Текст книги "Чужое лицо (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)

Глава 4 Крепуша и Золотуша

А через полчаса к нам вышла лошадь. Сначала мы услышали хруст ветки. Потом тихое фырканье. Потом из-за елей показалась морда – тёмная, с белой полосой у лба. Я узнал её не сразу. Лошадь, ушедшая от нас в прежней дороге, стояла на краю поляны и смотрела на дым. Голодная, худая, с запавшими боками. Сбруя болталась на ней криво, ремень натёр кожу у груди до красного. Но под усталостью всё ещё была сила.

– Хорошая кобыла, – сказал Буряй. – Не сильно старая.

– Была бы наша, была бы ещё лучше, – добавил Ждан.

Я сделал шаг вперед. Лошадь отступила.

Буряй попробовал зайти с другой стороны. Она вскинула голову и ушла вбок. Ждан попытался обойти тихо – бесполезно. Лошадь видела нас всех и не верила никому. А меня, думаю еще и помнила. После того как мы ехали на ней вдвоем с Микулой, у нее вряд ли остались приятные воспоминания.

Нечай вышел последним. Без верёвки. Без резкого движения. Он просто присел на корточки и заговорил.

– Ну чего ты. Ну иди. Там дым, да. Но там и еда есть. Глупая ты грива…

Лошадь насторожила уши. Нечай достал из-за пазухи кусок сухаря. Не протянул сразу. Положил на ладонь и отвернулся немного, как будто ему самому было не очень интересно.

– У тебя тут всё натёрло, – бормотал он. – Кто ж так сбрую оставляет. Дураки. И ты дура, что терпела.

Лошадь сделала шаг. Потом ещё. Мы стояли не двигаясь. Нечай не схватил её, когда она потянулась к сухарю. Дал взять. Потом медленно коснулся шеи. Лошадь вздрогнула, но не ушла.

Через несколько минут он уже расстёгивал ремень у груди, ругая её шёпотом и почти ласково.

– Вот. Видишь? Надо было сразу ко мне идти.

Буряй тихо присвистнул.

– Малой, да ты колдун конский.

– Не колдун я. Просто умею. И люблю их очень…

Я подошёл, когда лошадь уже позволила снять натёршую шкуру сбрую.

– Я её поймать не смог. Буряй не смог. И Ждан не смог. А к тебе она сама пошла.

Нечай поднял глаза.

– И что?

– Значит, теперь она твоя. Владей, парень. Хозяин прежний за ней точно уже не придет.

– Моя?

– Пока справляешься – да. Кормить, чистить, вести, смотреть за ранами. Лошадь – не игрушка, сам знаешь.

– Я знаю… – глаза пацана расширились от радости пополам с недоверием. Он осторожно положил ладонь на лошадиную шею. – Слышала? Моя.

Лошадь фыркнула ему в волосы.

Нечай засмеялся. Тихо, почти испуганно, будто боялся, что смех отнимут вместе с лошадью.

В деревню мы вернулись к полудню. Сначала нас увидели дети, потом женщины. Только потом мужики вышли к дороге, и деревня зашумела.

Медвежья шкура сказала больше любых слов. За ней – пара мешков с самым ценным по мнению крестьян – семенной рожью и пшениецей. Буряй шёл бледный, но живой, и старался не показывать своей раны, хотя иногда все равно морщился. Ждан нёс часть железного хлама, вроде кос и серпов. Нечай вёл лошадь так бережно, будто она была хрустальной.

Деревня поверила моим словам и сразу начала спорить.

– Сначала инструмент считать!

– Шкуру старосте!

– С чего старосте?

– Медведя кто бил?

– Да без чужака они бы все там легли!

– Именные вещи отдельно! Я вон ту косу помню, она Хруня! Хрунь, что два года как пропал, у меня ее взял на время!

– А если хозяев уже нет?

Молчан вышел из толпы, посмотрел на медвежью шкуру, на Буряев бок, на Нечаеву лошадь. Лицо его не изменилось, но глаза стали тяжелее.

– Живы, – сказал он. – Ну и слава богам. А ты, чужой, не соврал стало быть… порешили тех душегубов… ну, туда им и дорога.

Тут из толпы вылез мужик с красным лицом и маленькими злыми глазами. Отчим Нечая, как там его… не помню. Я узнал его по тому, как Нечай сразу сжал повод и отступил на полшага.

– Это ещё что? – спросил мужик.

Нечай прижал лошадь к себе, насколько можно прижать лошадь.

