Текст книги "Чужое лицо (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

Глава 9 Не свое

К утру я уже не помнил, сколько раз падал.

Лес тянулся одинаковый: ели, серые стволы, снег, низкое небо между ветками. Иногда попадалась звериная тропа, и тогда идти становилось легче. Иногда приходилось продираться прямо через кусты, цепляя одеждой сучья и проваливаясь почти по колено.

На мне всё ещё были велесовские вещи: кольчуга, шлем, тёмный плащ, меч у пояса, лук за плечом. Чужое железо спасало от холода и случайного удара, но идти в нём было тяжело. Кольчуга тянула плечи. Шлем давил на затылок. Плащ намок по краю и цеплялся за кусты. Лук бил по спине, хотя толку от него уже не было.

Стрел не осталось.

За ночь и утро я трижды видел зайцев. Один выскочил почти из-под ног, серый, худой, с длинными ушами. Я успел сорвать лук, вложить стрелу и пустить её куда-то между елей. Заяц исчез, стрела тоже. Потом над просекой поднялись крупные птицы, тёмные, тяжёлые. Я выстрелил дважды. Одна стрела ушла в снег, вторую сожрал ельник. Позже ещё один заяц долго сидел под кустом, будто сам просился в котелок. Я целился медленно, задержал дыхание, пустил – и попал в берёзу в двух шагах от него.

После этого лук остался просто деревяшкой с тетивой.

Рана в боку тянула ровно и тупо. Бедро, полоснутое ножом старого дружинника, ныло при каждом шаге. Повязка на нём давно сбилась. Я несколько раз останавливался, прислонялся плечом к дереву и ждал, пока перед глазами перестанут плавать тёмные пятна.

Потом шёл дальше.

Дорога оставалась справа. Иногда я видел её между деревьями: ровную, утоптанную, с тёмной полосой от полозьев. По ней можно было бы идти быстрее. Не проваливаться, не спотыкаться, не терять силы на каждый овраг.

Но на дороге спрашивают имя.

Смотрят на одежду.

На кровь.

На руки.

На то, почему человек один, без коня и без саней, идёт из стороны заставы.

Мне нечем было отвечать.

Под одеждой стукнули друг о друга медвежьи клыки. Я остановился, прижал ладонь к груди и долго стоял, согнувшись. Не потому что боль стала сильнее. Она и так никуда не уходила. Просто этот короткий сухой звук каждый раз возвращал меня туда, к саням, к снегу, к петлям.

Один клык Ждана.

Один Буряя.

Два Нечая.

Я сам снял их с мёртвых. Сам повесил себе на шею. Теперь шёл с ними через лес и уже не мог представить, что когда-нибудь сниму.

Леонтий появился ближе к полудню. До этого он, наверное, держался где-то рядом, но я его не видел. Может, не хотел видеть.

Он шёл сбоку, не оставляя следов, и молчал.

Я тоже молчал.

Долго.

Потом он спросил:

– Далеко до Горыни?

– Пешком – далеко.

– Значит, надо искать ночлег.

– Коня.

Леонтий посмотрел на меня.

– Коня не просят на ночь.

– Я и не собираюсь просить.

Он ничего не ответил. Только отвернулся к дороге, будто там, за деревьями, можно было найти другое решение.

Другого решения не было.

Граница давно осталась позади. Я уже шёл по Меровскому княжеству. По земле, которую должен был назвать своей, если вообще дойду до Мерова и если Меров не сожрёт меня раньше. Здесь люди должны были жить под моей рукой. Пахать, кормить детей, платить князю, ругаться на сборщиков, бояться набегов и ждать от власти хоть какого-то порядка.

А я шёл к ним из леса в велесовской кольчуге и с сулицей в руке.

К вечеру я почуял дым.

Сначала не увидел – именно почуял. В сыром воздухе потянуло горелой берёзой, печной сажей и чем-то кислым, домашним. Потом между елями мелькнул просвет, и над ним поднялась тонкая серая нить.

Я опустился на одно колено.

Слушал.

Собака залаяла далеко, лениво, не на меня. Потом ударил топор. Один раз. Второй. Кто-то во дворе кашлянул. Скрипнула дверь.

Хутор.

Небольшой, бедный, но живой.

