Текст книги "Чужое лицо (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 25 страниц)

Глава 17 Не человек

Пятеро вышли из темноты без спешки.

Так выходят не случайные прохожие и не пьяные дураки, которым захотелось помериться храбростью. Эти ждали. Знали место, знали время, знали, что после премии наёмники идут из кабаков по одному или по двое. Днём они, может, таскали мешки на торге, чинили крыши, чистили конюшни, стояли у лавок и делали вид, что обычные люди. Ночью обычные люди прятались за засовы.

Передний был широкий, низкий, с перебитой губой. Шрам тянул её в сторону, и от этого казалось, будто он всё время криво улыбается. Второй держался справа, худой, с ножом у бедра. Трое остальных расходились шире, чтобы не дать нам уйти назад.

Вьюн тихо выругался.

Не испуганно. Оценочно.

Я стоял и смотрел на ножи.

Пять человек. Узкий проход. Снег под ногами смешан с золой и мерзлой грязью. За спиной Вьюн. До казармы две улицы. От меня всё ещё пахло ледником, помоями и взорванной головой волхва.

Широкий кивнул на мой пояс.

– Деньги на снег. Оружие туда же. Быстро – уйдёте живыми.

Вьюн поднял руки ладонями вперёд.

– Братцы, давайте без глупости. Мы свои люди.

Широкий посмотрел на него.

– Какие ещё свои?

Вьюн чуть качнулся, но устоял. Пьяным он уже почти не был, зато умело делал вид, что ещё пьянее, чем на самом деле.

– Рабочие. Ночные. Ремесло одно. Вы у пьяных берёте, я у невнимательных. Вор у вора не крадёт. У нас за такое пальцы ломают, а потом ещё смеются, потому что сам виноват.

Один из тех, что стояли слева, коротко хохотнул.

– Слышали? Он вор.

– Честный вор, – уточнил Вьюн. – Это важно. Честный вор не лезет к таким же бедолагам, когда рядом целый город дураков с кошелями.

Худой с ножом у бедра сплюнул.

– Бедолаги с премией, значит.

– Премия трудовая, – сказал Вьюн. – Мы сегодня мёртвых тыкали, головы считали, волхва видели. Вам бы к купцам. У купцов деньги мягче, они так плохо не пахнут.

Широкий сделал шаг ближе.

– Много говоришь.

– Работа такая. Пока я говорю, все живы. Как перестану – обычно кто-нибудь делает глупость.

– Вот и перестань.

Вьюн ещё держал руки поднятыми, но я видел: пальцы у него уже нашли край рукава. Там мог быть нож. Или крючок. Или просто привычка.

– Слушай, – сказал он широкому уже тише. – Уйдите. Правда. Не из жалости. Из выгоды. Мы не те пьяные, которых надо резать в проходе.

Широкий посмотрел на меня.

Я молчал.

Он решил по-своему.

– Деньги, – повторил он. – Или режем.

И тут он криво улыбнулся.

Шрам потянул губу вверх.

Улица передо мной дёрнулась.

Не исчезла. Просто поверх неё легла другая. Не снег, а мокрый асфальт. Не кожевенные сараи, а бетонная стена у старого гаража. Не ножи с костяными рукоятями, а складные лезвия из дешёвого металла. Тот же полукруг. Тот же смешок. Та же уверенность у тех, кто решил, что пятеро против одного – это уже не драка, а работа.

Отец тогда не должен был там оказаться.

Он вообще редко вмешивался. Не геройствовал. Не лез учить чужих жить. Просто увидел, как пацана прижали к стене, и сказал им отойти. Нормально сказал. Человечески. Как взрослый мужик говорит гопоте, ещё веря, что слова что-то значат.

Первый удар он пропустил в живот.

Второй – под рёбра.

Потом нож пошёл снизу.

Я помнил не лицо отца. Лицо пришло позже. В морге. Жёлтое, чужое, с плохо закрытым ртом.

В тот вечер я запомнил другое: как один из пятерых отступил назад и вытер нож о рукав. Спокойно. Деловито. Будто испачкал не человека, а ботинок.

Потом я нашёл их.

Не сразу. Не за день. По одному. Одного у подъезда, второго в гаражах, третьего в притоне у знакомого барыги, четвёртого на трассе, когда он решил уехать к родственникам. Пятый плакал и говорил, что не он резал.

Может, и правда не он.

Я всё равно закончил.

– Нечай, – сказал Вьюн.