– Моя. Моя лошадь. Я ее Крепуша назвал.

Мужик засмеялся.

– Твоя? Ты сам чей? В моём доме жрёшь, в моём углу спишь, а лошадь твоя?

– Она ко мне пошла. Сама! Значит – моя!

– К тебе пошла, за тобой пошла, к моему двору пошла. Ну-ка, давай сюда!

Он шагнул и схватил повод. Нечай вцепился в него обеими руками.

– Не дам!

Отчим ударил сильно, со всего размаха, но бестолково. Нечай упал в снег. Изо рта у него брызнула кровь. Маленький белый зуб вылетел на утоптанную дорогу и исчез возле чьего-то сапога.

На миг я снова увидел его у пещеры. Голова отдельно. Красная линия по снегу. Я не помнил, как шагнул впереж. Мужик довольно оскалился и повернулся ко мне, наматывая на руку повод и потрясая ушибленным кулаком.

– А ты не лезь, чужа...

Я ударил его туда же, куда он стукнул Нечая. Только, только в отличии от него – правильно. Уж чего-чего, а удар правой у меня поставлен отлично. В челюсть, снизу и сбоку, так, как меня учили, когда надо было сразу свалить человека с ног. Хруст вышел короткий, сухой и до ужаса приятный.

Мужик рухнул и дернул за собой лошадь. Та от страха дернулась и врезала ему копытом в пах.

Кто-то закричал. Я успел наклонился к нему и уже занес руку, намереваясь дать в ухо.

Леонтий оказался рядом.

– Остановись!

– Он ребёнка бил!

– Ты его уже остановил! Хватит! Его еще и Господь наказал!

Мужик скулил в снегу, хватаясь одной рукой за лицо, а второй за пах. Кровь текла между пальцев. Я стоял над ним с поднятой рукой и понимал, что ещё один удар нужен только мне, чтобы сбросить злость. А с мужика и правда, хватит.

Я опустил руку. Нечай сидел в снегу, держался за рот и смотрел на меня так, будто я только что сделал невозможное: как минимум покарал вселенское зло.

– В моей деревне я решаю, кого бить, – сказал Молчан. Голос у него был тихий. Оттого все сразу замолчали и прислушались к старосте.

Я посмотрел на Нечая. Кровь текла у него по подбородку. Лошадь стояла рядом, нервно перебирая ногами, но мальчишка всё ещё держал повод.

– Так это ты решил, что ребенку нужно зуб выбить? Я правильно понял, что не тому челюсть своротил?

– Не зарывайся, чужак! – резко сказал Молчан. – Хватит! Здесь ты поступил верно… Этот… уже совсем мальца зашугал. Еще и на соседских руку поднимать стал. Не ты, так мужики бы его наказали.

Он повернулся к людям и деревенские все вроде как сжались. Не знаю, чем он заслужил свой авторитет, но видно – старосту реально уважали.

– Разошлись! Нечаева лошадь пока остается у Нечая. Кто полезет – со мной говорить будет. Не с чужаком! А этого… пусть заберет кто, а то околеет на снегу. Челюсть ему знахарь вправит, если захочет снова его пьяные бредни слушать.

Люди услышали его и засуетились Мужика утащили и вокруг стало как-то пусто. Только несколько человек остались копаться в железном хламе.

Нечай поднялся. Кровь текла по подбородку. Он не плакал. Только держал повод так крепко, что костяшки побелели.

– Мне тут жизни не дадут, – сказал он.

Никто не ответил. Даже староста лишь тяжело и протяжно вздохнул соглашаясь.

– Я с тобой пойду, дядь. У меня теперь лошадь есть. Я не обуза. Я могу за ней ходить. За двумя могу. За скотиной умею... Травы знаю… Я слушаться буду!

Он говорил быстро, потому что боялся, что я скажу “нет” раньше, чем он успеет перечислить все свои достоинства. Я посмотрел на Молчана, тот молчал оправдывая свое прозвище. Посмотрел на тётку Нечая. Она стояла у плетня, белая лицом, и не шагнула к мальчишке. Может, боялась мужа. Может, от стыда. Может, от того и другого.

– Хорошо, – сказал я. – Пойдешь.

Нечай выдохнул так, будто до этого всё время держал воздух в груди и не смел дышать вовсе.

– Но лошадь – твоя ответственность. И твоя судьба тоже. Никто не будет спрашивать, сколько тебе лет, если ты полезешь под удар. Вперед не лезть, выполнять команды и стараться глупо не помереть, договорились?

