Текст книги "Чужое лицо (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

Глава 24 Тараканы и пауки

Вот тут строй у них и дрогнул.

Не развалился. Профессионалы, гады. Но дрогнул. Потому что когда товарищ, которого только что зарезали, встаёт за твоей спиной и крестится, даже самый дисциплинированный человек на миг вспоминает, что у него где-то внутри есть душа. Или хотя бы место, где она могла бы быть, если бы он не выбрал работу у боярина.

Леонтий ударил им в спину.

Не мастерски.

Тело было чужое, тяжёлое, кровь уходила, шея держалась плохо. Но мёртвому не нужно беречь себя. Он врезался в заднего стража, вцепился ему в лицо, повалил на дверь. Тот заорал. Ещё один обернулся.

Одного мига хватило.

Я ударил ближайшего в колено, не пробил, но сбил шаг. Второму ткнул мечом в запястье. Третьего толкнул плечом на стол. Строй перестал быть строем и стал людьми. А люди умирают легче.

Метка шевельнулась ещё раз.

Тихо.

Тяжело.

Я отметил и это. Не стал думать.

Старший страж понял быстрее остальных.

– Спиной! Спиной к стене! – заорал он. – Мёртвого руби!

Они начали перестраиваться.

И снова почти успели.

Леонтийское тело уже слабело. Кровь уходила, кожа у шеи темнела, пальцы хуже держали рукоять. Один страж рубанул мёртвое тело по плечу. Второй ударил в бедро. Леонтий пошатнулся.

Тогда я убил нового.

Коротко.

Почти случайно, если не считать ускорения, меча и полной готовности воспользоваться любой чужой ошибкой. Страж полез добить Леонтия, открыл бок. Я воткнул меч под ребро и провернул.

Он выдохнул.

Упал.

Леонтий вышел из старого тела.

Это выглядело неправильно.

Не дымом, не светом. Просто мёртвый страж вдруг стал окончательно мёртвым, рухнул мешком, а свежеубитый на полу вздрогнул, выгнулся, схватил воздух ртом и открыл глаза.

Леонтий пересел.

Пока кровь не остыла.

– Прости, – сказал он уже другим голосом.

Кому прости? Убитому? Богу? Мне? Себе?

Некогда было уточнять. Очень жаль, я люблю содержательные богословские беседы посреди резни.

Теперь удар вышел сильнее.

Свежее тело слушалось лучше. Леонтий поднялся быстрее, подхватил выпавший меч и ударил одного из стражей по затылку рукоятью. Не убил, но уронил. Я добил.

Леший тем временем проигрывал.

Не сразу. Не явно. Но ведьма теснила его к печи. Она уже не пыталась казаться старухой. Лицо вытянулось, рот стал слишком широким, глаза – как мокрые угли. Она поймала его костяной нож в воздухе, вывернула ему руку, второй рукой вцепилась в горло.

Леший захрипел.

– Нечай! – выкрикнул он.

Я не мог.

Передо мной оставались трое стражей и старший.

Леонтий мог.

Он развернулся, будто услышал не ушами, а чем-то другим, и метнул костяной нож Лешего.

Не в стража.

В ведьму.

Нож вошёл ей под ребро.

Ведьма остановилась.

На миг – просто удивилась.

Потом начала гнить.

Быстро.

Не как труп, которому дали полежать. Не постепенно. Кожа почернела вокруг ножа, пошла пузырями, вспухла, лопнула. Запах ударил в горло так, что один из стражей сбился с шага. Мясо на ведьме просело, как мокрая глина под пальцами. Она завизжала, но голос сразу стал булькающим. Щёки провалились. Живот распался. Руки обвисли на костях.

Через несколько ударов сердца от неё остался скелет.

Не сухой.

Мокрый, красный, обтянутый местами чёрными лохмотьями. Над костями парил кровавый туман, горячий, густой, с запахом тухлого мяса и железа.

Леший рухнул на пол, хватая воздух.

– Мой нож... – прохрипел он. – Хороший был.

– Потом пожалеешь.

– Уже жалею.

Стражи дрогнули окончательно.

Тут я их понял.

Работа у них была: схватить княжича. Ну, может, убить, если совсем не получится. Нормальная боярская работа. Рискованная, но понятная. А в горнице за последние минуты случилось: ведьма потеряла лицо, мёртвый страж встал и перекрестился, другой мёртвый тоже встал, третья ведьма сгнила до скелета с кровавым паром.

За такое должны доплачивать.

Сильно.

Старший всё ещё пытался держать их.

– К двери! – крикнул он. – Боярина закрыть!

Поздно.