Голос донёсся издалека.

Широкий шагнул ещё ближе и поднял нож.

Метка под рубахой дрогнула.

Не попросила. Не предупредила. Просто открылась болью, как рана, в которую сунули палец.

Мир стал резким.

Я видел пар изо рта широкого. Видел, как правая ступня у него провалилась в мягкую грязь на полпальца. Видел, что нож он держит крепко, но кисть у него деревянная, без настоящей работы. Видел худого справа: тот собирался зайти мне в бок, но боялся подставиться под Вьюна. Видел троих остальных – один слишком широко замахнётся, второй начнёт пятиться, третий ударит позже всех, потому что ждёт, чем кончится у старших.

Я двинулся.

Первый не успел понять, что я уже рядом.

Я отбил его руку не красиво и не чисто. Кость под запястьем хрустнула от удара древком ножа о мою ладонь. Нож ушёл вниз. Я шагнул внутрь, ударил его ребром ладони в горло и сразу добавил коленом в пах. Он согнулся, но ещё был жив. Тогда я взял его за голову и ударил лицом о стену.

Раз.

Два.

На втором ударе зубы щёлкнули, шея пошла мягче, чем должна.

Метка взяла смерть.

Горячая сила хлынула под кожу, и боль в груди на миг стала почти приятной. Не радостью. Не счастьем. Ясностью. Как если бы долго шёл по тёмной комнате и вдруг кто-то распахнул дверь.

Второй уже нападал.

Худой справа оказался быстрее, чем выглядел. Нож пошёл низко, в живот. Я ушёл боком, перехватил его локоть и толкнул не от себя, а вниз и внутрь. Он сам провалился на колено. Я ударил его каблуком в висок.

Недостаточно.

Он дёрнулся, попытался встать. Тогда я вывернул ему руку за спину и продавил локоть дальше, чем он мог согнуться. Он завизжал. Я ударил ещё раз – коротко, в основание черепа.

Вторая смерть легла в метку.

Городский проход стал слишком медленным.

Вьюн что-то крикнул.

Третий бросился на меня слева. Слишком широко, с яростью, которая годится для драки у кабака и плохо годится для убийства. Я шагнул ему под руку, ударил в печень, перехватил нож и вогнал его же лезвие под подбородок. Горячая кровь ударила мне на пальцы.

Третья.

Метка уже не просто болела. Она пульсировала. В груди стало тесно. Сердце билось быстро, но ровно, будто кто-то другой считал удары за меня. Каждая смерть входила в знак и тут же требовала следующей. Не словами. Давлением. Обещанием: ещё одна – и будет чем платить. Ещё одна – и никто из твоих не ляжет в снег. Ещё одна – и ты не опоздаешь.

Четвёртый отступал.

Он уже понял. Поздно, но понял.

Я пошёл за ним.

Он бросил нож в меня. Неумело. Слишком рано. Я даже не уклонялся как следует – просто повернул плечо. Лезвие скользнуло по кольчуге и ушло в грязь. Мужик развернулся бежать.

Я догнал его в три шага.

Толкнул в спину. Он упал на колени, выставил руки, хотел закричать. Я наступил ему на кисть, рывком поднял голову за волосы и ударил ножом под ухо.

Четвёртая.

Позади Вьюн ругался уже не словами, а хрипом.

Пятый оказался рядом с ним.

Не знаю, как он успел. Может, я действительно потерял его из виду. Может, он решил взять заложника. Может, просто метнулся туда, где видел меньше смерти.

Вьюн сделал то, чему я его учил.

Не полез грудью на нож. Не стал хватать лезвие. Шагнул наружу, ударил по кисти снизу, развернул плечо и выбил нож на снег. Движение вышло кривое, грязное, но настоящее. Нож улетел. Пятый растерялся.

Вьюн успел даже удивиться, что у него получилось.

Я уже был рядом.

Он крикнул:

– Нечай, стой! Я его...

Я схватил пятого за шею и повернул.

Не сильно.

Нет. Вру.

Сильно.

Шея хрустнула под руками. Тело обмякло сразу. Голова повисла не туда.

Пятая смерть вошла в метку.

Я развернулся на движение.

Вьюн стоял передо мной. Руки подняты. Ножа у него не было. Глаза большие, трезвые, белки светятся в темноте. Он не отступал только потому, что спиной уже упёрся в стену.

Я видел горло.

Видел, куда ударить.

Видел, как быстро можно закончить.