Он серьезно кивнул. Кровь с разбитой губы капнула на снег, пацан широко улыбался сквозь слезы боли и обиды.

Молчан подошёл к нам уже после того, как шум немного улёгся.

– Расчёт будет скоро. Сейчас лошадь готовят… хотя у тебя… у Нечая теперь и своя есть...

– Лошадь Нечая – это лошадь Нечая. Ни ко мне, ни к нашему договору она отношения не имеет.

– Так то оно так… – буркнул староста, н продолжать спор не стал. – Я сказал, чтобы подобрали из общинных, не самую дохлую…

– Мы Семекчку возьмем! – заявил Нечай.

– Ишь чего! – возмутился Молчан. – Семечку ему подавай! А Дубыню тебе не отдать?

– Не, – мотнул головой пацан. – Дубыня кусается. А Семечка – самое оно! Они вместе с Крепушей быстро санки потянут. И Роста почти одного и обе кобылы, не будет в дороге… всякого…

Нечай снова покраснел. Да что с ним такое? Вроде же деревенский пацан, к своим десяти уже должен насмотреться всякого.

Семечку мне не дали. Дали старую гнедую лошадь, не красивую, но крепкую. Нечай сказал что ее зовут Золотуша и она любит, когда ей чешут за ушами, и что это – и правда не самая плохая общественная кобыла. Немного поспорил с Молчаном, но тот уперся и Семечку не дал. Малые сани, были достаточно легкими и крепкими Нечай тоже выбрал сам из целых трех вариантов, здесь староста утомленный спором о лошади уже не стал возражать и только махнул рукой. Крупу, сухари, соль, ремни, рукавицы, тёплый тулуп с заплатами, топор, два ножа, запасную одежду из того, что не жалко было отдать чужаку.

Молчан назвал старый зимник и место, где иногда вставали смолокуры.

– Дальше у них спросишь, – сказал он. – Если живы. Если захотят говорить.

– Хорошо. Надеюсь, мы там сговоримся.

Буряй и Ждан подошли, когда лошадь уже запрягали. Я все понял по их лицам.

– Нет, – сказал я. – Даже не думайте.

– Мы ещё не сказали, – буркнул Буряй.

– А если мы просто хотели пожелать доброй дороги, а, дядька? – ухмыльнулся Ждан.

– А… Тогда желайте. И идите по домам.

– Не хотели, – сказал Буряй. – Мы с тобой пойдём.

– Зачем? Зачем это и мне, и вам?

– Мы поможем, вот зачем, – сунулся вперед Ждан. – И тебе и себе. Тебе в дороге поможем, а себе – в деревне со скуки не сдохнуть.

– Там, на дороге, может быть хуже, чем в той пещере.

Ждан посмотрел на Буряя.

– Хуже чем в деревне?

– Точно нет, – Буряй пожал плечом и слегка поморщился от боли в боку.

Из толпы, что суетилась вокруг саней, кто-то крикнул:

– Забери их, чужак! Нам спокойнее будет!

Другой голос добавил:

– Меньше драк будет! Этот уже полдеревни перекалечил!

– И языкатого этого прихвати! А то кто-то точно его прибьет, а потом нас из-за него боги покарают!

– Скучать же будете без нас, – Ждан поклонился в сторону голосов. – Сразу видно, уже прямо сейчас начинаете.

– После того, что мы видели, в деревне уже не отсидишься, – тихо сказал Буряй. – Тут скажут: врёшь. Там скажут: молчи, не ври, какие там мертвецы ходячие, какие смерти и возвращения... А я молчать плохо умею. И правда драться начну… Еще зашибу кого, ненароком.

– Да уж, – усмехнулся Ждан. – Ты у нас балабол известный…

– Возьмёшь? – с надеждой спросил Молчан.

– А вы и рады их сплавить, да?

– Да, – не стал спорить тот.

– Ну, спасибо, староста, – обиделся Буряй.

– Не за что. Может, вернёшься человеком.

– А если нет?

– Тогда хоть деревня от тебя отдохнёт.

– Тёплые проводы, – Ждан улыбнулся краем рта. – Прямо каждый вечер буду вспоминать перед сном и от умиления плакать.

Я посмотрел на них троих: Буряй с разодранным боком, Ждан с острым языком и Нечай с выбитым зубом и рукой на шее своей лошади – Крепуши.

Лишние люди. Так решила деревня. Лишняя сила. Лишний язык. Лишний рот.

– Хорошо, – решил я. – Собирайтесь.

