Текст книги "Чужое лицо (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

Глава 21 Не волхв

Десяток качнулся.

Не развалился. Не надо делать из людей солому. Эти два месяца мы не зря гнали их до рвоты и обратно. Но ряд качнулся. И этого хватало.

Малой попятился на полшага.

Гридя повернулся к Косарю и открыл щель.

Вьюн сорвался было к десятнику.

Один из новых кинулся помочь и бросил своё место.

Рябой увидел меня.

Не спросил. Просто увидел.

Полсекунды.

В бою полсекунды – это много. За полсекунды человек успевает стать трупом, а потом ещё помешать живым спотыкаться.

Я ударил Малого древком по спине так, что он всхлипнул и вернулся в ряд.

– Щиты сомкнули, сукины дети! – заорал я.

Голос вышел не мой. Ну, то есть мой, но такой, каким обычно кричат люди, готовые потом лично доказать каждое слово.

– Косарь живой, пока вы стоите! Побежите – я вас сам потом соберу по кускам!

Гридю я схватил за ремень и рванул назад в строй.

– На шею ему потом посмотришь! Щит держи!

Он моргнул. Вспомнил руки. Закрыл щель.

Вьюну я рявкнул:

– Под щиты! Кто за край лезет – режь кисти! Не к Косарю!

– Но он...

– Выполняй!

Вьюн выполнил.

Вот это и есть страшная вещь в командовании. Ты орёшь – и люди делают. Даже если внутри у них всё против. Даже если им страшно. Даже если они правы, а ты просто громче.

Рябому:

– Левый край твой!

– Сам вижу.

– Тогда держи молча!

Он оскалился, но встал.

Двоим из задних я ткнул на Косаря:

– Вытащить! Двое! Не вся свадьба!

Один замешкался. Рыжий из новых, с глазами телёнка перед бойней. Очень плохие глаза для боя.

Я шагнул к нему.

– Не понял?

Он понял.

Вдвоём они подхватили Косаря под плечи и потащили назад, за угол сарая, где стрела с сеновала уже не достанет. Косарь хрипел и пытался их ударить. Хороший десятник. Даже с дырой в лице сохранял воспитательную работу.

Враг почувствовал слабость.

Конечно почувствовал. Для этого большого ума не надо. Когда ряд на миг останавливается, когда один голос пропадает, когда люди смотрят не туда – дави. Очень простая наука. Её даже местные падальщики понимали, если доживали до третьего боя.

Морановичи пошли вперёд.

Сухой волхв за ними орал уже не людям, а самому страху:

– Закрыты! Закрыты! Их знаки пусты!

Видимая часть всё ещё была театром.

Но настоящая часть держала меня за горло.

Метка молчала.

Леший скулил за пнём.

Очень хотелось убить волхва. Не потом. Не когда-нибудь. Сейчас. Прямо сейчас пройти через двор, через щиты, через морановичей, через дым, сорвать эту железку и засунуть ему в рот так глубоко, чтобы он больше никого не закрывал.

Но у меня был ряд.

Вот подлость должности: как только у тебя появляются люди, ты уже не можешь делать самое разумное для себя. Ты обязан делать то, что не даст им умереть в следующие десять ударов сердца.

– Стоим! – крикнул я. – Не гоним! Коротко бей! Кто щит хватает – пальцы!

Один из местных прыгнул на Гридю, вцепился в верх щита обеими руками и повис, пытаясь завалить. Гридя зашатался. Ломоть ударил по рукам, но не попал. Вьюн скользнул низом и резанул по пальцам. Человек взвизгнул, отпустил, получил копьём в живот.

– Вот так! – крикнул я. – Ещё одного!

Вьюн выругался, но полез снова.

Рябой на краю встретил морановича с топором. Не стал рубиться широко. Упер щит, принял удар, шагнул внутрь и коротко ударил мечом под руку. Тот осел. Рябой даже не посмотрел, добили ли его. Смотрел уже на следующего.

Малой держал.

Плохо, но держал.

Гридя держал.

Хорошо, гад. Упрямо. С кровью на щеке, с белыми губами, но держал.

Мы не пошли вперёд сразу.

Это было бы красиво и глупо. Красота в бою часто заканчивается тем, что твой труп потом некому похвалить. Мы держали проход, пока справа Берест выдавливал врагов от колодца, а из сада второй десяток давил местных к плетню. Конные уже закрывали лесную дорогу. Я слышал их рога и крики, но не видел. И не надо было видеть. Надо было держать свои три шага грязи.

