он еды дал.

– Еда языку не хозяин.

Молодой замолчал.

Старший продолжил уже сам:

– Борята сидит крепко. Пока. Велесовичи при нём. По улицам ходят их люди. У ворот тоже. Говорят, они морок с Боряты сняли.

Я поднял глаза.

– Какой морок?

– Морановский. Так теперь рассказывают. Будто когда княжича топить велели, Борята был не в себе. Морановы волхвы его оплели, он их приказ выполнял, а сам того не понимал. Потом велесовичи пришли, морок сняли, город удержали.

Молодой не выдержал:

– А до того, говорят, те же велесовичи ему серебро носили.

Старший резко сказал:

– Говорят много.

Молодой упрямо продолжил, но уже тише:

– Ну а что? Все знают. Борята им нужен. Княжеской крови нет, зато боярин видный. Посадят впереди, а сами за спиной вожжи держат.

Молчаливый вдруг сказал:

– Свадебный генерал.

Я посмотрел на него.

Он пожал плечами.

– У нас так старики говорят. Сидит красиво, а делает не он.

Старший поморщился, но спорить не стал.

– А морановичи? – спросил я.

– Жгут, – сказал молодой.

Старший кивнул:

– На юге худо. Где село за Боряту – туда могут прийти морановы люди. Где село пустое – туда приходят голодные. Где дорога слабая – там грабят все. Потом каждый говорит, что это не он.

– Борята собирает ополчение?

– Собирает, – сказал старший. – Кричит, что надо прогнать морановичей, пока они весь край не выели. Людям это понятно. Когда горит соседнее село, не до княжьих прав.

– А княжич?

Трое калик молча посмотрели на меня.

– Что княжич? – спросил старший.

– Что о нём говорят?

Молодой вытер пальцы о снег.

– Что утонул.

Старший добавил:

– И что теперь ходит самозванец. Раненый, злой, в чужом железе. Выдаёт себя за Святослава Меровича. Одни говорят – морановичи его пустили, чтобы город расшатать. Другие – что это бес в княжьей коже. Третьи – что правда княжич, только это шёпотом и после третьей кружки.

Молчаливый тихо сказал:

– На заставе нынче всех таких смотрят.

Я спросил:

– Каких?

– Одиноких. Раненых. Без людей. С хорошим оружием не по чину.

Молодой посмотрел на мою кольчугу и тут же отвёл глаза.

Он понял раньше остальных.

Старший заметил это.

– Ты кто? – спросил он.

Я мог соврать.

Назваться дружинником. Беглым велесовичем. Разбойником. Тем, кого лучше не трогать.

Но чужая ложь уже работала против меня.

– Святослав Мерович, – сказал я.

Молодой вскочил так резко, что едва не опрокинул котелок.

– Мать честная...

Молчаливый отступил ещё на шаг и сделал знак рукой. Старший остался сидеть, но лицо у него стало жёстким. Теперь посох был уже не дорожной палкой.

– Не кричи, – сказал он молодому.

– Он...

– Не кричи.

Молодой сел обратно, но уже не ел.

Старший смотрел на меня внимательно.

– Докажешь?

– Нет.

– Тогда почему должен верить?

– Не должен.

– Зачем сказал?

– Чтобы вы знали, какую правду несёте, если решите нести.

Старший усмехнулся без радости.

– Нам бы свои ноги донести.

– Борята врёт, – сказал я. – Его не околдовали морановичи. Он знал, что делает. Велесовичи не спасли его от морока. Они купили его раньше, а теперь прикрывают сказкой. Морановичи тоже не спасители. Они грабят, жгут и поднимают мёртвых, когда им надо. Но приказ топить меня шёл через Боряту.

Молодой сглотнул.

– Через Боряту или от Боряты?

Я посмотрел на него.

– Для тех, кто держал меня под водой, разницы не было.

Старший долго молчал.

Потом спросил:

– Чего хочешь от нас?

– Чтобы рассказали.

– Где?