Я обошёл его с подветренной стороны и лёг за грудой валежника. Оттуда было видно почти весь двор: изба с низкой крышей, хлев, сенная пристройка, поленница, маленький амбар на коротких столбах. За плетнём стояла лошадь. Не дружинный конь, не княжеская лошадь. Низкая рабочая кобыла, широкая в груди, мохнатая, с тяжёлой головой. Она жевала сено и время от времени мотала ушами.

Лучше, чем идти пешком.

Возле поленницы хозяин колол дрова. Лет сорока, может, больше. Плечи крепкие, борода с проседью, на ногах старые валеные сапоги, на поясе нож. Не воин, но топор держал уверенно.

Из сеней вышла женщина с ведром. За ней показалась старуха в тёмном платке. Мальчишка лет двенадцати или тринадцати тащил охапку хвороста и всё оглядывался на собаку, которая крутилась возле крыльца. Собака была лохматая, рыжеватая, с умными настороженными глазами.

Мальчишка поставил хворост криво. Несколько веток рассыпались.

– Радим! – крикнула женщина. – Не бросай как попало.

– Да не бросал я.

– А это кто бросал?

– Само.

Хозяин поднял голову.

– Подбери.

Мальчишка хотел что-то ответить, но передумал. Нагнулся, собрал ветки, сунул их под навес и пнул снег носком сапога.

Нечай тоже так пинал снег, когда злился и не хотел показывать.

Я закрыл глаза.

Не помогло.

Леонтий стоял рядом с валежником.

– Можно попросить, – сказал он.

Я смотрел на двор.

– Нет.

– Они могут дать хлеб. Может быть, дадут тряпку на перевязку.

– А коня?

Леонтий промолчал.

– Раненый человек без имени, в крови, один, из леса, просит коня. Они дураки?

– Не все люди сразу зовут стражу.

– А если позовут?

– Тогда уйдёшь.

Я повернул к нему голову.

– Не уйду.

Леонтий понял сразу. У него изменилось лицо, но голос остался тихим.

– Почему?

Я смотрел на кобылу у плетня.

– Потому что если откажут, я всё равно возьму.

Он долго молчал.

– Тогда ты прав, – сказал он наконец. – Это уже не просьба.

Я не ответил.

Солнце опустилось ниже. Тени от забора потянулись по снегу. Хозяин закончил с дровами, воткнул топор в колоду и пошёл к хлеву. Собака проводила его взглядом, потом подняла морду и вдруг замерла.

Я понял, что она меня почуяла, за миг до того, как она залаяла.

Не лениво.

Не от скуки.

Резко, зло, прямо в мою сторону.

Хозяин обернулся. Мальчишка выпрямился у навеса. Женщина остановилась с ведром в руках.

Собака бросилась к плетню.

Я поднялся.

Дальше ждать было нельзя. Если я уйду сейчас, они всё равно поймут, что в лесу кто-то есть. Хозяин возьмёт топор, мальчишку загонит в избу, собаку пустит по следу или сам побежит к соседям. А мне нужен был конь.

Я вышел из-за валежника с сулицей в руке.

Собака залаяла ещё злее. Хозяин схватил топор, который торчал в колоде. Мальчишка метнулся к сеням. Женщина ахнула и выронила ведро. Вода плеснула на снег.

Хозяин первым делом посмотрел не на лицо, а на кольчугу, плащ и меч.

– Велесов? – спросил он.

В голосе было больше злости, чем страха.

Я не ответил.

Он сжал топор крепче.

– Чего тебе надо? Уже брали на прошлой неделе.

– Топор брось, – сказал я.

Он не бросил.

– Велесовским теперь и по хуторам мало? До кур дошли?

– Топор брось.

– Сам бросай железо, господин.

Он сказал «господин» так, будто хотел плюнуть.

Я сделал шаг.

Собака рванулась вперёд, но хозяин резко крикнул:

– Стоять!

Она остановилась, рыча.

– Второй раз не скажу, – сказал я.

Хозяин перевёл взгляд на сулицу. Потом на мою руку. Потом на лицо. Он видел, что перед ним не пьяный дружинник и не обозный вор. Я был ранен, устал и не собирался торговаться.

Он понял.

Топор упал в снег.

– Женщина, – сказал я, не отводя от него взгляда. – Собаку к крыльцу. Быстро.