Я пошёл на него.

Не один. Сбоку ударил Леонтий. Не идеально, но достаточно. Старший принял его на щиток, открылся мне, я ударил мечом в горло. Тот успел поднять плечо, меч вошёл выше ключицы. Не смертельно сразу. Тогда я ударил ещё раз.

Метка пополнилась.

На этот раз ощутимо.

Не радостью. Не силой. Тяжестью. Как будто под рубаху положили горячий камень. Хороший такой камень. Нужный. Мерзкий.

Последние двое бросили оружие.

Один упал на колени.

Второй рванул к окну.

Леонтий поймал коленопреклонённого за ворот и приложил лицом к стене. Не из злости. Просто чтобы не мешал. С христианским милосердием вообще часто бывают технические сложности.

Бегущего к окну догнал Леший.

Он не встал. Он прыгнул с пола, как сломанная пружина, схватил того за ноги, дёрнул. Страж рухнул подбородком на лавку. Дальше всё было коротко, хрустко и без красивых подробностей.

Доброгост остался у двери.

Рука с кинжалом дрожала.

– Брось, – сказал я.

– Ты не понимаешь.

– Обычно так говорят люди, которых сейчас будут бить.

– Я хотел...

– Боряте подарок сделать?

Он моргнул.

Попал.

– Живой Мерович, – сказал боярин. – Связанный. Тихий. С перстнем. С доказательством. Ты думаешь, Борята не оценил бы?

– Перстень откуда?

Он молчал.

Я сделал шаг.

Он отступил.

– Ты его помнишь, – сказал я. – Ты был у моего отца. За нижним столом. Улыбался много.

Доброгост побледнел.

– Значит, правда, – прошептал он. – Правда ты.

– Рад за тебя. Умрёшь уверенным.

– Борята даст мне...

– Что? Деревню? Перевоз? Право целовать сапог первым?

Он стиснул зубы.

– Если бы я донёс заранее, прислали бы своих. А потом сказали бы, что меня здесь вообще не стояло. Нет, княжич. Подарки носят готовыми. Особенно если хотят, чтобы их заметили.

Вот и вся верность.

Не любовь к Боряте. Не ненависть к Меровичам. Не большая политика. Обычный боярский расчёт: поймать ценную дичь, принести старшему хищнику, получить кусок, пока тебя самого не съели.

Очень человечески.

Оттого мерзко.

– Где моя мать?

Он посмотрел на ведьму, которая раньше была матерью. Та уже не билась. Лежала на полу и дышала часто, как больная собака. Мелкая тоже затихла под столом.

– Я скажу, – сказал Доброгост.

– Говори.

– Воды.

Я рассмеялся.

Не весело.

– Воды? После того, как меня тут всей семьёй пытались накормить до смерти?

– Я не ведьма. Мне больно.

– Очень сочувствую.

Он сглотнул.

– Ты не заберёшь меня.

– Куда?

– В знак.

Вот тут я перестал смеяться.

Доброгост это увидел и обрадовался. Ненадолго.

– Слухи ходят, княжич. Ты берёшь смерть. Чужую долю. Удачу. Душу. Кто как врёт. Но я не дам.

– Ты сам не понимаешь, о чём говоришь.

– Зато понимаю, что не хочу попасть к тебе.

Он резко сунул руку за ворот.

Я бросился.

Поздно.

У него на шее висел маленький пузырёк, плоский, спрятанный под тканью. Доброгост зубами сорвал пробку и втянул содержимое, даже не пытаясь выплюнуть.

Я ударил его по руке.

Бесполезно.

Он закашлялся.

На губах выступила тёмная пена.

– Дурак, – сказал я.

– Не... твой... – выдавил он.

Тело начало бить судорогой. Он сполз по двери, скребя ногтями дерево. Лицо пошло пятнами, глаза вылезли, дыхание стало мокрым.

Метка почти не дрогнула.

Он умер не от моей руки. И, может, поэтому знак взял только тень. А может, Доброгост просто умер с утешительной глупостью в голове. Проверять было не на ком.

Люди любят умирать с утешением.

Даже таким дешёвым.

Я схватил его за волосы.

– Где они?

Он открыл рот.

Пена пошла по подбородку.

– Пер... – прохрипел он. – Перстень... мой человек... взял...

– Где?

Он пытался сказать.

Не смог.

Судорога выгнула его, пятки застучали по полу. Потом всё кончилось.

Доброгост обмяк.

Горница на миг стала тихой.

Очень условно тихой. В ней были раненые, мёртвые, ведьмы, Леонтий в чужом теле, Леший с расцарапанной шеей, я с мечом и несколько предметов мебели, которым тоже досталось. Но на миг всё равно стало тише.