Потом морановичи дрогнули.

Не от нас одних. От того, что бой вокруг них перестал складываться. Справа их прижали. Слева из сада ударили наши. У леса закричали – значит, конные перехватили отход. Падальщики начали понимать, что “Морана закрыла” – это хорошо звучит, пока тебе не отрезали дорогу к лесу.

Волхв понял раньше остальных.

Умный, сухая сволочь.

Он не стал ждать, пока его красиво окружат. Двое морановичей заслонили его щитами, третий рубанул жерди у загона, открывая узкий лаз к овражку. Волхв пригнулся и пошёл туда. Не побежал. Пошёл быстро, но без паники, прижимая бляху к груди.

Я увидел.

И понял, что не могу.

Если брошу ряд – проход развалится. Если проход развалится – погибнут те, кто стоит рядом. Если побегу за волхвом – стану не умным охотником, а тем самым дурнем, которого сам же всю зиму учил не лезть из строя.

Десятник, мать его.

Очень полезная должность. Особенно когда надо отпустить врага, которого хочется убить больше всех.

– Рябой! – крикнул я. – Край не отпускать!

– Вижу!

Волхв ушёл в овражек.

Двое его прикрывающих легли под ударами наших и конных. Третий исчез за кустами вместе с ним. Леший за пнём дёрнулся, будто хотел подняться, но тут же снова сжался. Амулет всё ещё держал. Лес, значит, был слепой. А старик – стариком.

Бой кончился не сразу.

Бои вообще редко кончаются в тот миг, когда всё уже решено. Ещё бегут те, кто не понял. Ещё кричат раненые. Ещё кто-то пытается ударить из-под трупа. Ещё кто-то из своих, разгорячённый, лезет туда, где уже не надо, и его приходится останавливать почти так же грубо, как врага.

Берест работал.

Орал, ставил людей, запрещал гнаться без команды, отправлял двоих к сараю, троих к связанным, одного к саням за лекарем. Прочие десятки тоже не изображали фон для моего великого становления. Они чистили дворы, вязали пленных, закрывали лесную дорогу, выводили раненых.

Потери были.

Но не резня.

У одного из наших стрела торчала из плеча. Двоих порезали при зачистке сарая. Один конный потерял коня: тот сломал ногу у корня и его добили, пока он ещё кричал. У десятка из сада убили бойца – не потому что они тупые, а потому что стрела из щели под крышей не спрашивает, сколько ты тренировался. Ещё несколько легкораненых. Косарь – хуже всех.

Врагов положили больше.

Не потому что мы великие. Потому что место выбрали не они одни. Берест не полез туда, куда его хотели затянуть целиком. Десятки не рассыпались. Конные закрыли дорогу. А рыхлая шайка, даже с морановичами и волхвом, плохо переживает тот момент, когда ей не дают бежать туда, куда она заранее собиралась.

Косаря унесли к саням.

Стрела торчала из лица. Лекарь посмотрел и сказал:

– Не трогать.

– Он захлебнётся, – сказал я.

– Если выдернуть – точно. Если не выдернуть – может, нет.

Вот и вся медицина. Выбирай, от чего хочешь умереть: сразу или с надеждой.

Косарь был в сознании.

Глаза злые. Один заплыл кровью, второй видел хорошо. Он пытался говорить. Получался хрип, бульканье и кровь через разорванный рот. Лекарь держал его за плечо и шипел:

– Не дёргайся, дурень, лицо потеряешь.

Косарь всё равно дёргался.

Я подошёл.

Он увидел меня и схватил за рукав.

Сильно.

Даже так.

Я наклонился.

Он пытался выдавить слово. Не получилось. Тогда ткнул пальцем в сторону десятка.

Потом в меня.

Потом сжал кулак.

Я понял.

Не благословение. Не доверие. Не “сынок, продолжи моё дело”. Косарь вообще не из тех людей, которые страдают красиво, даже если им в лицо прилетела стрела.

Смысл был простой:

не просри.

– Не просру, – сказал я.

Он хрипнул. Возможно, хотел обозвать меня самоуверенной сволочью. Возможно, согласился. Лицо было такое, что годились оба варианта.

Берест собрал десятников уже после боя.

Не для речи. Речи – это когда надо прикрыть пустоту словами. Бересту нужны были цифры.