Метка под кожей требовала движения. Не понимала, где враг, где свой. Ей было всё равно. Живое рядом. Движение рядом. Страх рядом. Смерть даст меру.

Я уже начал шаг.

– Дядь, – сказал Вьюн.

Не “Нечай”.

Не “стой”.

Дядь.

Слово ударило хуже ножа.

На миг передо мной оказался мальчишка в чужой рубахе, босой на снегу, с разбитой губой. Потом Ждан, который улыбается через кровь. Потом Буряй, которого держат четверо.

Я остановился.

Не сам. Скорее врезался в собственное тело и удержал его обеими руками изнутри.

Воздух вернулся рывком.

Я услышал, как хрипит один из мёртвых. Нет, не мёртвый. Умирающий. Где-то у стены широкого ещё трясло. Потом перестало.

Метка взяла и это.

Я согнулся и блеванул в грязный снег.

Пиво, желчь, кровь. Не знаю, чья. Во рту горело железом.

Вьюн не двигался.

Я вытер рот рукавом, но рукав был в крови, и стало только хуже.

– Видел? – спросил я.

Голос был чужой. Сухой. Низкий.

Вьюн кивнул.

Потом понял, что лучше словами.

– Видел.

– Если расскажешь...

Он быстро закивал.

– Не расскажу.

– Если по пьяни брякнешь, если намекнёшь, если пошутишь так, что кто-то начнёт думать, – не переживёшь и дня.

Он сглотнул.

– Я понял.

– Не понял.

Я шагнул ближе.

Он дёрнулся, но не убежал. Молодец. Или ноги не держали.

– Если узнают, меня поведут к волхвам, – сказал я. – Или к Бересту. Или сразу на верёвку. А тебя – рядом. Потому что ты видел. Потому что ты помог. Потому что ты врал про голову. Тебя тоже не оставят.

Вьюн смотрел мне в лицо и, кажется, впервые за всё время не пытался найти шутку.

– Я молчу, – сказал он. – Клянусь. Всем, чем вор клянётся, когда правда надо. Руками клянусь. Глазами. Да хоть языком. Хочешь – пить брошу.

– Не врёшь?

– Сейчас нет. Я если пить буду, могу начать болтать. А я жить хочу. Значит, всё. Пока не забуду, как ты... – он осёкся. – Пока не забуду, не пью.

– Не забудешь.

– Тогда долго не пью.

Он попытался улыбнуться.

Не вышло.

Я посмотрел на тела.

Пятеро лежали в проходе. Один у стены, двое почти рядом, один лицом в грязь, последний у ног Вьюна. Снег вокруг быстро темнел. До рассвета оставалось мало. Скоро кто-нибудь пойдёт за водой, за дровами, за похмельем, за чужими кошельками.

– Кошели, – сказал я.

Вьюн моргнул.

– Что?

– Деньги забери. Ножи тоже. Чтобы похоже было на обычную драку.

– Нечай...

– Делай.

Он несколько мгновений смотрел на меня, потом медленно опустился к ближайшему телу. Руки у него тряслись, но дело знали лучше головы. Он быстро снял кошель, нож, проверил рукав, пояс, сапог. На втором его почти вырвало, но он сдержался.

Я помогал.

Не потому что хотел добычи. Потому что руки нужно было занять.

У широкого за пазухой нашлись две монеты, кусок сушёного мяса и детский деревянный гребень. Гребень я чуть не выбросил, потом сунул обратно ему за пазуху. Не знаю зачем.

Наверное, у него тоже кто-то был.

Это ничего не меняло.

Когда мы вышли из прохода, Вьюн шёл на полшага дальше от меня, чем раньше.

Я не стал сокращать расстояние.

У казармы нас ждал Косарь.

Он сидел на ступени у входа, закутавшись в плащ. Не спал. В руке держал деревянную кружку. Рядом стояло ведро. Судя по пару, вода в нём когда-то была горячей. Давно.

Косарь поднял голову.

Посмотрел сначала на Вьюна, потом на меня.

На мою одежду. На руки. На кровь под подбородком. На Вьюнову белую рожу.

– Бабы, значит, – сказал он.

Вьюн открыл рот.

Я опередил:

– Не дошли.

– Вижу. Они вас сами нашли?

– Почти.

Косарь встал. Медленно. Так, как встаёт человек, который всю ночь ждал именно этого и теперь решает, кого бить первым.

– Я сказал: сделать глупость так, чтобы я не узнал.