Потом “мать” на полу хрустнула.

Не костью.

Иначе.

Я повернулся.

Кожа ведьмы вздулась мелкими буграми.

– Леший, – сказал я.

– Вижу, – прошипел он. – Суки.

Мелкая под столом тоже начала хрустеть.

И обе ведьмы рассыпались.

Не умерли.

Рассыпались.

Кожа лопнула, как сухой мешок, и изнутри хлынули тараканы.

Тысячи.

Чёрные, рыжие, блестящие, мокрые. Они посыпались на пол, на лавки, на стены, на мои сапоги, в кровь, в мёд, в разлитый отвар. Горница сразу стала живой и мерзкой.

Я отшатнулся.

– Да вы издеваетесь.

Тараканы рванули к щелям.

Смешно было бы, если бы эти тараканы пять минут назад не носили лицо моей матери.

Леший выругался так, что даже Леонтий повернул голову.

Потом Леший сунул руку за пазуху, вытащил что-то серое, похожее на засохший гриб с ножками, и проглотил.

– Не трогай пауков! – заорал он мне.

– Что?

Леший вздулся.

Нет, не так.

Он развалился.

На месте деда на миг осталась куча тряпок, кожи, волос и тёмной дряни, а потом из неё хлынули пауки.

Много.

Очень много.

Тонкие, мохнатые, серые, чёрные, с длинными ногами. Они бросились за тараканами, как хорошо обученное войско, если войско набрали из кошмара нормального человека.

Я стоял среди этого праздника природы и пытался понять, кого давить.

Таракан – плохо.

Паук – вроде Леший.

Паук на сапоге – всё равно плохо.

– Сука, – сказал я очень искренне.

И начал давить тараканов, стараясь не трогать пауков.

Это было, наверное, самое унизительное сражение в моей новой жизни.

Я, княжич Мерович, десятник Нечай, человек с меткой Числобога, стоял в боярской горнице и сапогами бил тараканов, потому что часть из них могла через пять лет снова стать ведьмой. При этом нельзя было давить пауков, потому что пауки были нашим союзником. Или одним психом, который решил стать полезной мелкой артелью.

Леонтий тоже пытался помогать.

Мёртвым телом.

Очень осторожно. Видимо, ему было неприятно давить живое даже в таком виде. Но когда таракан полез к двери, Леонтий всё-таки наступил.

– Прости, Господи, – сказал он.

– Это таракан.

– Тем более.

Пауки работали лучше нас.

Они настигали тараканов, впивались, скручивали, утаскивали под лавки, в углы, на стены. Горница шуршала, хрустела и двигалась. Я бы с удовольствием забыл это зрелище. Но память, как назло, обычно хранит именно такое. Всё важное выветрится, а вот как ты пытался не раздавить союзного паука – останется навсегда.

Через несколько минут стало тише.

Пауки начали собираться в одну кучу.

Куча шевелилась, росла, поднималась. Из неё вылез Леший.

Точнее, почти Леший.

Он стал чуть меньше. Заметно. Плечи уже, лицо острее, руки тоньше. И без того был не богатырь, а теперь выглядел так, будто его неделю кормили только собственными плохими мыслями.

Он сел на пол, тяжело дыша.

– Почти всех, – сказал он.

– Почти?

– Которые ушли, пять лет человеческое лицо собирать будут. Не меньше. Может, десять. Нечаю пока не опасны.

– Пока?

– Всё пока.

Очень мудро.

Очень хотелось ударить.

С улицы донеслись крики.

Сначала один. Потом несколько. Потом затопали ноги. В соседних усадьбах услышали непорядок. Ещё бы. В доме Доброгоста орали ведьмы, дрались стражи, падала мебель, потом пошёл запах гнили, крови и дыма от перевёрнутой свечи. У соседей могли быть крепкие слуги, боярские люди, охрана. И все они сейчас бежали помогать соседу или хотя бы посмотреть, кого потом грабить первым.

– Уходим, – сказал я.

– Голова, – сказал Леший.

– Какая ещё голова?

Он ткнул в Доброгоста.

– Леший может задать трупу один вопрос.

Я посмотрел на мёртвого боярина.

– Сейчас?

– Нет. Здесь нельзя. Надо готовить. Земля, соль, тишина, кровь, свеча, место. Времени нет.

– Тогда потом.

– Голова нужна.

Очень хорошо.

Просто замечательно.

У нормальных людей после семейной встречи остаются подарки. У меня – голова боярина для будущего разговора.

Я взял топор одного из стражей.