Потери. Раненые. Пленные. Добыча. Кто ушёл. Почему ушёл. Где ошибка. Кто отвечал.

Про волхва с амулетом я молчал.

Не потому что не хотел. Потому что сказать было нечего, кроме “там был сухой гад с железкой, от которой у меня внутри всё сдохло”. Очень убедительный доклад. Особенно если хочешь попасть к волхвам на разборку не как свидетель, а как предмет.

Леший нашёлся у края овражка.

Точнее, его нашёл Вьюн.

– Твой дед сегодня особенно грозен был, – сказал он мне. – Пень победил. Но дед держался достойно. Скулил не громче раненой козы.

– Где?

– За садом. Сидит. Делает вид, что это он так след берёт.

Леший сидел за старым пнём. Тем самым, наверное, за которым прятался в бою. Шуба в грязи, борода в снегу, глаза злые и мокрые. Вид – как у человека, который очень хотел быть страшной лесной тварью, но его временно перевели в обычные старики.

– Железка, – сказал он, когда я подошёл.

– Какая?

– У сухого. На груди. Не простая. Глушила.

– Я заметил.

– Ничего ты не заметил. Ты тянул, как дурень, а тянуть было не за что.

Он сказал это зло. Слишком зло. Значит, ему самому было страшно.

– Поэтому я не смог вернуть Косаря?

Леший посмотрел на меня как на человека, который сунул руку в капкан и спрашивает, почему пальцы отдельно.

– Поэтому. Метки глохнут. Чужое колдовство глохнет. Лес глохнет. Зубы богов в десну уходят. Всё чужое – в землю.

– А ты?

Он оскалился, но веселья не было.

– А леший сидел за пнём и скулил. Доволен?

– Почти.

– Не смешно.

– Я и не смеюсь.

Он отвернулся.

– Такую железку не каждый волхв носит. Это не игрушка. Это против таких, как ты. И против таких, как я. Против чужих меток. Против долга. Против тропы назад.

– Кто он?

– Не знаю.

– Куда ушёл?

– В овраг. Дальше след пустой. Лес его не держит. Пока железка на нём, лес слепой.

Очень хорошо.

Просто замечательно.

У нас появился враг, который может сделать мою меру бесполезной, Лешего – скулящим стариком, а Косаря – человеком с дырой в лице. И этот враг ушёл. День, можно сказать, удался.

– Найдёшь? – спросил я.

Леший медленно повернул голову.

– Леший найдёт, если железка уйдёт далеко или уснёт. Пока она смотрит – леший не видит.

– Значит, бесполезен.

Он вздрогнул.

Потом вдруг стал тихим.

– Сегодня – да.

Вот это было хуже, чем если бы начал прыгать и шипеть.

Берест позвал меня уже в темноте, когда мёртвых отделили от пленных, добычу согнали к саням, а связанных жителей передали городским. В длинной избе крайнего двора, где ещё утром хранили зерно, теперь сидели он, два десятника, Рябой и лекарь.

Лекарь был по локоть в крови, пил прямо из ковша и выглядел так, будто готов лечить любого, кто первым даст ему поспать.

– Косарь? – спросил я.

Лекарь мотнул головой.

– Жив. Пока. Стрелу вынем в Мерове, если довезёте. Или не вынем. С такими ранами люди либо помирают, либо потом пугают детей лицом. Говорить скоро не будет. Командовать тоже.

Берест смотрел на меня.

– Кто дал тебе право командовать десятком?

Хороший вопрос.

Очень начальственный.

– Стрела, – сказал я. – В лицо Косарю.

Один из десятников фыркнул и сразу сделал вид, что кашлянул.

Берест не улыбнулся.

– Самовольство.

– Да.

– Мог развалить ряд.

– Мог.

– Не развалил.

– Тоже да.

Берест постучал пальцем по столу. На столе лежали нож, восковая табличка и окровавленный ремень. Ремень, кажется, был Косарев. Или чей-то ещё. После боя у вещей тоже заканчиваются хозяева.

– Рябой, – сказал Берест. – Что видел?

Рябой пожал плечом.

– Косарь лёг. Десяток дёрнулся. Нечай заорал. Пару человек вернул на место. Двоих послал тащить Косаря. Вьюна загнал под щиты, меня на край. Проход удержали. Если бы ждали, пока мы решим, кто старший, сейчас бы решали уже мёртвые.

– Ты мог взять командование? – спросил Берест.

– Мог.

– Почему не взял?