Она не двинулась.

– Быстро.

Хозяин сказал:

– Лада. Делай.

Женщина подошла к собаке, схватила её за ошейник и потянула к крыльцу. Собака рычала, упиралась лапами, но хозяйку слушалась. Старуха стояла в дверях и смотрела на меня сухими тёмными глазами.

Мальчишка исчез в сенях.

Я сразу это отметил.

– Парня назад.

Женщина побледнела.

– Он малой.

– Назад.

Хозяин сжал кулаки.

– Не тронь его.

– Тогда позови.

Он стоял так несколько мгновений. Потом повернул голову к избе.

– Радим! Выйди.

Тишина.

– Радим!

Мальчишка вышел не сразу. В правой руке он держал нож. Маленький, хозяйский, но острый. Он пытался держать его за бедром, чтобы я не заметил.

Я заметил.

– Брось нож, – сказал я.

Радим замер.

– Брось.

Он посмотрел на отца.

Тот тихо сказал:

– Брось, сын.

Мальчишка не бросил.

Я пошёл к нему.

Он бросился сам.

Быстро, зло, почти без страха. Не крикнул, не замахнулся издалека, а прыгнул прямо под сулицу, как будто хотел вцепиться мне в живот и ударить снизу.

Нечай тоже мог бы так.

Я отбил его руку древком. Нож улетел в снег. Радим вскрикнул от боли, но не упал, попытался ударить меня плечом. Я развернул его, подсёк ногой и прижал к земле коленом между лопаток. Не сильно. Достаточно, чтобы он понял: ещё движение – будет хуже.

Женщина закричала.

– Тихо, – сказал я.

Хозяин сделал шаг ко мне.

Я поднял сулицу и упёр наконечник ему в грудь.

– Ещё шаг – и мальчишка останется без отца.

Он остановился.

Радим подо мной дёргался, хрипел от злости.

– Велесовская падаль! – выкрикнул он.

– Не велесовская, – сказал я.

– А какая?

– Сегодня просто падаль.

Он перестал дёргаться. Может, ожидал оправдания. Может, угрозы. Может, удара.

Я отпустил его не сразу.

– Лежать.

– Пусти!

– Лежать, сказал.

Хозяин тяжело дышал.

– Что тебе нужно?

– Конь. Еда. Сухая одежда. Овёс. Тряпки на перевязку. Игла, нитка. Соль, если есть. Фляга.

Он смотрел на меня так, будто я уже ударил его топором.

– Конь один.

– Вижу.

– Без него я дров не вывезу. Весной пахать нечем будет.

– Доживи до весны.

Женщина у крыльца тихо сказала:

– Детям чем жить?

Я поднялся с мальчишки и отступил на шаг, чтобы видеть всех сразу.

– Живыми.

Она зажала рот рукой.

Старуха на крыльце вдруг сказала:

– Не велесовский он.

Хозяин резко посмотрел на неё.

– Мать.

– Не велесовский, говорю. Те приходят сытые. Этот из могилы вылез.

Мне не понравилось, как она сказала. Слишком близко к правде.

Хозяин медленно нагнулся к Радиму, поднял его за плечо. Мальчишка хотел вырваться, но отец удержал.

– Делайте, что он велит, – сказал хозяин.

Женщина всхлипнула.

– Твердята...

– Делай.

Я не входил в избу первым. Заставил хозяина идти впереди. Женщину оставил у крыльца с собакой, старуху – у двери. Радима держал перед собой. Не как щит. Скорее как напоминание: если он снова кинется, я могу не успеть быть мягким.

В избе было тепло.

От этого стало хуже.

Пахло хлебом, дымом, кислой капустой, овчиной, старым деревом. У печи лежали детские лапти. На лавке – недошитая рубаха. У окна стояла маленькая деревянная лошадка с отломанным ухом.

Я отвёл взгляд.

– Одежду, – сказал я.

Хозяин достал из сундука старую, но сухую свиту, штаны, рубаху, запасные портянки. Не новые. Зато чистые и целые.

– Еду.

Лада вошла молча. Достала хлеб, сухари, кусок сала, маленький мешочек соли. Руки у неё тряслись. Она пыталась не смотреть на меня.

– Овёс.

– В амбаре, – сказал Твердята.