Доброгост лежал у двери с открытыми глазами и тёмной пеной на подбородке. В смерти он выглядел уже не хитрым, а просто испорченным. Так обычно и бывает: вся тонкая политика заканчивается телом, которое надо куда-то деть.

– Не твой, значит? – сказал я ему.

И отрубил голову.

С первого раза не вышло.

Конечно.

В жизни вообще мало что выходит с первого раза, особенно если ты пьян, зол, в крови и рубишь боярина на полу его же горницы. Со второго получилось лучше. С третьего – окончательно.

Я завернул голову в скатерть.

Скатерть была дорогая. Вышитая. С пятнами мёда, крови, отвара и тараканьих внутренностей. Доброгост оценил бы хозяйственный подход. Или нет. Уже неважно.

Леший тем временем собирал с пола свои мешочки, кости, ножи и ещё какие-то мерзости. Потом поднял свечу и посмотрел на занавес.

– Следы закрыть надо.

– Какие именно? Тут трупы, ведьмы, пауки и мёртвый страж ходил.

– Вот потому и жечь.

Леонтий посмотрел на него.

– Если там живые, это убийство.

– Тогда выведи, – сказал Леший. – Только быстро. А то сейчас сюда прибегут живые с кольями, и Нечай опять будет делать вид, что у него есть план.

Леонтий посмотрел на меня.

Не на Лешего. На меня.

Очень неприятная привычка. Словно я тут главный по поджогам, трупам и тараканам.

– Не дом целиком, – сказал я. – Горницу. Верх. Чтобы следы сгорели, а люди успели выйти.

– Огонь не приказ слушает, – сказал Леонтий.

– Знаю. Поэтому предупреждай.

Он молча вышел из тела.

Мёртвый страж рухнул.

Призрак священника появился рядом, бледный, злой и усталый.

– Я предупрежу.

– Быстро.

Он исчез за дверью.

Через несколько мгновений внизу начался крик. Уже другой. Не “что случилось?”, а “пожар!”, хотя пожара ещё не было. Леонтий умел убеждать, если хотел. Особенно людей, которые не видят, кто им шепчет.

Леший приложил свечу к занавесу.

Ткань занялась плохо, потом лучше. Он сунул огонь в сухой веник у печи, потом в солому под лавкой, потом плеснул чем-то из маленького пузыря. Пламя вздохнуло и побежало по стене.

– Огородами, – сказал он. – Через задний двор. На лёд не сразу. Сначала вдоль плетней.

– Ты теперь командуешь?

– Нечай с головой в тряпке. Нечай занят.

Тут спорить было трудно.

Мы вышли через заднюю дверь.

Во дворе уже орали. Слуги бегали, кто-то тащил ведро, кто-то пытался открыть ворота, собаки рвались с цепей. Из соседней усадьбы бежали люди с факелами и кольями. Очень благородная помощь. Обычно приходит как раз тогда, когда надо срочно уходить.

Мы нырнули за дровяник, потом через низкий лаз в тыне, потом в огород.

Февральский огород встретил нас мерзлой землёй, снегом по щиколотку, торчащими кольями и ямой, в которую я почти уронил голову Доброгоста.

– Аккуратнее, – сказал Леший.

– Она уже мёртвая.

– Голова нужна целая.

– Очень трогательная забота.

За спиной разгорался дом.

Пламя поднималось быстро. Слишком быстро для простой свечи. Леший постарался. В окнах плясал свет, люди кричали, кто-то звал Доброгоста, кто-то ругался на ведьм, хотя ведьм, надеюсь, уже почти доели пауки. Или не доели. Не будем портить себе настроение подробностями.

Мы шли огородами, потом низом вдоль плетней, потом за сараями к реке. Не бежали во весь дух – так только следы красивее оставлять. Шли быстро, пригнувшись, выбирая места, где снег уже истоптан или задут.

Сзади залаяли собаки.

Не те, что у Доброгоста. Другие. Соседские.

Потом на берегу мелькнули факелы.

– Быстрее, – сказал Леший.

– Сам знаю.

– Нечай знает медленно.

Он стал меньше, но двигался всё ещё лучше нормального человека.

Это раздражало.

Мы вышли к реке ниже того места, где переходили раньше. Лёд здесь был хуже. У берега чернела вода, снег проваливался мокрыми пятнами. Леший нашёл тропу по старым следам и пошёл первым, ступая криво, будто пьяный. Но лёд под ним держал.

Я шёл за ним, прижимая к боку свёрток с головой боярина и стараясь не думать, что со стороны мы выглядим как два самых подозрительных человека в Мерове.

Хотя нет.

Не как.