Рябой посмотрел на меня.

– Потому что он взял раньше. И правильно.

Берест перевёл взгляд на лекаря, будто тот мог сказать что-то про командование. Лекарь сказал:

– Если вы сейчас не решите, кто будет орать вместо Косаря, завтра у меня будет больше работы. А я против.

Очень весомый довод. В армии вообще часто побеждает тот, кто уменьшает работу лекарю.

Берест откинулся назад.

– Будешь держать десяток.

Я молчал.

– Что, язык проглотил?

– Нет.

– Тогда отвечай.

– Это приказ?

– Нет, просьба. Я всегда по ночам прошу сомнительных людей взять под руку девять вооружённых дурней и не угробить их до завтрака.

– Понял.

– Не понял. Но поймёшь, если выживешь.

Он взял табличку, царапнул что-то палочкой.

– Десятник Нечай. Пока. Если Косарь встанет и сможет говорить, посмотрим. Если ты докажешь, что я ошибся, сниму. Если сильно ошибся – повешу. Если справишься – получишь больше работы. Не радуйся.

– Не успел.

– И не начинай.

Вот так я стал десятником.

Без песен. Без княжеского меча на плече. Без торжественного обхода строя.

Сотник устал, лекарь хотел спать, Рябой чесал щетину, за стеной кто-то блевал после боя, а в углу капала кровь с чужого ремня.

Прекрасная церемония.

Очень соответствующая должности.

Десяток перетряхнули утром.

Не весь, но достаточно, чтобы стало понятно: теперь это уже не остаток Косаря, а моя будущая головная боль.

Рябой остался.

– Поздравляю, – сказал он.

– Не похоже.

– А я не поздравлял. Я предупредил. Теперь если люди сдохнут, это будут твои люди. Привыкай.

Вьюн тоже остался.

– Десятник Нечай, – сказал он, пробуя слова на вкус. – Звучит как болезнь.

– Лечится?

– Обычно смертью. Но мы попробуем народные средства.

Гридя подошёл серьёзный.

– Доля больше будет?

Я посмотрел на него.

– Что?

– У десятника. Доля больше?

Вьюн закрыл лицо ладонью.

– Человек думает о будущем. Не мешай.

– Если выживешь, будет больше, – сказал я.

Гридя кивнул.

– Тогда я буду очень стараться.

Вот за это я его и не любил.

Трудно держать дистанцию с человеком, который так честно хочет старую кобылу.

К нам добавили четверых новых.

Двое бывших бандитов из тех, кого взяли в прошлых вылазках. Один злой, короткий, с руками мясника. Второй длинный, молчаливый, с глазами, в которых постоянно считались выходы. Ещё двое из других десятков: не самые послушные, зато крепкие. Один любил лезть вперёд раньше приказа. Второй, наоборот, стоял как пень, но пень полезный – его трудно сдвинуть.

Тупых, ленивых и совсем мягких от нас убрали.

Не из жалости. Просто в моём десятке теперь собирали тех, кого можно либо сделать опасными, либо быстро закопать. Очень удобный отбор. Почти как в ремесленную школу, только выпускной экзамен с топорами.

Косаря довезли живым.

В Мерове его забрали лекари. Стрелу вынули уже там. Говорили, орал так, что один ученик лекаря упал в обморок. Значит, Косарь был жив и продолжал воспитывать слабых даже без слов.

К вечеру я смог к нему зайти.

Лицо замотано. Один глаз открыт. Второй скрыт повязкой. Рот стянут, говорить он не мог. Да и хорошо. Не всякому человеку надо давать голос сразу после того, как ему в лицо прилетела стрела.

Он увидел меня.

Я стоял у двери и чувствовал себя идиотом.

– Десяток дали мне, – сказал я.

Косарь смотрел.

Молчал.

Потом медленно поднял руку и ткнул пальцем мне в грудь.

Потом в сторону двора.

Потом сжал кулак.

Смысл я уже знал.

Не просри.

– Постараюсь, – сказал я.

Он посмотрел так, что стало ясно: “постараюсь” – слово для слабых.

– Не просру, – исправился я.

Косарь моргнул.

Возможно, одобрил.

Возможно, просто хотел спать.

Я вышел на двор уже ночью.

Леонтий ждал у стены.

– Ты получил то, чего боялся, – сказал он.

– Не получил. Выдали под расписку, без права отказаться.

– Теперь они твои.

– Не начинай.