Собирались они недолго. У Буряя из дома вышла мать – широкая, седая у висков, с красными от холода руками. За ней стоял отец: сутулый, молчаливый, с топорищем в ладони. Он, видно, вышел чинить что-то у сарая и так и остался у крыльца, когда понял, что сын уходит не на один день. Буряй перед ними сразу стал ниже ростом. Не сгорбился, нет. Только плечи опустил, и рогатина в руке вдруг показалась не оружием, а палкой, которую мальчишка подобрал тащит за спиной, чтобы не заставили выбросить.

Мать подошла первой.

– Наклонись.

– Мам…

– Наклонись, сказала.

Он наклонился. Она положила ладонь ему на затылок, прижала его лбом к своему лбу и долго молчала. Потом сунула ему за пазуху маленький свёрток.

– Хлеб. Соль. Луковица. Рану не запускай. Жар пойдёт – ложись, понял? И ноги в тепле держи. Мокрое сразу снимай и просушивай.

– Да знаю я.

– Ничего ты не знаешь, недоросль!

Она провела большим пальцем по его лбу, будто стирала грязь, которой там не было.

– Вернёшься – баню истоплю. И пирожков твоих любимых напеку, с яичками.

– Вернусь, – кивнул Буряй. – Чего со мной будет-то? А сейчас пирожков нет?

Мать смотрела ему в лицо и улыбалась одними губами. Отец подошёл после неё. Снял с пояса старый нож в потёртых ножнах и протянул Буряю.

– Держи.

– Это же твой!

– Теперь твой. Держи говорю, а то передумаю.

– Да у меня же есть! Я в схроне целых три ножа себе взял.

– Видел я их… барахло. А этот не подведет.

Буряй взял нож обеими руками, неловко, будто вещь была тяжелее рогатины.

– Будете ждать?

– Будем, – сразу сказала мать.

– Дверь наша для тебя всегда открыта, – отец потрепал сына по голове, для чего ему пришлось встать на цыпочки.

К Ждану вышли мать и отец. Мать была маленькая, сухая, с острым лицом. Отец – узкоплечий, темнобородый, с больной ногой: стоял, опираясь на косяк, и смотрел на сына так пристально, будто хотел запомнить каждую складку на его одежде.

Ждан увидел их и сразу улыбнулся.

– Мам, только не говори мне молчать. Я попробую, но ты же меня рожала – сама знаешь, я и тогда этого не делал и сейчас не научился.

– Молчи, балабол, – сурово бросила мать и Ждан тут же заткнулся.

Мать подошла ближе. Поправила ему ворот, завязку у шапки, ремень колчана. Делала всё медленно, будто каждая мелочь могла задержать его ещё на несколько вдохов.

– Не лезь первым.

– Я никогда не лезу первым!

– Врёшь с детства.

– А вторым лезть можно?

– Ждан.

Он опустил глаза. Она вложила ему в ладонь маленький кусок обожжённого дерева, тёмный, гладко затёртый пальцами.

– Сам знаешь, что это. Не потеряй.

Ждан спрятал непонятную штуку за пазухи и молча кивнул.

– Лук береги, – дал совет отец. – Снимай тетиву, когда долго не пользуешься. Стрелы считай. Ну, ты все это и так знаешь.

– Конечно, бать.

– Вернёшься – снова начнешь врать, как Сварог тебя опять уберёг, – ухмыльнулся отец.

Ждан улыбнулся еще шире и сразу показалось, что эти двое не отец с сыном, а братья-близнецы, просто одно лицо на двоих.

– Расскажу, батя! Чистую правду расскажу! Как и всегда!

– Буду ждать.

Нечай стоял рядом со своей лошадью и глядел на чужие прощания слишком внимательно. Его тётка не вышла и ее мужа тоже не было видно. Из их двора только дым шёл из трубы, ровный, обычный, будто никакой Нечай оттуда никогда не уходил.

– Меня никто благословлять не будет, – Мальчишка провёл ладонью по лошадиной шее. – А нам и не надо, да Крепуша?

Мать Ждана повернулась.

– Подойди, щербатый.

Нечай замер.

– Я?

– Ты. Или тут ещё один малой с выбитым зубом есть?

Он подошёл осторожно, не отпуская повод. Женщина посмотрела на его разбитый рот, на тонкую шею, на короткие рукава. Потом достала из мешка краюху хлеба и сунула ему в руки.

– Держи.

– За что?

– Чтобы было.

Она помедлила и коснулась его макушки.

– Живым иди. Живыми возвращайся. Я мать твою знала… Хоровая была травница.