– Где споёте. Где пустят ночевать. Где дадут хлеб. На торге. У колодца. У печи. Не песней, если боитесь. Словом.

Молодой хрипло рассмеялся.

– Если боимся? Конечно боимся.

Молчаливый сказал:

– За такое язык режут.

– Или вешают, – добавил молодой. – Велесовичи не любят, когда их сказки портят.

Старший сказал:

– И Борята не любит. И морановичи не любят. И князья вообще мало что любят, кроме своей правды.

Я достал из мешка ещё хлеба и положил рядом с первым куском.

– Я не прошу петь обо мне как о святом. Скажите проще: княжич, может, жив. Борятина сказка про морок удобна велесовичам. Морановичи жгут сёла. Кто идёт в ополчение, пусть знает, кого защищает.

Старший покачал головой.

– «Может, жив» – слабое слово.

– Сильное слово вас убьёт быстрее.

Он посмотрел на меня почти с уважением.

– Это верно.

Молодой спросил:

– А если мы уйдём и ничего не скажем?

– Значит, ничего не скажете.

– И ты нас не тронешь?

– Сейчас нет.

– А потом?

Старший зло шикнул на него:

– Хватит, Добрята.

Но вопрос уже прозвучал.

Я ответил:

– Потом у меня будут другие заботы. Если доживу.

Молодой кивнул, но не успокоился.

– А если скажем не так?

Я посмотрел на него.

– Тогда это будет ваше слово. Не моё.

– И всё?

– Нет. Потом оно может вернуться ко мне.

Он понял. Все трое поняли.

И испугались сильнее.

Не потому что я угрожал громко. Как раз наоборот. Я сидел у маленького костра, ел с ними хлеб, держал руки на виду и говорил спокойно. От этого, кажется, было хуже.

Старший положил ладонь на посох.

– Донесём, что слышали.

– Не «слышали», – сказал молодой. – «Один человек сказал».

– Нет, – возразил молчаливый. – Так сразу найдут.

Старший подумал.

– Скажем иначе. Будто из Мерова люди вышли. Будто кто-то у реки видел. Будто велесовы сами меж собой спорили. Слух должен иметь много матерей, тогда его труднее убить.

Я кивнул.

– Делайте как умеете.

– А ты куда? – спросил молодой.

– К человеку, который может помочь.

– К какому?

– Лучше тебе не знать.

Он сразу отвёл взгляд.

– И верно.

После этого говорили меньше.

Они поделились водой. Я дал им ещё сала. Молодой всё же достал гусли, но играть не стал. Просто провёл пальцами по струнам, проверяя, не ослабли ли от холода. Тихий звук прошёл по стоянке и сразу исчез в лесу.

Я спал урывками. Просыпался от каждого шороха. Один раз увидел, что старший не спит и смотрит в мою сторону своим белёсым глазом.

– Боишься? – спросил я.

– Да.

– Меня?

– И тебя.

– А ещё?

– Всех, кто завтра может стать властью.

Утром мы разошлись без песен.

Калики пошли дорогой. Я – лесом, почти рядом, но так, чтобы нас не видели вместе. Перед уходом старший остановился и сказал:

– Если ты правда Святослав Мерович, запомни одно.

– Что?

– Люди повторят правду, если за неё не слишком больно бьют. А если больно – повторят то, за что дадут жить.

– Запомню.

– Не запомнишь. Пока сам не начнёшь бить.

Он пошёл за своими.

Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом.

Леонтий стоял рядом.

– Веришь им?

– Нет.

– Тогда зачем рассказал?

– Потому что молчание уже работает на Боряту.

День прошёл в прятках.

Я двигался к Горыне медленно, злее с каждым новым разъездом. Дорога то приближалась, то уходила в сторону. Иногда приходилось вести кобылу по глубокому снегу между деревьями. Иногда я ехал, пригнувшись, чтобы ветки закрывали меня от тракта.