– Уже поздно не начинать.

Я посмотрел на двор. На казарму. На людей, которые теперь будут ждать моего голоса. На Вьюна, который у дверей пытался объяснить новому мяснику, почему воровать у своих – плохая идея, если вокруг слишком много людей с ножами. На Гридю, который пересчитывал деньги. На Рябого, сидевшего у бревна с таким видом, будто он всю жизнь знал, что я вляпаюсь.

Я думал, что не хочу новых своих.

Получилось, как обычно.

Меня никто не спросил.

Просто дали десяток: Рябого вместо совести, Вьюна вместо головной боли, Гридю с его проклятой кобылой, четырёх новых бедствий, пару старых и приказ держать.

А ещё где-то там ушёл сухой волхв с железкой, от которой моя мера стала мёртвой, а Леший – обычным скулящим стариком.

То есть теперь у меня были люди, которых надо спасать, и враг, рядом с которым я мог не спасти никого.

Хорошее повышение.

Сразу видно – карьерный рост.

Глава 22 Перстень

Десятником я стал вечером.

А платить за это пришлось уже ночью.

Правильный порядок. Сначала человеку выдают должность, потом сразу объясняют, что должность – это не власть, а новый способ тратить деньги, здоровье и остатки разума. В моём случае начали с денег. То есть с пьянки.

Проставляться, как выяснилось, надо было обязательно.

Не по закону. По обычаю. А обычай в таких местах крепче закона. Закон ещё можно обойти, если у тебя есть нужный человек, нужная монета или достаточно большая дубина. Обычай обходит тебя сам, бьёт по затылку и спрашивает, почему ты до сих пор не налил старшим людям.

Сидели в отдельной горнице на постоялом дворе, который Берест иногда использовал для разговоров с городскими.

Не в общей зале, где Вьюн через пять минут нашёл бы троих родственников, двух должников и один плохо лежащий кошель, а наверху, за дверью, которую сторожил здоровый парень с лицом табурета.

Берест, шесть десятников и я.

Семь, если считать меня.

Очень хотелось не считать.

Косаря не было. Косарь лежал у лекарей с перебинтованным лицом и, если верить слухам, пытался ругаться глазами. У него получалось. В этом я не сомневался. Косарь вообще был из тех людей, которые даже молчанием могут обложить тебя так, что потом хочется помыться.

Без него за столом стало больше места.

И меньше покоя.

Десятники меня знали. Не близко, слава богам, но достаточно. Видели в строю, слышали про засаду, про стрелу Косарю, про мой десяток, который опять вернулся почти целым. На лицах у всех было примерно одно и то же: полезный, но непонятный. А непонятное взрослые вооружённые мужчины не любят. Особенно если непонятное сидит рядом, пьёт их мёд и теперь вроде как стало равным.

Пьянка, как выяснилось, была пьянкой только для тех, кто смотрел снаружи.

На столе стоял мёд, хлеб, мясо, квашеная капуста, жареная рыба, лук и миска с чем-то, что, видимо, когда-то хотело быть кашей, но передумало. Кружки наполняли исправно. Тосты говорили тоже исправно. Только Берест пил мало, ел ещё меньше и смотрел так, будто у него не пир, а смотр оружия.

Это раздражало. Человек, который пьёт мало на пьянке, всегда опасен. Он потом всё помнит. Остальные хотя бы получают честное право утром сказать: “не было такого”. Берест такого права себе не оставлял.

– За нового десятника, – сказал он.

Кружки подняли.

Я тоже поднял.

– Чтобы держал людей.

Вот и весь тост. Без славы, чести и прочей звонкой дряни. Держал людей. То есть не ронял, не терял, не тратил по глупости.

Очень трогательно.

Выпили.

Мёд был крепкий, густой, с травами. После третьей кружки у человека появляется уверенность, что он ещё вполне разумен. После четвёртой – что разумными стали остальные. После пятой обычно начинается правда. А правда, как известно, вещь в хозяйстве опасная. Её лучше держать в сарае, на цепи и кормить через щель.

До пятой кружки Берест не дал дойти никому.

Он поставил свою, отодвинул миску и сказал:

– Теперь по делу. Сивак.

Вот так.

Налили человеку за звание, дали кусок рыбы, и сразу – по делу. На нормальных работах тоже любили под видом праздника устроить совещание, только здесь вместо протокола были ножи на поясах.