– Собери.

Пока он ходил, я перевязал бок. Старая повязка уже пропиталась кровью и прилипла. Когда я отодрал её, в глазах потемнело. Я сел на лавку, стиснул зубы и промыл рану водой из ковша. Лада стояла рядом и смотрела, как я неловко тяну новую тряпку.

– Так не затянешь, – сказала она вдруг.

Я поднял глаза.

Она сама испугалась своих слов.

– Подойди, – сказал я.

Твердята дёрнулся.

– Нет.

– Я не трону её.

– Ты уже всё тронул.

Я посмотрел на него.

Он отвернулся первым.

Лада подошла. Быстро, зло, почти не касаясь меня, но перевязала лучше, чем я смог бы сам. Когда затягивала узел, я непроизвольно вдохнул через зубы.

– Больно? – спросила она.

Не с жалостью.

С ненавистью.

– Да.

– Хорошо.

Я кивнул.

– Хорошо.

Она отступила.

Радим стоял у печи и смотрел на меня так, как смотрят на волка, которого ещё не успели добить.

Я достал кошель, снятый со старого дружинника. Там были мелкие монеты. Немного. Жалкая горсть, почти ничего против коня.

Основное серебро пропало вместе с санями. С теми санями, на которых ещё вчера ехали Ждан, Буряй и Нечай.

Я высыпал монеты на ладонь, отсчитал половину и положил на стол.

Твердята посмотрел на них и усмехнулся.

– Это не конь.

– Знаю.

– И не четверть коня.

– Знаю.

– Тогда зачем?

Я завязал мешок с едой.

– Верну.

Он почти рассмеялся. Смех вышел сухой, злой.

– Кто ты такой, чтобы возвращать?

Я помолчал.

Имя могло убить их не хуже моего ножа. Если оно выйдет за двор, если кто-то донесёт, если Борятины люди узнают, что здесь дали коня Святославу Меровичу, разбираться не будут. Никому не будет дела, просили их или грабили.

Но без имени обещание было пустым.

Я сказал:

– Святослав Мерович.

В избе стало тихо.

Лада отступила на шаг. Старуха у двери медленно коснулась лба и груди, как человек, который не знает, кого сейчас лучше просить о защите. Твердята побледнел, но не поклонился. Радим перестал щуриться и вдруг стал просто мальчишкой, которому страшно и интересно одновременно.

– Вот оно что, – сказал Твердята.

Он посмотрел на мою кольчугу, на плащ, на меч, на кровь у перевязки.

– Ты тот самый.

– Какой?

– Самозванец.

Радим резко повернулся к отцу.

– Тять...

– Молчи.

Твердята больше не смотрел на меня как на велесовича. Теперь в его глазах было другое: не меньше страха, но больше понимания. Он слышал обо мне. Значит, слух уже дошёл и сюда.

– По дороге говорили, – сказал он. – Утонул княжич. А теперь ходит какой-то, имя его берёт. Людей мутит. Велено смотреть раненых, одиноких, с чужим железом. Велено на заставу вести или старшему сказать.

– И поведёшь?

Он посмотрел на сулицу.

– Сейчас? Нет.

– Княжич не утонул.

– А я откуда знаю? Может, не утонул. Может, утонул, а ты его имя на себя надел. Мне-то что?

Я не сразу понял.

– Что?

– Что мне с того, кто в Мерове на столе сидит? Ты, Борята, морановский кто, ещё какой. Мне всё едино. Пахать мне. Дрова мне рубить. Детей кормить мне.

Он ткнул пальцем в монеты на столе.

– Приедут за данью – давай. Приедут за кормом – давай. Придут ратных людей ставить – корми. Лошадь нужна – отдай. Сено нужно – отдай. А потом князья между собой режутся, а у нас последнюю корову считают. Нам не князь нужен, княжич. Нам бы так, чтоб под чистую не обдирали. Чтоб на жизнь оставалось.

Лада тихо сказала:

– Твердята.

– А что Твердята? – Он зло посмотрел на неё, потом снова на меня. – Он имя назвал. Так пусть услышит. Князья далеко, а пустой хлев близко.

Я стоял и не мог сразу ответить.

Потому что он был прав.

Не во всём, не до конца, но в главном – прав. Ему сейчас было всё равно, кто я по крови. Он видел перед собой человека, который забирает его кобылу.