Дважды я видел людей Боряты. Не знал их по лицам, но узнавал по тому, как они держались на дороге: уже не просто едут, а проверяют. Останавливают телеги. Заглядывают под рогожу. Смотрят на мужчин без шапок, на сапоги, на мешки, на руки. Один раз при мне с телеги стащили парня лет двадцати, заставили снять тулуп, повернули лицом к свету. Искали раненого. Искали меня.

Я лежал в овраге, держал кобылу за морду и слушал, как парень оправдывается:

– Я с мельницы! Спросите у Луки! Я с мельницы!

Ему ударили по затылку не сильно, больше для порядка. Потом отпустили.

После этого я ещё час не выходил.

Ближе к закату дорога пошла между холмами. Лес стал гуще, старее. Ели стояли так плотно, что между ними уже лежала синяя тень. Кобыла устала, спотыкалась и всё чаще тянулась к дороге, где идти было легче.

Я не пускал.

С тракта донёсся шум: несколько лошадей, голоса, звяканье железа. Ехали не двое и не трое. Я сразу спрыгнул, едва не упал из-за бедра, схватил кобылу под уздцы и потащил в сторону. Она заупиралась. Я ударил её ладонью по шее, не сильно, но резко.

– Тихо.

Шум на дороге стал ближе. Один из всадников рассмеялся. Другой сказал:

– К ночи бы до заставы.

Ему ответили:

– Если опять всех пеших смотреть будем, к утру доедем.

Я увёл кобылу глубже в лес. Снег там был выше колена. Ветки били по лицу. Рана в боку снова открылась или только показалось – под повязкой стало мокро и тепло.

Наконец дорога исчезла за стволами.

Я остановился у небольшого склона и потянул кобылу вниз, в тень. Она поскользнулась, фыркнула, едва не потащила меня за собой. Я удержал.

Отряд проехал мимо. Голоса стихли не сразу, ещё долго перекатывались между деревьями.

Я всё ещё стоял, прижавшись плечом к стволу, когда заметил, что склон передо мной не совсем склон.

Под снегом и мхом темнела низкая крыша. Избушка почти ушла в землю: маленькая дверь, узкое чёрное оконце, связки сухих трав под навесом. У косяка висела птичья кость на красной нитке.

Дыма не было, но тропинка к двери была притоптана.

Кобыла перестала фыркать.

Леонтий появился у меня за плечом.

– Это Горыня?

– Нет.

Я смотрел на избушку и прислушивался.

– До Горыни ещё дня два, если не собьюсь.

– Тогда кто здесь живёт?

– Сейчас узнаем.

На дороге окончательно стихли голоса.

В лесу снова стало тихо.

Я привязал кобылу к ели, поправил сулицу в руке и пошёл к двери. Ноги ступали осторожно, но снег всё равно хрустел слишком громко.

Избушка молчала.

Я постоял, прислушиваясь, потом поднял руку и толкнул дверь.

Глава 11 Леший

Дверь подалась не сразу.

Я толкнул сильнее. Снег у порога хрустнул, дерево скрипнуло, и узкая щель впустила в лицо запах сырой земли, старого дыма и кислых трав.

Внутри было темно. Низкий потолок, чёрная печь, связки корней под балкой, шкуры на полу. У стены висели сухие грибы, пучки серой травы, птичьи лапки, косточки на нитках. В углу стоял покосившийся стол. На нём – глиняная миска, нож с костяной рукоятью и горсть каких-то чёрных семян.

Я вошёл боком, чтобы не задеть дверной косяк шлемом, и держал сулицу перед собой.

Леонтий остался у порога.

– Есть кто? – спросил я.

Ответа не было.

Кобыла снаружи тихо фыркнула. Где-то далеко, со стороны дороги, ещё слышались голоса разъезда. Они уходили, но недостаточно быстро.

Я сделал шаг внутрь.

Пол под ногой был не дощатый, а земляной, утоптанный до твёрдости. В углах лежал мох. В печи не горело, но зола была не старая. Значит, кто-то здесь жил. Или приходил недавно.