Так и было.

На середине реки лёд хрустнул под моей ногой.

Не красиво.

Глухо.

Как доска, которая передумала быть доской.

Я замер.

– Не стой, – сказал Леший.

– Трещит.

– Вот потому и не стой.

Очень ценная мысль. Прямо школа выживания для идиотов.

Я шагнул.

Лёд просел, вода выступила вокруг сапога, холод мгновенно куснул через кожу. Я перенёс вес, почти упал, удержал свёрток с головой и выругался так, что даже ветер стал чище.

С берега донёсся крик.

Факелы двигались ближе.

– Видели? – спросил я.

– Может.

– Отлично.

– Нечай любит зрителей.

– Нечай любит тишину.

– Врёшь.

Мы пошли дальше.

Город темнел впереди.

За спиной горел дом.

Под ногами потрескивал лёд.

За пазухой лежал материн перстень.

В тряпке у меня была голова Доброгоста, который почти сказал что-то важное и очень старался умереть не моим счётом.

Мать жива.

Радмила жива.

Кто-то держит их достаточно близко, чтобы брать кровь.

А ещё были боковые.

Ублюдки отца. Около десяти. Разбросанные по слободам, деревням, боярским дворам, у вдов, у служанок, у тех, кто, может, всю жизнь не знал, что в нём кровь Меровичей. Мать – настоящая или ведьма с её лицом, но из настоящих слов – сказала: одного княжича можно назвать самозванцем. Нескольких людей одной крови – труднее.

Неплохая мысль.

Очень поганая, опасная, хлопотная и почти наверняка ведущая к новым трупам.

То есть рабочая.

– Чего встал? – спросил Леший.

Я посмотрел на тёмный город.

– Думаю.

– Нечаю вредно.

– Знаю.

– О чём?

Я потрогал перстень через ткань.

– О родне.

Леший оскалился.

– Нечай нашёл новых своих?

– Не нашёл.

Пока.

Лёд под ногами тихо хрустнул.

Я пошёл дальше.

Глава 25 Один человек в год

В Меров мы возвращались не как победители.

Победители, если верить песням, идут прямо, несут добычу высоко, улыбаются девкам и пахнут славой. Мы шли боками, огородами, через февральскую грязь, с мокрыми сапогами и головой боярина в тряпке.

Голова была моя.

Ну как моя. Принадлежала она раньше Доброгосту, потом топору, потом скатерти, потом мешку, а теперь временно мне. Очень насыщенная жизнь у головы вышла под конец. Даже обидно, что тело не участвовало.

Леший шёл впереди.

После ведьм он стал меньше. Не сильно, но заметно. Будто его кто-то выжал, как мокрую тряпку, да ещё ногой придавил. Шуба на нём болталась, борода казалась длиннее лица, руки торчали из рукавов сухими сучками. Он всё равно двигался быстрее меня: криво, боком, подрагивая, иногда припадая на одну ногу, иногда вдруг перепрыгивая через сугроб так легко, будто под снегом у него были свои тропы.

Леонтий плыл рядом и молчал.

Это было самое громкое молчание ночи.

За спиной, за Меринкой, догорала усадьба Доброгоста. Там сейчас бегали люди, таскали воду, орали, искали хозяина, проклинали огонь и, возможно, находили в горнице то, что лучше людям не находить. Обугленные кости ведьмы. Пятна, где шевелились тараканы. Следы мёртвых стражей, которые некоторое время ходили после смерти. Хороший дом был. Наверное.

Дом не виноват.

Но дома вообще редко виноваты. Дома просто горят за хозяев. Люди тоже.

К городу мы подошли, когда небо над крышами стало серым. Ещё не рассвет, но уже конец ночи. Самое мерзкое время. В темноте человек хотя бы честно не видит, во что вляпался. На рассвете всё становится видно, и жизнь начинает требовать объяснений.

Объяснений у меня не было.

Была голова в мешке.

В город вошли не воротами. Леший вывел к старому тыну у нижнего склада, ткнул пальцем в чёрную дыру под сгнившей доской и довольно зашипел:

– Меров пузо чешет. Тут все лазят. Крысы, бабы, воры, стража. Теперь княжич с капустой.

– Это не капуста.

– А пахнет хуже.

Он полез первым. Я – за ним. Мешок зацепился за щепу. Я дёрнул, внутри что-то глухо стукнуло.

– Аккуратней, – сказал Леший.

– Ему уже всё равно.

– Тебе не всё равно. Голова нужна с языком. Без языка только зубы щёлкать будет.

– Он мёртвый.

Леший обернулся в дыре, глаза жёлто блеснули.