– Если сяду на стол, будет иначе, – сказал я.

Хозяин усмехнулся.

– Конечно. Все так говорят.

– Я не все.

– А кто?

– Тот, кто знает, что нужно менять.

– Мне весной пахать нечем будет, – сказал он.

Я сжал зубы.

– Поборы должны быть известны заранее. Не так, что сегодня один взял мешок, завтра другой курицу, послезавтра третий сено.

– Мне весной пахать нечем будет.

– Если у двора одна лошадь, её нельзя просто забрать без возмещения. Должен быть княжеский запас. Зерно, скот, железо. Чтобы двор не падал из-за одной беды.

– А сейчас кто возместит?

Я посмотрел на монеты.

– Я.

– Сейчас?

– Потом.

Он криво улыбнулся.

– Потом дети не едят.

Я замолчал.

В избе потрескивала печь. Радим смотрел то на меня, то на отца. Лада стояла у стола, сжимая край передника так сильно, что пальцы побелели.

Я всё же сказал:

– Детей надо учить счёту. Хоть одного-двух на деревню. Чтобы люди понимали, где их обманывают. Лекари должны быть не только у бояр. Дороги надо держать. Мосты. Зимники. Сборщиков – под княжью руку, а не чтобы каждый сам себе волк.

Твердята слушал внимательно. Не потому что верил. Потому что хотел понять, не сошёл ли я с ума.

– Красиво говоришь, – сказал он наконец.

– Это не красота.

– А что?

– Порядок.

Он посмотрел на пустой кошель в моей руке.

– Вот порядок. Ты сейчас берёшь мою кобылу. Весной мне пахать нечем. Сосед даст? Не даст, у него свой двор. Боярин даст? Даст, если пойду к нему в батраки. Или землю заберёт. Или сына возьмёт. Если кобыла уйдёт, я за год не поднимусь. Может, за два. А если не поднимусь – дети будут есть кору и мерзлую репу. Вот это я понимаю. А что ты устроишь, когда сядешь на стол, – это в Мерове будет. Если будет. А хлев пустой будет здесь.

Я опустил взгляд.

На столе лежала половина мелкого кошеля. Денег не хватало даже на четверть лошади. Не хватало ни на весну, ни на новую жизнь, ни на мои слова.

– Я оставлю больше, – сказал я.

Твердята сразу понял.

– Себе ничего не оставишь?

Я не ответил.

Он усмехнулся.

– И до Мерова дойдёшь с добрым словом?

Я сжал кошель в руке.

Деньги нужны были мне. На еду, на ночлег, на подкуп, на новую одежду, на всё, что могло понадобиться человеку без людей и без имени. Но его кобыла стоила дороже.

Я добавил ещё несколько монет к тем, что лежали на столе.

Оставил себе меньше половины.

Твердята смотрел.

– Всё равно мало.

– Знаю.

– И всё равно берёшь.

– Да.

Он кивнул.

– Вот теперь я тебе верю, княжич. Не потому что имя сказал. Потому что врёшь меньше других.

Я не знал, благодарить его за это или ударить.

Радим вдруг шагнул вперёд.

– Возьми меня.

Все повернулись к нему.

Лада побелела.

– Радим!

– Молчи! – Он смотрел на меня. – Возьми. Я с лошадью пойду. Я её знаю. Она чужих плохо слушает. Я доведу. Потом, когда тебе не нужна будет, назад приведу.

– Нет, – сказал я.

– Я тихо буду. Я дорогу знаю. Я в лесу умею.

– Нет.

– Ты же вернёшь. Сам сказал.

– Верну.

– Так я и верну. Чтобы ты не соврал.

Твердята резко схватил его за плечо.

– Замолчи.

Радим вырвался.

– Нет! Он уйдёт, и всё. А так я с ним пойду. Если он княжич, меня не тронут. Если вор – я сбегу.

– Тебя повесят вместе со мной, – сказал я.

Он замолчал.

– Не сразу, может быть. Сначала спросят, кто дал коня. Потом спросят, куда ехал. Потом решат, что ты помогал. Им не нужно будет разбираться, сам ты пошёл или я тебя взял.

Радим сжал кулаки.

– Я не боюсь.