Я повернул сулицу к печи.

Из кучи шкур за столом раздался голос:

– Железом в дом лешего тычешь? Смелый. Или дурной.

Я резко развернулся.

Куча шкур вскочила.

Из неё вылез дед. Маленький, лохматый, в рваной шубе мехом наружу, с бородой клочьями и глазами, которые в темноте казались почти жёлтыми. На шее у него висели корешки, косточки, маленький засохший черепок то ли птицы, то ли белки. На голове – старая меховая шапка с пришитыми еловыми ветками.

Он подпрыгнул на месте, щёлкнул зубами, взмахнул руками и вдруг завыл тонко, по-собачьи:

– У-у-у-у! Леший я! Хозяин корней! Сторож троп! Дед сучковый! Князь мха, комаров и мокрых порток!

Я молчал.

Дед подпрыгнул ещё раз, ударил пяткой об пол, покрутился, будто хотел показать хвост, которого не было, и ткнул в меня грязным пальцем.

– А ты кто такой, железный? Вошёл, не спросил. Дверь толкнул, снег внёс, воздух испортил.

– Мне надо переждать разъезд.

– Всем надо! – Дед развёл руками. – Одному переждать разъезд, другому жену, третьему смерть. А лешему потом полы мети.

Леонтий тихо сказал:

– Он не леший.

Дед застыл.

Не постепенно. Сразу.

Голова его повернулась к Леонтию. Не ко мне. Именно туда, где стоял Леонтий, хотя тот ему не открывался.

– Не леший? – спросил дед обычным голосом.

Леонтий не ответил.

Дед наклонился вперёд, прищурился, потом растянул рот в улыбке.

– Обычный, да? Живой, да? Человечек в шкурке?

Леонтий сказал:

– Я чувствую в тебе человека.

– А я в тебе – покойника, грек.

В избушке стало тихо.

Я крепче сжал сулицу.

– Ты его видишь?

Дед снова заскакал. Запрыгал по избе мелкими шагами, ударил себя ладонями по бокам, завыл:

– Леший всё видит! Лешему мыши доносят! Вороны шепчут! Корни пятки щекочут! Мёртвый в дверь вошёл – пол холодный стал!

Потом остановился и уже спокойно добавил:

– А этот холодный. От него травы киснут.

Леонтий смотрел на него жёстко.

– Ты связался с тёмным.

– А ты со светлым связался и всё равно мёртвый, – сказал дед.

Я шагнул между ними.

– Хватит.

Дед сразу перевёл взгляд на меня. Подпрыгнул, присел, понюхал воздух.

– Хватит, говорит. Княжье слово любит коротко резать.

– Я не князь.

– Пока.

Он подошёл ближе.

Я поднял сулицу.

Дед остановился, но не испугался. Он обошёл меня кругом, хромая и пританцовывая. То наклонялся к полу, то тянул носом воздух, то вдруг подвывал, будто слышал что-то в стенах.

– Железо велесово, – сказал он. – Не подарили. Снял. С боя снял. Тут рубили, тут били, тут конь потащил. Плащ чужой. Меч чужой. Шлем чужой. Лук чужой, а стрел нет.

– Наблюдательный.

– Леший не наблюдает. Леший нюхает.

Он схватил край моего плаща двумя пальцами, поморщился.

– Кровь. Твоя. Чужая. Стражная. Стариковская. Мальчишья не на плаще, мальчишья тут.

Он резко ткнул пальцем мне в грудь.

Не в клыки.

Ниже.

Туда, где под рубахой и кольчугой сидела метка Числобога.

Знак кольнул болью, будто тоже узнал палец.

Я ударил деда по руке и оттолкнул.

– Не трогай.

Дед отскочил, радостно зашипел:

– Считальщик сердится! Часовщик зубами щёлкает! Тик-так, тик-так, кому жить, кому в ямку!

Леонтий сказал:

– Он видит знак.

– Я понял.

Дед снова зашёл сбоку.