– Мёртвые тоже портятся, Нечай. Живые думают, только им можно.

Я промолчал.

Мы выбрались между складом и пустым сараем. Снег там был чёрный, утоптанный, с коркой льда. Пахло мочой, дымом, плесенью и городом. Хорошее место для новой сделки. В моей жизни важные решения почему-то редко принимались за чистым столом.

Леший остановился.

Присел на корточки.

Потом вскочил.

Потом опять присел.

Потом вытащил из бороды какую-то соломинку, понюхал, съел и наконец сказал:

– Узел хрясь.

– Что?

Он щёлкнул пальцами у меня перед лицом.

– Долг. Леший Нечая тащил. Ведьм кусал. Пауками сыпался. Голова целая. Узел хрясь. Развязался.

– И?

– И Леший может в лес. Мыши без Лешего жиреют. Вороны врут. Корни скучают. Изба без хозяина дурнеет.

Он подпрыгнул на месте, будто хотел уйти сразу, но не ушёл. Посмотрел на меня. Не как человек, ждущий просьбы. Как зверёк, который уже знает, где под лавкой лежит кусок сала, но хочет, чтобы его позвали.

Я устал.

Очень.

После двух ночей без нормального сна, после ведьм, боярина, тараканов, Меринки, горящего дома и этой головы в мешке у меня не осталось сил играть в лесные пляски.

– Останься, – сказал я.

Леший застыл.

Потом медленно расплылся в улыбке.

– Нечай просит?

– Нечай покупает.

Улыбка исчезла.

– Покупает, – повторил он, будто слово было тухлым. – Леший не собака. “К ноге, дед”. Фу.

– Ты сам сказал: долг закрыт. Значит, дальше нужна новая плата.

– Серебром? – спросил он подозрительно и сразу отпрянул, хотя я даже не двигался.

– Если надо.

Леший взвился.

Не метафорически. Он подпрыгнул, ударил пятками в снег, затряс руками, зашипел так, что из соседнего сарая взлетела сонная птица.

– Убери белую гниль! Лунную падаль убери! Не суй Лешему мёртвый блеск! Серебро пальцы грызёт, кости ноют, зубы скрипят! Люди любят: звенит, значит, чистое. Дураки! Оно руки помнит. Жадные. Мокрые. Мёртвые. Фу!

– Я ещё ничего не достал.

– Думал достать.

– Ты теперь мысли нюхаешь?

Он гордо выпрямился.

– Леший нюхает всё.

Леонтий тихо сказал:

– Серебро само по себе не зло.

Леший тут же повернулся к нему.

– А нож сам по себе траву косит.

Леонтий не ответил.

Спорить с Лешим было трудно. Не потому что он был прав, а потому что он уходил под землю и вылезал сбоку. Как мышь. Только мерзкая.

– Тогда что? – спросил я. – Лес я уже обещал.

Леший вдруг стал серьёзным.

Не полностью. У него серьёзность всегда торчала из-под кривлянья, как нож из рваного рукава. Но голос изменился.

– Лес потом.

– Если я доживу.

– Когда, – сказал он.

– Если.

– Леший слышал “когда”. Князья любят путать. Лес потом. От кривой берёзы до гнилого болота. От ручья с красным камнем до трёх сосен. Леший помнит.

– Помни.

– Помнит. Но лес потом. Сейчас Леший дырявый.

Он ткнул себя в грудь костлявым пальцем.

– Ведьма кусала. Тараканы жрали. Пауки бежали. Леший себя собирал по щелям. Тут пусто.

Палец постучал по груди.

Тонко.

Будто по сухой доске.

– Что тебе надо сейчас?

Леший наклонил голову.

– Год придёт – человек придёт.

Я посмотрел на него.

– Повтори.

Он заулыбался. Радостно, гадко, почти по-детски.

– Пока Нечай дышит – раз в год живой. Тёплый. Целый. Леший берёт. Нечай не смотрит. Не спрашивает, куда крик ушёл. Не спрашивает, что в земле выросло.

Леонтий сразу сказал:

– Нет.

Леший даже не повернулся.

– Покойник не платит. Покойник молчит.

– Человек не может быть платой.

– Может. Люди всем платят людьми. Князья – войной. Боги – мором. Бояре – крестьянами. Попы – словами, чтоб потом другие умирали. Леший честный: один в год.

– Это не честность.

– Это счёт.

Я молчал.

Потому что если открыть рот сразу, можно было сказать что-то слишком правильное. Или слишком страшное.

Леший ждал.

Не спокойно. Он ёрзал, чесал плечо, щёлкал зубами, срывал со шубы репейник, подбрасывал его на ладони, ловил ртом, выплёвывал. Но ждал.