Нечай стоял с хлебом в руках и не знал, что делать. Потом кивнул и шмыгнул носом.

– Вернусь.

Никто ему не поверил.

У ворот оставались женщины, старики, Молчан, пустые дворы за их спинами и дым над крышами. Никто не плакал и не причитал. Даже родители уходящих парней, даже матери, не кинулись вслед.

Мы выехали ближе к вечеру.

В сани запрягли пару: старую гнедую Молчана и лошадь Нечая, которую мальчишка вёл рядом, пока она не привыкла к упряжи. Буряй шёл сбоку, берёг рану но делал вид, что не бережёт. Ждан сидел на краю саней, колчан держал под рукой. Нечай то шёл рядом с лошадью, то забегал вперёд, пока Буряй не рявкал на него.

Леонтий шёл рядом со мной и задумчиво молчал.

На краю деревни стоял Молчан. Не махал, не звал, не кланялся. Просто смотрел мне вслед. Я оглянулся один раз и встретил его взгляд. Он знал. Я был на все сто уверен, что он знал, кто я такой.

Может, не всё. Может, не имя, не срок, не путь к Горыне. Но княжичье лицо, знак Числобога, слухи о мёртвом Святославе и трое лишних, ушедших за мной, сложились у него достаточно ясно.

– Слух пойдёт, – сказал Леонтий.

– Знаю.

– Слухи умеют быстрее саней бегать.

– Знаю.

За спиной скрипнула упряжь. Нечай тихо уговаривал Крепушу не бояться старой гнедой Золотуши. Буряй спорил с Жданом, можно ли хвастаться медведем, если медведь чуть не содрал с тебя половину бока и один раз уже убил насмерть.

Над нами кружили два огромных ворона. Ну вот откуда они? И чего прицепились?

Глава 5 Слухи и домыслы

Полозья шли по укатанному снегу с ровным сухим скрипом. Лошади тянули охотно, мороз прихватил наст так, что он не проваливался под копытами. После лесов, оврагов и сугробов первой дороги это казалось почти чудом: сидишь – и мир сам отъезжает назад.

Нечай шёл рядом со своей лошадью и каждые несколько минут поправлял то ремень, то постромку, то край попоны. Лошадь терпела. Иногда косила на него тёмным глазом, фыркала ему в шапку, и Нечай начинал шептать ей что-то вполголоса: то ругался, то хвалил.

– Опять лапаешь, – сказал Буряй с саней. – Она ж не девка, чтоб её каждые десять шагов оглаживать.

Нечай даже не повернулся.

– Девки – дуры. А Крепуша – умница.

Ждан сидел на задке саней, вытянув ноги. Иногда он лениво трогал медвежий клык на шнурке, будто проверял, на месте ли тот. После того как Нечай раздал нам медвежьи зубы, Ждан объявил, что будет носить свой только до первой красивой девки, чтобы та спросила, откуда такой геройский знак, а потом ей и подарит за поцелуйчик. Но мам все время кго трогал и улыбался.

Буряй свой клык сперва носил поверх рубахи, будто для смеха. Потом бережно убрал под одежду. Я видел, как он поправил шнурок так, чтобы зуб лёг ниже раны и не бил по боку. Она уже не кровила, под повязкой и стянулась тёмной коркой. Нечаева мазь сняла жар и, похоже, не дала краям разойтись. Но стоило Буряю резко повернуться или спрыгнуть с саней, лицо у него на миг становилось злым и белым.

Он тут же находил, на кого злиться. На дорогу, на лошадей, на Нечая, на Жданов язык, на снег, на богов. На всё, кроме собственного бока. Нечай это видел, лез к повязке, чем еще сильнее бесил Буряя.

– Не тронь, – буркнул Буряй, когда мальчишка снова потянулся к его тулупу.

– Дай посмотрю. И намазать снова нужно.

– Отстань, все уже зажило.

– Нет

– Что нет? Ты, малой, совсем страх потерял?

– Да я же помочь тебе хочу!!! Чего ты как маленький?

– Я тебе сейчас сам помогу! Вон тем поленом!

– Ой, да ты его нормально не кинешь сейчас. Даже не замахнешься! Бок не даст!

– Ах, ты… – Буряй перегнулся и полез в сани пытаясь дотянуться до березового полешка, но зашипел сквозь зубы и злобно поглядел на мальчишку.

Ждан лениво поднял руку.

– Не бей лекаря! Помрёшь молодым, а я когда в деревню вернусь всем скажу: “Сам виноват, лекаря бил”.