– Кобыла краденая.

Я молчал.

– Хорошая кобылка. Тёплая. Рабочая. Не твоя.

– Уже неважно.

– Всё важное так начинается.

Он вдруг наклонился к моей груди, где под одеждой лежали четыре клыка. Не тронул, только втянул воздух.

Лицо у него стало другим.

На миг пропало кривлянье.

– Зубы зовут, – сказал он тихо. – Не медвежьи. Нет. Мальчишечьи. Мужичьи. Четыре зуба, а голосов три. Один маленький громче всех.

Я ничего не сказал.

Дед поднял глаза.

– Мести хотят.

– Они мертвы.

– Мёртвые много чего хотят. Просто сказать не умеют.

Леонтий резко произнёс:

– Не смей.

Дед посмотрел на него и снова оскалился.

– Покойник защищает мёртвых от лешего? Хорошо. Весело.

Снаружи донёсся далёкий лай.

Я повернулся к двери.

Лай повторился. Ближе.

Потом мужской голос, глухо, через деревья:

– След тут был!

Другой ответил что-то неразборчивое.

Кобыла тревожно фыркнула.

Дед перестал улыбаться.

– Нашли хвост.

Я подошёл к двери.

– Они найдут кобылу.

– Найдут.

– Значит, мне надо уходить.

Дед схватил меня за край плаща. Пальцы у него были сухие, но сильные.

– Пойдёшь – приведёшь их сюда. Сядешь – может, мимо пройдут.

– Ты спрячешь?

– Леший спрячет, если лешему заплатят.

Я достал из мешка хлеб и кусок сала.

Дед понюхал, взял хлеб, сунул за пазуху.

– Это за порог.

Я вытащил кошель.

Дед отшатнулся так резко, что ударился спиной о стол. Миска подпрыгнула, семена рассыпались по доске.

– Убери!

– Серебро.

– Убери белую гниль! Убери лунную падаль!

Я убрал кошель.

Дед тяжело дышал. На миг он выглядел не смешным и не страшным, а просто старым. Очень старым.

– Что тебе надо? – спросил я.

Он сразу выпрямился.

– Когда сядешь в Мерове, признаешь меня лешим.

Я моргнул.

– Что?

– Княжьим словом. При людях. При боярах. При писцах, если они у вас есть. Скажешь: вот он, леший настоящий, лесной хозяин. И лес мне подаришь.

– Какой лес?

Дед ткнул пальцем в пол.

– Этот. От кривой берёзы до гнилого болота. От волчьей ямы до ручья с красным камнем. От трёх сосен до старого камня, который ночью шепчет.

– Лес не мой.

– Будет твой. Князья любят говорить “моё”. Леший слышал.

Снаружи снова залаяла собака. Уже ближе. Кобыла мотнула головой, узда звякнула о ветку.

Леонтий сказал:

– Всеволод, не давай таких слов.

– Сейчас не время.

– Такие слова потом возвращаются.

– Пусть доживут сначала.

Дед прищурился.

– Не “потом посмотрим”. Не “разберёмся”. Скажи ровно.

Я посмотрел на него.

Грязный, лохматый, воняющий травами и дымом псих требовал у меня лес, которого у меня не было, и звание, которого не существовало.

А снаружи люди Боряты искали раненого самозванца.

– Если сяду на стол в Мерове, – сказал я, – признаю тебя лешим и отдам этот лес под твою руку.

Дед замер.

Потом медленно повернулся к стенам.

– Слышали?

В углу что-то шевельнулось. Может, мышь. Может, упал сухой корень.

– Слышали, – прошептал дед. – Князь сказал.

– Я сказал “если”.

– Леший слышал “когда”.

Он метнулся к задней стене, отдёрнул шкуру, и я увидел маленький лаз, почти у пола. Взрослый человек туда бы не пролез. Дед пролез.

Снаружи он сразу начал выть.