Сивак, широкий, седой в бороде, с надрубленным ухом, вытер пальцы о край стола.

Он был из тех людей, у которых даже сидение выглядит как оборона позиции. Шея короткая, плечи тяжёлые, глаза спокойные. С таким хорошо стоять рядом в бою и плохо спорить из-за последнего куска мяса.

– Люди живы, – сказал Сивак. – Двое с резаными руками, но держат. Один кашляет, до утра посмотрю. Если слабеть начнёт – к лекарю.

– Люди твои, – сказал Берест.

– Знаю.

И всё.

Не “люди плохие”, не “зелёные дурни”, не “этот боится”, не “тот ленится”. Люди – его. Значит, его головная боль. Десятник мог бить, учить, менять местами, ставить в задний ряд, ругаться, но не жаловаться сотнику на то, что ему достались живые люди с недостатками. Война, как выяснилось, не принимала претензий по качеству товара.

– Что не твоё? – спросил Берест.

Сивак почесал шею.

– Мыло.

За столом сразу зашевелились.

– Вот, – сказал кто-то с другого края. – Мыло.

– Новое? – спросил Берест.

– Новое, – сказал Сивак. – Дрянь. Люди чешутся. Шея красная, под ремнями красное, под кольчугой хуже. В бою начнёт чесать – дёрнется не туда.

– У меня двое кожу содрали, – сказал Кривец, худой десятник с одним белёсым глазом. Говорил он тихо, но почему-то все слышали. – Один ночью скрёбся так, что сосед решил – мышь в соломе. Чуть копьём не ткнул.

– Мыло заменю, – сказал Берест.

Не “посмотрим”, не “потом”, не “терпите”. Заменю.

И я вдруг понял, что он правда это запомнил.

Не красиво, не по-отечески, не потому что ему было жалко красные шеи. Просто боец, который чешется под кольчугой и думает о коже, а не о щите, – плохой боец. Плохой боец умирает сам и открывает соседа. Сосед тоже умирает. Потом десятник орёт. Потом сотник недосчитывается людей. Потом нужно кормить новых, учить новых, вооружать новых.

Мыло, значит.

Великая военная тайна.

– Что ещё?

– Левая серая кобыла захромала, – сказал Сивак. – Та, что под вьюк. Кузнец смотрел, говорит, может отойти, а может нет. На дальний выход я бы её не ставил.

– Замена?

– Нужна. Хоть старая, но ровная. Иначе сани встанут, а потом все будут вспоминать, как жалели одну клячу.

Берест кивнул.

– Запомнил. Кривец.

Кривец не стал тянуться к мёду. Сначала доложил.

Правильно. Берест смотрел.

– Копья длинные пошли в трещины у пяток. Два уже обмотали, но это до первого сильного удара. Щиты тяжёлые тоже садятся. У трёх края разбиты, у одного ремень гнилой. Ещё выход-два, и будут не щиты, а воспоминание о дереве.

– Сколько заказать?

– Длинных – шесть. Щитов тяжёлых – четыре. Ремней больше, десятка два. Ремень – мелочь, пока не лопнет.

– Не мелочь, – сказал Берест.

– Вот и я говорю.

Кривец снова замолчал и наконец взял кружку. Глаз у него был один, зато, видимо, за двоих. Такой человек не орал, не шутил, не давил весом. Он просто видел, что у щита край разбит, у копья пятка треснула, у ремня кожа пошла гнилью. Очень неприятный тип для любого беспорядка. Беспорядок при нём чувствовал себя голым.

– Рысь.

Рысь сидел напротив меня. Худой, жёлчный, с лицом человека, который даже в хорошей каше найдёт предательство. Он пил быстро, но не веселел. Опасный тип. Весёлый пьяный хотя бы шумит. Тихий пьяный копит.

– В казарме клопы, – сказал Рысь.

Сивак хмыкнул.

– У тебя или у людей?

– У людей – значит, у меня. Они не спрашивают, кого кусать.

– Сколько? – спросил Берест.

– Много. В углу у печи, под старой полкой. Надо вар купить, щели пройти, солому вынести, нары протравить. Если не сделать, через неделю люди будут спать стоя, а потом в строю клевать носом.

Я посмотрел на Рыся с новым уважением.

Не с любовью, конечно. Любовь – лишнее. Но человек, который на пьянке говорит о клопах как о боевой угрозе, понимает войну лучше многих героев.

– Сделаем, – сказал Берест. – Завтра после полудня. Людей из казармы вывести. Сменную солому дать.