– Да ты вечно всякую ерунду несешь.

– Вот почему ерунду? Сейчас я разве соврал или придумал чего? Сказал только то, что вижу, и к чему это может привести.

Буряй фыркнул и тут же схватился за бок. Нечай победно ткнул пальцем:

– Вот!

– Что “вот”?

– Болит! Я же говорю! Давай мазь нанесем и тряпки сменим!

– У тебя самого сейчас заболит! Сейчас вот плюну на все, догоню и надеру уши!

– Не догонишь. У тебя бок болит. Ты и пяти шагов не пробежишь.

– Малой, ты или очень смелый, или ну очень тупой, – сказал Ждан. – Так этого толстомяса даже я доводить опасаюсь.

– Буряй, ты и правда ведешь себя, как баба на сносях, – сказал я. – Кому и чего ты хочешь доказать? То, что ты храбрый и сильный мы и так уже знаем. А представь, если сейчас враги? Волки, например. А ты рогатину даже поднять не можешь! Короче так, всем слушать мою команду! Сани стой раз-два. Короткий привал. Всем оправиться, привести себя в порядок, оказать помощь больным и раненым, подтянуть подпругу или как оно там у этих волосатых мопедов называется…

– У кого? – спросил Ждан.

– Не важно. Мопед, это зверь такой, здесь не водится. Чемто на лошадь похож, только у него шерсти нет… Так, все! Буряй, хватит на меня глазами сверкать! Ложись в сани и оголяй пузо!

Буряй злобно что-то бурча себе под нос, подчинился, распахнул тулуп и задрал рубаху. Из-под нее свесился клык. Я тронул свой клык под рубахой. Самый большой. Тёплый уже не от Нечаевых ладоней, а от моего тела. Он висел рядом со знаком Числобога. Силы в нём никакой не было, ни света, ни холода, ни шёпота какого-нибудь. Просто звериный зуб. Но почему-то я чувствовал его почти так же ясно, как метку.

– Ладно, – сказал я. – Пока стоим, рассказывайте дльше.

– Опять началось, – Ждан закатил глаза. – Дядька снова будет спрашивать, кто кому брат, где чья граница и почему Буряй не знает ничего дальше соседней улицы.

Буряй покосился на него.

– Я знаю.

– Да? Ну скажи, кто сейчас в Сновске сидит князем? Буряй помолчал.

– Ээээ… Сновский князь, – заявил Буряй.

– Сильно, – хихикнул Ждан. – И не поспоришь.

– А ты сам скажи!

– А я и не хвастал.

– Вот и заткнись тогда.

– Не могу. Я за правду стою, и если кто-то хвастается, обязан его на чистую воду вывести!

– Про княжества говорите, – напомнил я. – Хватит здесь базар устраивать.

Ждан вздохнул так, будто я заставил его тащить сани вместо лошадей.

– Княжества большие. Деревни маленькие. Их очень много, прямо сразу могу больше десяти назвать, и нашу еще.

– Мне нужны не просто названия. Мне нужно понимать, что нас на дороге к Мерову ждет.

– Дорога к Мерову не одна, – сказал Буряй неожиданно серьёзнее. – Есть прямая, а есть где не грабят. Ты какую хочешь?

– Начните с той, что знаете.

Парни повздыхали и признались, что в самом Мерове никогда не бывали. С деревнями оказалось чуть лучше. Еще лучше с географией вокруг их собственной деревни под названием Крайние Соловьи.

Парни знали, где через две версты будет овраг, где за оврагом старый брод, где справа хутор с дурной собакой, где дальше деревня, в которой парни дерутся стенка на стенку и любят ставить на гоп-стоп одиноких лохов. Ждан мог назвать, где на ярмарке в прошлую осень его обвесили мёдом, а потом выгнали за то, что он начал громко считать чужие мерные камни. Буряй знал, в какой деревне кузнец пьёт, но железо делает честно, и где староста берёт за постой втридорога. Нечай знал, где у кого лошади, где кобыла жеребится к весне, где у одного мужика рыжий мерин кусает за плечо, если подходить слева.

Про девок они знали особенно много. Ждан говорил охотно, Буряй поправлял, Нечай краснел и делал вид, что слушает только про лошадей. Они знали, где девушки ходят к реке не по воду, а просто, чтобы их заметили. Где сваты из соседней деревни прошлой весной получили невесту, а вместе с ней и драку на три двора. Где пацаны ходят биться не потому, что ненавидят друг друга, а потому что потом на празднике легче подходить к тем девкам, кто видел, как ты держишь удар и сам раздаешь тумаков.