– Ты не узнал.

Он показал на мою грудь.

– Это у тебя не “не узнал”. Это у тебя “Косарь, посмотри, я весь в чужой требухе”.

Вьюн неожиданно тихо сказал:

– На нас напали.

Косарь повернулся к нему.

– Я спрашивал?

– Нет.

– Вот и радуйся, что пока не спрашиваю.

Он открыл дверь казармы, но внутрь нас не пустил. Провёл вдоль стены к низкой пристройке. Мойня. Оттуда тянуло мокрым деревом, старой золой и холодной водой.

– Раздеваетесь. Моетесь. Одежду – в угол. Если от вас утром будет пахнуть так же, я сам сниму с вас кожу. Вьюн, если блеванёшь на пол, будешь языком мыть.

– Десятник, я уже почти...

– Ты уже почти покойник, но пока говоришь.

Вода в мойне действительно остыла.

Не ледяная, но достаточно холодная, чтобы тело после ночи сжалось до костей. Я снял верхнее, кольчугу, рубаху. Делал это так, чтобы Вьюн был у меня за спиной. Потом сел на лавку боком, повернувшись к стене.

На груди, под кожей, знак Числобога ещё пульсировал.

После пяти смертей он стал тяжелее. Не светился, не дымился, не делал ничего, что можно было бы показать пальцем. Но я чувствовал его так ясно, будто под ребра положили горячий камень.

Вьюн плескал воду себе на лицо и молчал.

Это тоже было непривычно.

Обычно он молчал только с набитым ртом или когда Косарь смотрел прямо на него. Сейчас он сидел на другой лавке, тёр руки до красноты и старался не смотреть на меня.

Старался слишком заметно.

– Что? – спросил я.

Он вздрогнул.

– Ничего.

– Тогда мойся.

– Моюсь.

Косарь стоял за дверью. Не входил, но уходить не собирался.

– Там, в проходе, сколько было? – спросил он через дверь.

Я выжал тряпку.

– Пятеро.

– Все?

– Все.

За дверью стало тихо.

Потом Косарь сказал:

– И вы двое пришли сами.

– Как видишь.

– Вьюн, ты хоть одного?

Вьюн промолчал.

– Я спросил, – сказал Косарь.

– Нож выбил, – ответил Вьюн. – Одному.

– И?

Пауза вышла длинной.

– Нечай добил.

Косарь ничего не сказал.

Я почувствовал его молчание лучше любого вопроса.

Потом он бросил через дверь:

– Домоетесь – спать. Два часа. Потом на двор. Оба. Если сдохнете от недосыпа, я скажу, что так и было.

– За что? – спросил Вьюн слабым голосом.

– За баб.

Дверь хлопнула.

Вьюн долго тёр шею, хотя крови там не было.

– Ты что прячешь? – спросил он вдруг.

Я медленно повернул голову.

Он сразу поднял руки.

– Не так. Я не спрашиваю. То есть спрашиваю, но не чтобы знать. Просто ты всё время отворачиваешься.

– Шрамы.

– Я видел шрамы.

– Не эти.

Он посмотрел на стену.

– Понял. Не видел. Не спрашивал.

– Молодец.

– Я сегодня очень умный.

– От страха.

– Да, – сказал Вьюн. – От страха.

Спали мы мало.

Я лёг на свою лавку уже почти при свете. В казарме храпели, стонали, кто-то ругался во сне. Вьюн лёг через проход, отвернулся к стене и не пошевелился до самого подъёма. Не знаю, спал ли. Я – нет. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел, как он стоит у стены с поднятыми руками, а я уже выбираю, куда ударить.

На двор нас выгнали после короткого отдыха.

Отряд ещё не пришёл в себя после боя, но отдых закончился. День премии прошёл. Пиво выветрилось. Кости ныли. Раны тянули. Теперь снова работа.

Косарь поставил наш десяток отдельно.

– Длинные копья, – сказал он. – Щиты. Ряд.

Люди застонали не вслух, но лицами.

– Кто хочет жаловаться – шаг вперёд, – добавил Косарь.

Никто не шагнул.

Началась муштра.

Не красивая. Не такая, где люди одновременно поворачиваются, будто их один верёвкой дёргает. У нас всё было грубее. Встать плечом к плечу. Не выставлять копьё соседу в ухо. Не отводить щит так, чтобы открыть живот. Не пятиться, когда на тебя давят. Делать шаг назад всем рядом, а не каждому отдельно. Падать – в сторону, а не под ноги своим.