– И мыло старое вернуть, – добавил Сивак.

– Мыло понял.

– Не просто понял, – сказал Кривец. – Если новое мыло оставишь, клопы сами уйдут. Им тоже жить хочется.

За столом засмеялись.

Даже Берест чуть шевельнул губами.

Дальше пошли остальные. Борзун, круглый лицом, но с руками мясника, попросил новые наконечники для сулиц. Старые после последних вылазок пошли кто в землю, кто в кости, кто в неизвестном направлении. Очень распространённая судьба полезных вещей.

Ярема, молодой для десятника и поэтому слишком аккуратный, сказал, что у него двое новиков ещё не держат щит как надо. Но сказал не жалобой, а как работу: поставит к старшим, гонять будет утром и вечером. От Береста просит только лишний час на двор после общего упражнения.

Берест разрешил.

Шестой, Мокша, почти всё время молчал. Низкий, тёмный, с носом, сломанным так давно, что тот уже стал отдельным характером. Он попросил не вещь, а людей.

– Добрать надо, – сказал он. – Не мне одному. По десяткам дырки. Если Косарь выбыл, если Нечай взял его остаток, если раненые ещё неделю лежат – у нас полный состав только на счёте. В строю нет. Человек десять надо.

Берест не ответил сразу.

Все притихли.

Вот это уже было серьёзнее мыла, клопов и ремней. Хотя мыло, клопы и ремни, как выяснилось, тоже были серьёзными, просто не любили выглядеть важными.

– Где взять? – спросил Берест.

Мокша пожал плечами.

– Где всегда. Из городских, из беглых, из тех, кто хочет есть, из тех, кому выбирать поздно. Но брать надо сейчас. Пока учить есть кому. Потом возьмём – они нам строй испортят.

– Новиков после пьянки обсуждать – дурная примета, – сказал Сивак.

– После боя ещё дурнее, – сказал Мокша.

И на этом шутка умерла.

Берест провёл пальцем по столу, будто чертил невидимую счётную доску.

– Десять человек, – сказал он. – Лучше двенадцать. Двое уйдут сразу. Один окажется гнилой. Один сбежит. Останется сколько надо.

Я слушал и мотал на ус.

Усов у меня, правда, для этого не хватало. Но выражение хорошее.

Вот он, другой уровень войны.

Не там, где ты орёшь, машешь железом и стараешься не получить стрелу в лицо. Это я уже видел. Это было понятно, неприятно и честно.

А здесь война состояла из мыла, клопов, хромой кобылы, треснувших копий, тяжёлых щитов, гнилых ремней, сменной соломы, новых людей, которых ещё надо найти, накормить, вооружить, научить не убивать соседей по строю и не умирать от первого испуга.

Очень романтично.

Певцы об этом почему-то молчат. Никто не поёт: “Ой вы, щиты тяжёлые, ремешки гнилые”. А зря. Без ремешка щит превращается в доску. Без доски человек превращается в мясо. Вот тебе и вся высокая поэзия.

– Нечай, – сказал Берест.

Я поднял взгляд.

– У тебя?

У меня.

Вот оно. Новая должность. Раньше можно было сидеть и думать, что всё это разговоры старших людей. Теперь спрашивали меня.

Я хотел сказать: “у меня всё хорошо”. Прекрасная фраза. Её обычно говорят перед тем, как всё становится плохо.

– Люди притёрлись не все, – сказал я. – Новые смотрят, где можно не слушать. Рябой держит край, Вьюн воровать у своих пока не пробует, но я бы не называл это победой. Гридя в центре стоит крепко. Малого первым ставить нельзя. Ещё пару дней гонять щиты и смену мест.

– Это люди, – сказал Берест.

– Мои, – ответил я.

Он кивнул.

Правильно ответил, значит.

– Не твоё?

Я подумал.

– Щит один заменить. У Малого. Старый край ведёт, он им сам себе обзор закрывает. Ещё ножей коротких два. В тесноте пригодятся. И ремней. Ремни всем нужны.

– Ремни понял.

Сивак поднял кружку.

– Видишь, новенький уже понял главное. Война держится на ремнях.

– На ремнях и мате, – сказал Кривец.

– Мат свой, ремни общие, – сказал Берест. – Ремни закуплю.

Кружки снова пошли по столу.