Но стоило отвести разговор дальше пятидесяти вёрст, мир разваливался.

Сварск – ярмарка. Родоп – тоже ярмарка, только дальше и дорога хуже. Меров – княжий город, где люди богаче, стены выше, а неприятностей больше. Остальное – слухи, имена, чужие песни, ругань и обрывки всякой чуши.

В памяти Святослава, рваной и мутной, и то было больше. Там всплывали огромные ворота, лица за столом, запах воска в княжьей палате, чей-то смех, чей-то перстень с чёрным камнем. Всплывали имена, но не всегда долго держались в голове. Знал ближайшие к Мерову города – Велесе, Ростов, Морановск, Сварск.

Но память Святослава была как вода в горсти. Сожмёшь – вытечет. И это меня сильно бесило.

– Крайние Соловьи на чьей земле? – спросил я.

Буряй усмехнулся.

– На нашей.

– А дань кому платите?

– Сейчас сварожичам, – сказал Ждан. – А раньше всяко бывало.

– Родимичи тоже ходили, – добавил Буряй. – Родоп дальше, но руки у них длинные.

Ждан подвинулся на санях, чтобы не цеплять ногой мешок.

– Старики говорили: с утра сварожичи пришли, к вечеру родимичи. Одни взяли овёс, другие спросили, где овёс. Мужики руками разводят, а им за это по морде. Очень было обидно.

– А потом?

– Потом князья где-то попили, поругались, помирились, может, детей поженили, может, земли перемерили. Кто их знает. До нас только и дошло: платить так-то, не ходить туда-то, чужим ничего не отдавать.

– И совсем скучно стало, – вздохнул Буряй.

– Скучно? – я не совсем понял его заявление.

Он понял, что сказал что-то не то, и насупился.

– А что? Не приходят почти… А кто приходит – с теми драться нельзя – хозяева…

– Не приходят драться, – стал загибать пальцы Ждан. – Не жгут. Скот не гонят. Мужиков зря не мнут. Девок не валяют. Скука.

– А вы сами ходите драться, да?

– Так надо же жить, а не только пахать с утра до вечера, – буркнул Буряй. – А если долго тихо, парни киснут. И вон, в таких как наш Ждун превращаются.

Нечай, не оборачиваясь от лошади, пробормотал:

– Потом девки говорят, что в соседней деревне смелые, а у нас одни печные тараканы.

Буряй фыркнул.

– Думали, когда тебя вдруг все искать начали, снова что-то интересное начнется. Не началось. Ну, пока ты не пришел и про схрон не рассказал.

Я не сразу нашёл, что ответить. Для них мир был не порядком и смыслом. Мир был временной передышкой. И эту передышку они называли скукой. Интересно, это мировоззрение всей деревни, или только этих двоих?

Дальше дорога пошла между низкими елями. Сани чуть замедлились, полозья задели край старой колеи. Нечай вывел свою лошадь ровнее, погладил её по шее и гордо посмотрел на меня, будто только что спас обоз от пропасти.

– А кто меня искал? – сказал я.

– Люди на очень красивых конях. И не один раз заезжали, раза три. И всегда разные.

– А кто именно? Велесовичи, морановичи, меровичи?

– А кто ж мне скажет? – пожал плечами Ждан. – С Молчаном они говорили, а он тихушник еще тот… Знаки у них были, но я тогда не лез близко. Я же не совсем дурной.

– Что спрашивали? И с чего ты взял, что именно меня искали?

– Так староста потом нам всем тебя описал. Лицо описывали... ну, вроде твоего. Лет двадцати, сказали парень. И на груди – печать Чилобога, спираль в три оборота с четырьмя засечками. Спрашивали про всех чужих, кто за последнюю неделю проходил. Ещё мальчишку поминали.

Нечай резко обернулся.

– Какого?

– Да не тебя. Успокойся. Мальчишка при нём, мог быть сказали. Так, прицепом спрашивали. На мальчишку им плевать, именно тебя искали.

– Вели себя как? – спросил я. – Обидели кого?

– Нет. Ни кур не взяли, ни морд не набили. Даже на девок не лезли. Прошли, поспрашивали, посмотрели. Староста сказал – не видали. Они ещё раз посмотрели. И уехали. Даже старосте рожу не пощупали, а это у таких как они всегда первое дело.

– Я же говорю – скукотища, – зевнул Буряй.