Не громко. Глухо, протяжно, будто ветер застрял в трубе. Потом застучал палкой по дереву. Потом что-то посыпалось на крышу: зола или сухая земля. Запах в избушке изменился. Стало пахнуть болотом, кровью и мокрой шерстью.

Леонтий стоял неподвижно.

– Это не волхв, – сказал он.

– Вижу.

– Чёрное колдовство.

– Тоже вижу.

– И безумие.

– Это особенно.

За стеной голоса стали ближе.

– Тут! – сказал кто-то. – Собака сюда тянула!

Потом собака взвизгнула.

Не от удара. От страха.

Дед завыл резче. В стену ударила ветка. С крыши посыпался снег. Кобыла снаружи затихла.

– Да нет тут ничего! – крикнул другой голос. – Вон след к низине ушёл!

– Как ушёл? Я же видел...

– Сам смотри!

Собака залаяла в стороне. Потом ещё дальше. Люди зашумели, выругались. Один сказал:

– Проклятый лес.

Другой:

– Болото там. Не пойду я ночью.

Голоса начали удаляться.

Дед вернулся через лаз, весь в снегу, с тёмными пятнами на рукавах. Он тяжело дышал, но улыбался.

– Лес зевнул. Люди мимо пошли.

– Ты их отвёл к болоту?

– Леший никого не ведёт. Люди сами ходят не туда.

Леонтий сказал:

– Ты дал им ложный след.

Дед поклонился так низко, что борода почти коснулась пола.

– Покойник похвалил.

– Я не хвалил.

– Всё равно приятно.

Я подошёл к двери и прислушался. Голоса уходили. Кобыла больше не фыркала. Только ветер шевелил еловые лапы.

– Как тебя зовут? – спросил я.

Дед резко зажал уши ладонями.

– Не зови!

– Мне нужно как-то обращаться.

– Леший.

– Имя.

– Леший!

– Человеческое имя.

Дед зашипел.

– Человеческие имена людей держат. За имя зовут. За имя ищут. За имя хоронят. Леший имя скинул. Как кожу. Как старую рубаху. Как вошь с бороды.

– Хорошо. Леший.

Он сразу успокоился.

– Умный княжич. Жить будет. Может быть.

– Я не княжич.

Дед хихикнул:

– И леший не леший. Все сегодня скромные.

Я хотел выйти за кобылой и уйти сразу, пока разъезд далеко. Но когда шагнул к двери, пол под ногами качнулся. Я ухватился за косяк.

Бок ударил болью. Бедро ослабло. В глазах стало темно.

Дед оказался рядом быстро, почти без звука.

– Не дойдёшь.

– Дойду.

– До первой канавы.

– Мне надо к Горыне.

– Горыня далеко. Два дня, если ноги не потеряешь. Три, если по-человечески пойдёшь. Никогда, если сейчас упадёшь.

Я оттолкнулся от косяка и выпрямился.

– Не твоё дело.

Дед ткнул пальцем в пол.

– Вошёл в дом лешего – моё.

Леонтий тихо сказал:

– Тебе нужна помощь.

– Он зарежет меня во сне.

Дед радостно закивал:

– Могу! Но не буду. Князь лес обещал.

– Я не князь.

– Пока.

Он подтащил к печи старую шкуру.

– Садись. Леший лечить будет.

– Не надо.

– Надо.

Я хотел возразить, но сил на спор уже почти не осталось. Я сел. Не потому что поверил. Потому что иначе упал бы.

Леший сорвал с меня старую повязку так резко, что я выдохнул сквозь зубы. Он сунул нос почти к ране, понюхал, плюнул в сторону.

– Глупая кровь. Не знает, где сидеть.

– Спасибо за объяснение.

– Не тебе говорю. Крови.

Он достал из-под стола пучок тёмно-зелёных трав, размял их грязными пальцами, плюнул на них, потом приложил к ране.

Боль была такая, будто мне под кожу сунули горячий уголь.

Я вцепился в край лавки.

– Дыши, – сказал Леший.

– Сам знаю.