Я посмотрел на него и увидел Нечая у петли, босого, в одной рубахе. Тоже не боялся. Или говорил, что не боится.

– Это не важно.

– Возьми.

– Нет.

– Да кто ты такой, чтобы решать?

– Тот, из-за кого ты умрёшь, если пойдёшь.

Радим отступил, будто я ударил его.

Лада схватила его за плечи и прижала к себе. Он не вырывался. Только смотрел на меня.

– Ненавижу, – сказал он.

Я кивнул.

– Правильно.

Связывать их пришлось во дворе.

Твердяту – крепко. Радима – тоже. Мальчишка уже не плакал и не дёргался. Он дал связать руки, но смотрел так, что лучше бы снова кричал.

Ладе я связал руки слабее. Старуху не тронул.

Твердята заметил.

– Почему её нет?

– Потому что кто-то должен развязать вас, когда я уйду.

– Благодетель.

Я затянул последний узел.

– Нет.

Кобылу вывести оказалось проще, чем оседлать.

Я видел, как Нечай возился с конями: где подтянуть, где поправить, как не перекрутить ремень. Видел много раз. Сам не делал ни разу. Пока кобыла стояла у хлева, мне казалось, что всё понятно. Когда я взялся за старую сбрую, оказалось, что ремни живут своей жизнью.

Я положил попону неровно. Седло съехало. Я подтянул один ремень, другой оказался не там. Кобыла недовольно переступила, мотнула головой и попыталась повернуться к хлеву.

– Не так! – не выдержал Твердята.

Я посмотрел на него.

Он сидел связанный у стены избы и злился так, будто я не грабил его, а портил хорошую работу.

– Подпругу под брюхо, дурья голова. Не по ребру. Натрёшь – она через версту встанет.

Радим тоже не выдержал:

– Попона складкой легла. Ты ей спину собьёшь.

– Молчать, – сказал я.

– Сам молчи! – выкрикнул мальчишка. – Коня украсть можешь, а седлать не умеешь!

Лада резко сказала:

– Радим!

– А что? Он её угробит!

Я стиснул зубы, снял седло, поправил попону и начал заново.

– Левее, – буркнул Твердята.

Я поправил.

– Не так резко тяни. Она не виновата, что тебе руки не туда вставлены.

Я медленно выдохнул.

– Ещё слово – и оставлю вас связанными до ночи.

– Оставь, – сказал он. – Только кобылу не калечь.

Я всё-таки сделал, как он говорил. Радим подсказывал зло и точно. Лада молчала, но когда я потянул не тот ремень, она отвернулась с таким видом, что я сам понял: опять неправильно.

Наконец седло легло более-менее ровно.

Леонтий стоял у плетня. Я видел его краем глаза. Он молчал, но, кажется, даже ему было ясно: Нечай сейчас смеялся бы до слёз.

Я вывел кобылу за ворота.

Она не хотела идти. Упиралась, мотала головой, косилась на меня белым глазом. Я не стал бить. Потянул повод и сказал тихо:

– Пойдёшь. Мы оба теперь пойдём.

Радим у крыльца поднял голову.

– Вор!

Я сел в седло с третьей попытки. Бок сразу обожгло. Кобыла шагнула в сторону, едва не прижав меня к забору.

– Повод не рви! – крикнул Твердята. – Рот ей порвёшь!

Я ослабил руку.

Радим смотрел на меня с ненавистью.

– Вор!

Я посмотрел на него сверху вниз.

– Запомни лицо.

Твердята спросил:

– Зачем?

– Чтобы, если сяду на стол, пришёл за своим.

Он плюнул в снег.

– Я приду.

– Приходи.

Я развернул кобылу к лесу. Она шла тяжело, недовольно, но шла. Не конь. Не спасение. Но уже не пешком.

Долго я не оборачивался.

Потом всё-таки оглянулся.

Лада уже резала верёвку на руках мужа. Старуха стояла у крыльца и смотрела мне вслед. Радим тоже смотрел. В его лице не было страха.

Только ненависть.

Дым из трубы поднимался ровно, как будто ничего не случилось.

Для них я был не княжичем. Не человеком, которого предали и почти убили. Не тем, кто вчера потерял троих.

Я был разбойником, который вышел из леса и забрал коня.

И они были правы.