Я представил этих людей: красивые кони, тёплые плащи, спокойные вопросы. Не грабёж и не пьяная удаль. У них было дело и дисциплина. Они приезжали не за добычей, а конкретно за мной.

Леонтий сидел на краю саней, невидимый для тех, кто мог встретиться нам по дороге. После промоины и пещеры мои спутники уже привыкли оглядываться туда, где его вроде бы не было. Сейчас он смотрел вперёд.

– Не обязательно Борята и его люди, – сказал он тихо.

– Не обязательно. Но лучше бы они.

– Почему?

– Потому что тогда нам не только от Боряты нужно прятаться, а и еще от кого-то.

После полудня дорога вышла к полю, за которым темнела деревня. Мы не стали туда сворачивать, только дали лошадям постоять у низкого кустарника, где ветер сдувал снег и торчала сухая трава. Нечай достал из мешка овёс и распределил его так важно, будто кормил княжескую конюшню.

Пока лошади жевали, Буряй неожиданно вспомнил еще кое-кого.

– Ещё калики были.

– Точно! – вскинулся Ждан. – Вот после них у нас неделю все прямо такие умные ходили. Даже тётка Матрёна, которая прошлой весной козу за внука приняла и за стол сажала, рассуждала, кто теперь Меров возьмёт.

– Калики? – спросил я. – Новости и песни принесли?

– Ну, да, – сказал Ждан. – Меров без князя, род княжий вырезан. Кто остался – того ищут. А еще бродят де где-то штук пять поддельных княжичей с поддельными знаками, что они сами себе нарисовали.

Буряй мрачно добавил:

– А настоящий княжич утонул.

Ждан посмотрел на меня и договорил осторожнее:

– И болтали, будто бежал он в бабьем сарафане и даже кокошнике. Ну, калики. Им чем грязней новость, тем больше каши дают.

– Наши смеялись, – сказал Буряй. – Да и я тоже… Потом старуха одна сказала, что над мёртвым княжичем смеяться – плохая примета. Перестали.

– Про Числобога тоже болтали, – продолжал Ждан. – Будто капища его пустые. Волхвы просто пропали. Одни говорят – их порезали. Другие – сами ушли. Третьи – бог лично к себе забрал, всех поголовно.

– Калики много мелют, – сказал Буряй. – За еду.

Поняяятно, подумал я. Значит, Святослав утонул. Святослав бежал в женских юбках. Святослав не спас капища. Святослав умер трусом, а кто говорит, что нет – врет. И еще куча самозванцев бегает и народ смущает, ну да.

Эта ложь уже пошла по деревням быстрее меня. Его повторяли у печей, у колодцев, на постоях, на ярмарках. Смеялись, плевали, спорили. Каждая чужая глотка брала кусок этой лжи и несла дальше. Я не был Святославом, они говорили про меня. Настоящая информационная война в условиях отсутствия средств массовой информации.

– Дядь? – тихо сказал Нечай.

– Что?

Он помялся, глядя не на меня, а на лошадиную гриву.

– Ты... ну... не похож ты на бабу.

– И кокошника у него нету! – заржал Ждан зажал рот рукой. Буряй отвернулся и закашлялся. Нечай вспыхнул.

– Я не так сказал!

– Нормально ты все сказал, – хохотнул и я. – Я понял. Спасибо.

– Я хотел... ну... если будут говорить, я скажу, что врут. Вот.

– Лучше не нужно, – посоветовал я. – Просто делай вид, что не понимаешь о ком они говорят. То, что я – это настоящий я – большой секрет. Понял?

Нечай серьезно кивнул и глубоко задумался.

К вечеру мы прошли почти полсотни вёрст. Погода была отличная, наст укатан и две кобылы несли сани легко и быстро. Но под вечер устали. Лошади уже не шли прежним ходом. Нечай ругался на каждую кочку, будто дорога нарочно пыталась испортить ему сбрую. Буряй почти не говорил и держал руку у бока, но после обновления перевязки уже не морщился на каждой кочке. Ждан впервые за день замолчал так надолго, что Буряй спросил, не заболел ли он.

В первом пути я шёл лесом, обходами, через снег и бурелом. Двадцать вёрст в день тогда казались удачей. Почти три недели ушло на дорогу, которая теперь, по-хорошему, могла занять дней пять-шесть.

Деревня, к которой мы подъехали уже в сумерках, встретила нас собачьим лаем и закрытыми воротами. Не большая: два десятка дворов, бани у овражка, крыши под снегом, дым над трубами. Люди выглядывали из-за плетней, но близко не подходили.