– Не знаешь. Люди всё время дышат неправильно. Поэтому и мрут.

Он перевязал бок полосой чистой, неожиданно чистой ткани. Потом занялся бедром. Там было проще, но трава жгла не меньше.

Потом он налил в деревянную чашку тёмный отвар.

– Пей.

– Что это?

– То, что пьётся.

– Состав.

– Корень, кора, гриб, болотная слюна, сонная трава, немножко смерти.

Я посмотрел на Леонтия.

Тот сказал:

– Я не знаю, что это.

– Очень полезно.

– Это ты мне?

– Себе, – ответил Леонтий.

Я выпил.

Отвар был горький до тошноты. Язык онемел почти сразу. В животе стало тепло, потом жарко. Стены избы поплыли. Леший стоял передо мной и распадался на два силуэта. Один прыгал и кривлялся. Второй смотрел спокойно и устало.

– Не орёшь, – сказал он.

– Устал.

– Усталость тоже мясо. Её можно резать.

После этого я провалился.

Не в сон. В яму без дна.

Иногда я всплывал.

Слышал ветер.

Слышал, как Леший бормочет над ухом.

Слышал Леонтия:

– Не трогай знак.

И Лешия:

– Знак сам трогает.

Один раз я открыл глаза и увидел, что Леший роется у меня за пазухой. Я попытался схватить его за руку, но пальцы не слушались.

– Не ворую, – сказал он. – Леший своё берёт, чужое нюхает.

Он вытащил два чёрных пера.

Вороновых.

Я не сразу понял, откуда они. Может, зацепились за одежду, когда я прятал головы под корнями. Может, я сам сунул их за пазуху и забыл. После той ночи многое осталось в памяти кусками.

Леший держал перья осторожно. Без гримасы, без подвывания.

– Откуда?

– Не знаю.

– Врёшь?

– Не знаю.

Он кивнул.

– Бывает. Человек несёт, а кто дал – не помнит.

Я снова провалился.

В следующий раз проснулся от звука, которого не должно было быть.

Снаружи билась кобыла.

Короткий удар копыта о дерево. Потом хрип. Потом рваное фырканье.

Я попытался подняться.

Тело было ватным. Руки не держали. Я соскользнул со шкуры на пол.

– Что ты делаешь? – выдавил я.

Дверь была приоткрыта. На пороге стоял Леший, чёрный на фоне снега. В руке у него был нож.

– Лечу.

– Кобылу не трогай.

Он повернул голову.

– Поздно.

Я пополз к двери.

Не смог.

Леонтий стоял рядом. Даже в полутьме он казался бледнее обычного.

– Останови его, – сказал я.

– Я не могу.

Снаружи кобыла хрипела. Потом раздался резкий влажный звук.

И всё стихло.

Я лежал на земляном полу и дышал так, будто меня снова держали под водой.

Леший вернулся не сразу. Когда вошёл, руки у него были по локоть тёмные. На бороде тоже было пятно.

– У неё сила тёплая была, – сказал он. – Тебе нужнее.

Я пытался подняться. Не вышло.

– Я обещал вернуть её.

– Вернёшь мясом.

– Я тебя убью.

Леший заулыбался, подпрыгнул, завыл:

– Потом! Потом убьёшь! Сначала жить будешь.

Я хотел ответить, но язык не повернулся.

Потом снова темнота.

Когда я проснулся, в избе пахло мясом.

Не сырой кровью, а варёным мясом. Печка топилась. В котелке что-то кипело. С потолочной жерди свисали длинные тёмные полосы. На полу у стены лежала шкура кобылы, свёрнутая небрежно.

Я сел.

И понял, что могу.

Бок болел, но уже иначе. Не рвал. Не горел. Повязка была сухая. Бедро тянуло, но нога слушалась. Голова оставалась тяжёлой, однако чёрная усталость, которая жила в костях после заставы, отступила.

Я провёл рукой по лицу.

– Сколько?

Леонтий сидел у стены.