Я спросил:

– Любой?

Леонтий резко повернулся ко мне.

– Всеволод.

Я не посмотрел на него.

– Любой? – повторил я.

Леший довольно закивал.

– Любой. Живой. Лучше злой. Злые крепче. Дольше гнутся. Хорошие быстро ломаются, скучно.

– Очень располагаешь.

– Леший старается.

Леонтий шагнул ближе.

– Ты сейчас не выбираешь злодея. Ты выбираешь право назвать человека кормом.

– А если он уже сам кормил других? – спросил я. – Если резал, насиловал, продавал детей, жёг дома? Если он такой же, как Доброгост, только хуже и без хорошей скатерти?

– Он всё равно человек.

– Вот поэтому ты и священник.

– Я священник не поэтому.

– Я понял. По особой любви к невозможным ответам.

Леонтий смотрел на меня тяжело.

Плохо смотрел.

Не обвинял даже. Хуже. Ждал, что я сам услышу, что говорю.

А я слышал.

Это была самая неприятная часть.

– В мире полно подонков, – сказал я. – Таких, которых не жалко.

– Жалко не жалко – не твоя мера.

– Моя, – сказал я и сам почувствовал, как плохо это прозвучало.

Метка под рубахой молчала.

Очень вежливо с её стороны.

Леший ткнул пальцем мне в грудь, но на этот раз не коснулся.

– Считальщик слово любит. Мера, мера. Кому в ямку, кому в корень. Нечай уже считает.

– Заткнись.

Он заулыбался шире.

– Хорошо. Значит, слышит.

Я выдохнул.

Воздух был холодный. Горло болело после дыма и ночи.

– Не дети, – сказал я. – Не бабы с рынка. Не случайный пьяный. Не тот, кто просто не туда свернул.

Леший скривился.

– Нечай выбирает долго.

– Нечай выбирает.

– Леший берёт.

– Да.

– Нечай не спрашивает.

Я посмотрел на Леонтия.

Он не отвёл взгляда.

И всё равно я сказал:

– Не спрашивает.

Леонтий отвернулся.

Лучше бы ударил.

Леший прыгнул, хлопнул себя по бокам, завыл тихо, почти радостно:

– Слышали? Слышали? Княжич год живому привязал! Узел новый! Старый хрясь, новый шшш!

Где-то в стене сарая скребнула мышь.

Леший повернул к ней голову.

– Слышала.

– Я не княжич, – сказал я машинально.

– И Леший не леший, – пропел он. – Все скромные, все врут, все живые пока.

Он вдруг вытянул руку.

– Первый завтра.

– Нет.

– Да.

– Я сказал: нет.

– Леший пустой.

– Я вижу.

– Не видит. Глазами люди только грязь считают. Леший пустой. Завтра первый.

– Я подумаю.

– Думай быстро.

– Найду.

– Если не найдёшь, голова будет спать.

Я поднял мешок.

– Мне надо спросить её сегодня.

– Тогда первый сегодня.

– Ты только что сказал завтра.

– Леший добрый был. Нечай торговаться начал. Доброта убежала.

Я шагнул к нему.

Он не отступил. Только оскалился.

– Дед.

– Что?

– К ночи будь готов.

– С живым?

– Я найду.

– Найдёшь? – он наклонился. – Нечай день будет людей щупать. Этот плохой? Этот кривой? Этот бабу бил? Этот хлеб украл? Тьфу. Люди все грязные. Только грязь разная.

– К ночи будь готов, – повторил я.

– А если нет?

– Тогда будешь думать, как допросить голову без жертвы.

Леший фыркнул.

– Тогда Леший будет думать послезавтра.

– Не будет послезавтра.

– У головы будет.

– К ночи, – сказал я.

Он покрутился на месте, будто спорил не со мной, а с воздухом, снегом, мышью и собственными локтями.

Потом ткнул в меня пальцем.

– К ночи. Живой. Тёплый. Не тухлый. Не старый совсем. Не больной.

– Ещё меню составь.

– Можно. Леший любит без зубной гнили.

– Иди.

Он исчез между сараем и стеной так резко, будто его туда втянуло.

Остался Леонтий.

Я ждал.

Он молчал.

– Скажи уже, – не выдержал я.

– Что?

– Что я чудовище.

– Ты не чудовище.

Почему-то стало не легче.

– Пока? – спросил я.

– Ты человек, который делает шаги туда, где чудовищу будет удобно.

– Красиво.

– Страшно.

– У меня мать в плену.

– Я знаю.

– Сестра. Девочка.