Вот теперь пьянка стала больше похожа на пьянку. Доклады кончились, люди расслабились, мясо начали есть по-настоящему, мёд пошёл веселее. Но что-то уже изменилось. Я увидел этих людей не просто как шесть чужих десятников за столом. Сивак – тяжёлый, грубый, но своих держит как бревно в стене. Кривец – тихий глаз, который замечает ремень раньше смерти. Рысь – клопы, яд в голосе и мысли, которые лучше не оставлять в темноте. Мокша – молчун, считающий людей не хуже Береста.

Плохая компания.

То есть подходящая.

Сивак хлопнул меня по плечу так, что мёд в кружке дрогнул.

– Ну что, Нечай. Допрыгался.

– Не прыгал.

– Значит, донесли.

– Тоже не просил.

– А кто ж спрашивает? Должность – она как понос. Пришла – держи.

За столом хмыкнули.

Вьюн бы оценил. Жаль, его не пустили. Хотя нет, не жаль. Вьюн на офицерской пьянке был бы катастрофой с пальцами.

Рысь покрутил кружку.

– Удачный он, – сказал Сивак. – У Косаря люди целые были, теперь у него.

– Удачный, – повторил Рысь.

Слово легло на стол нехорошо.

Берест посмотрел на него.

– Говори, раз начал.

Рысь усмехнулся.

– А что говорить? Все и так видят. У Косаря десяток живой был. У Нечая теперь живой. А у нас после каждой вылазки дырки. Может, он не своих бережёт, а чужую долю к себе тянет?

Сивак заржал первым.

Остальные подхватили.

Не все сразу.

И вот это “не сразу” мне очень не понравилось.

– Ты ещё скажи, он по ночам у наших щитов счастье выскребает, – сказал Сивак. – Ножиком. Как сало с доски.

– А почему нет? – Рысь пожал плечом. – Времена такие. У каждого свой промысел.

– Мой промысел проще, – сказал я. – Я ору на людей раньше, чем они делают глупость.

– И всё?

– Нет. Иногда бью.

Сивак снова заржал.

Ещё двое тоже. Берест не смеялся. Рысь улыбался. Плохо улыбался. Не потому что шутка удалась, а потому что бросил камешек и теперь слушал, куда он покатится.

А покатился он недалеко, но не остановился.

Я видел, как Ярема отвёл взгляд в кружку. Мокша почесал сломанный нос и не стал ничего говорить. Кривец вроде бы улыбнулся, но его белёсый глаз остался неподвижным. Так улыбаются люди, которые хотят показать, что не поверили. А значит, успели подумать.

Очень приятно.

Новая должность, новые друзья, новое обвинение в воровстве удачи. Карьерный рост продолжался.

Берест поставил кружку на стол.

– Удачу не воруют, – сказал он. – Её проедают, пропивают и теряют по дороге. Если у кого-то люди дохнут чаще, пусть начнёт с ремней, дозоров и собственной головы.

Рысь развёл руками.

– Да я что. Я просто сказал.

– Вот и не говори просто.

На этом разговор вроде бы закончился.

Вроде бы.

Потом были ещё тосты. За Косаря – коротко и грубо. За живых – молча. За мёртвых – тоже молча, только дольше. Потом Сивак рассказал историю про десятника, которого собственные люди связали и сдали врагу, потому что он запрещал им пить перед маршем. История закончилась тем, что враг тоже запретил им пить, но уже навсегда. Смешно было не всем.

Я пил меньше, чем от меня ждали, и больше, чем стоило.

Вышел поздно.

Ночь была мокрая. Февраль, чтоб его. Месяц, когда зима уже надоела всем, включая саму зиму, но уходить она не собирается из чистой вредности. Снег у стен почернел, в колеях стояла вода, а поверх воды снова схватывалась тонкая корка льда. Над Меринкой тянуло холодом.

Город после полуночи не спал, а просто притворялся. Где-то лаяла собака. Где-то ругались пьяные. Где-то женщина смеялась так, будто завтра её не интересовало.

Я шёл к отрядному двору и думал, что надо проверить своих.

Десяток.

Мой десяток.

Очень поганое словосочетание. Сразу хочется отмыть руки.

Рябой наверняка уже спит вполглаза. Вьюн наверняка не спит и утверждает обратное. Гридя, скорее всего, пересчитывает деньги на кобылу, потому что люди с настоящей мечтой страшнее ростовщиков. Новые либо дерутся, либо делают вид, что не хотят.

В общем, хозяйство.