– Знаю.

– Если мы будем искать чистый путь, их переведут или убьют.

– Возможно.

– Не “возможно”. Переведут. Убьют. Снова пустят кровь ведьмам. Ты видел.

– Видел.

– Тогда не мешай.

Леонтий посмотрел на мешок.

– Я не могу благословить убийство человека ради колдовства.

– Я не просил благословения.

– Но хотел, чтобы я понял.

Вот тут он попал.

– Да, – сказал я. – Хотел.

– Я понимаю.

– И?

– От этого хуже.

Мы больше не говорили.

Голову я спрятал в старом угольном мешке. Дорогая скатерть, конечно, выглядела живописнее, но человек с окровавленной дорогой скатертью на рассвете привлекает внимание. Человек с грязным мешком из-под угля привлекает только желание отойти подальше. В Мерове это почти невидимость.

До казармы я дошёл, когда уже серело.

На дворе пахло мокрым деревом, дымом, навозом и клопами. Клопы, конечно, не пахли. Но после вчерашнего совета я чувствовал их как отдельную военную силу. У каждого войска свои союзники. У нас, похоже, были клопы, гнилые ремни и мыло, от которого люди чесались.

Вьюн сидел у стены и точил нож.

Разумеется.

Если когда-нибудь Вьюн умрёт, он, наверное, и в могиле будет что-нибудь точить. Нож, зуб, чужое терпение.

Он поднял глаза.

Увидел меня.

Увидел мешок.

Увидел лицо.

И улыбнулся.

– Десятник, – сказал он тихо. – Ты или гулял хорошо, или женился плохо.

– Спи.

– Я спал.

– Врёшь.

– Ну да. А в мешке что?

– Капуста.

– Капуста у тебя капает.

– Мокрая.

– И пахнет боярином.

Я посмотрел на него.

Вьюн поднял обе руки.

– Всё. Капуста. Мокрая. Благородная. Я капусту не видел, капусту не нюхал, с капустой не знаком.

– Через час подъём. Щиты. Новых отдельно. Малого не пускать вперёд.

– А ты?

– Я тоже.

– С капустой?

– Без.

Вьюн кивнул.

Но глаза у него стали внимательными.

– Помощь нужна?

Вот поэтому Вьюн был опасен.

Не потому что болтал. Болтали все. Вьюн болтал так, что за болтовнёй прятал слух, ум и руки. Он уже понял, что дело дурное. И всё равно предложил помощь.

Позже.

Не сейчас.

Сейчас, если я втяну Вьюна в голову, Лешего и плату живым человеком, он либо испугается, либо не испугается. Оба варианта были плохие.

– Нет, – сказал я.

– Как скажешь.

Не поверил.

Но замолчал.

Я спрятал голову в пустой ящик под сломанными щитами. Сверху кинул ремни, треснувший обод и кусок грязной мешковины. Доброгост из боярина превратился в складскую проблему. Быстрая карьера. Многим бы понравилась такая скорость.

Потом начался день.

Обычный.

Вот это было хуже всего.

После ведьм, огня, человеческой сделки и головы в ящике хотелось, чтобы мир хотя бы признал: да, сегодня день особенный, всё мерзко, все могут разойтись и пострадать по углам. Но нет. Люди вставали, чесались, ругались, ели кашу, таскали щиты, пытались выжить и портили мне совесть тем, что были живыми.

Я гонял десяток.

Рябой держал левый край. Ругался мало, но так, что новые сразу становились внимательнее. Вьюн скользил под щитами, как мокрый уж, и дважды чуть не получил от меня древком просто за вид. Гридя стоял в центре, сопел, краснел и каждый раз, когда выдерживал напор, смотрел на меня с тихой надеждой: мол, ну что, теперь я уже почти как человек с кобылой?

Малой опять полез вперёд.

Получил щитом в грудь.

Обиделся.

Не умер.

День шёл нормально.

А мне нужен был человек.

Подонок.

Мерзавец.

Тот, кого можно отдать Лешему и потом сказать Леонтию, себе и, если очень не повезёт, Богу: он заслужил.

Очень удобное слово – заслужил.

Главное не смотреть слишком долго.

Я смотрел.

И всё портил.

Вот этот бывший разбойник с кривым носом. Подходящий, казалось бы. Рожа такая, что сама просится в плохую историю. Руки тяжёлые, глаза бегают, зуб выбит. Наверняка грабил. Может, убивал. Может, вешал кого-нибудь за ноги и тряс, пока не выпадет последний медяк.

Потом он, закончив упражнение, молча поправил ремень соседу, потому что у того щит сползал и мог открыть бок.