Гридя путал правую и левую, когда уставал. Малой слишком рано вытягивал копьё и быстро выдыхался. Вьюн после ночи был тихим и оттого работал лучше обычного. Рябой молча поправлял соседей древком – не сильно, но так, что запоминали. Ломоть держал щит крепко, зато забывал двигать ноги. Осташ злился на каждую ошибку и от злости ошибался чаще.

Я тоже ошибался.

Меч на поясе не делал меня мечником. Когда Рябой взялся снова показать мне простую связку, он три раза подряд выбил у меня клинок.

– Ты всё ещё дерёшься так, будто меч – это длинный нож, – сказал он.

– А он не длинный нож?

– Для тебя пока палка с острым краем.

Он поднял мой меч с земли, протянул рукоятью вперёд.

– Не хватайся за него, как за горло должника. Дай железу ход. Ноги ставь раньше руки. Если рука пошла одна, ты уже проиграл.

– Покажи ещё.

Рябой посмотрел на меня внимательнее. Обычно люди после третьего выбитого меча начинают злиться или оправдываться. Я не оправдывался. Мне надо было научиться.

Он кивнул.

– Смотри.

Показывал он без лишних слов. Короткий шаг. Поворот бедра. Клинок не рубит сам по себе – его ведёт всё тело. Ошибка у меня была та же, что с конём: тело Святослава что-то помнило, я мешал. Когда переставал думать слишком много, получалось лучше. Стоило решить “сейчас правильно” – всё разваливалось.

С луком было хуже.

Я мог попасть в щит на близком расстоянии. Иногда. Если щит стоял спокойно и не издевался. Вьюн после второго моего промаха оживился настолько, что забыл бояться.

– Нечай, может, тебе дать лук побольше? Чтобы если не попадёшь стрелой, хоть самим луком добил.

Я посмотрел на него.

Он сразу вспомнил ночь и опустил глаза.

Плохо.

Я не хотел, чтобы он всю жизнь вздрагивал от каждого моего взгляда.

– Дай свой, – сказал я.

Вьюн осторожно протянул лук.

Я вложил стрелу, натянул, прицелился и промазал ещё хуже.

Рябой хмыкнул.

Вьюн не выдержал. Сначала зажал рот, потом всё-таки фыркнул.

– Ладно, – сказал я. – Живой.

– Кто? – спросил он.

– Ты.

Он понял. Не сразу, но понял. И кивнул.

Косарь видел это. Косарь видел вообще слишком много.

После полудня меня вызвали к сотнику.

Берест сидел в длинной избе, где обычно считали припасы и ругались из-за потерь. На столе лежали две восковые таблички, нож, кружка остывшего взвара и ремень с чужой пряжкой. У стены стоял бородатый волхв. Тот самый, что нёс голову Числобогова мертвеца. Молодого рядом не было.

Мне это не понравилось.

Берест показал на лавку.

– Садись.

Я сел.

Не слишком близко к столу. Не слишком далеко. Сулицы при мне не было – её оставили с оружием у входа. Это тоже не понравилось.

Берест постучал пальцем по столу.

– В деревне ты мертвеца сулицей положил.

– Положил.

– Другие копья его не брали.

– Брали. Просто плохо.

– Не играй словами.

Он не злился. Пока. Говорил устало, но ровно. Человек, который за день выслушал слишком много вранья и теперь заранее не любит любое новое.

– Мне сказали, что мертвец шёл на копья, пока ты не ударил. После твоего удара лёг и больше не встал.

– Так было.

– Почему?

– Если бы знал, уже сказал бы.

Бородатый волхв у стены чуть шевельнулся.

Берест заметил.

– Ты можешь научить других?

– Бить сулицей? Могу.

– Не прикидывайся дурнее, чем есть.

– Тогда нет. Не могу научить тому, чего сам не понимаю.

Берест откинулся назад.

– Ты понимаешь, как это звучит?

– Плохо.

– Удобно. Вот как. Полезное умение есть, объяснения нет, научить нельзя. А времена такие, что полезное прятать грешно.

Он сказал “грешно” странно. Не по-церковному, просто как слово, которое пришло на язык. Потом поморщился, будто сам себе не понравился.

– Сейчас жизнь тяжёлая, – продолжил он. – Не то что при Меровичах...

Он осёкся.

Слишком поздно.

Я опустил взгляд на стол, чтобы не выдать лицо.

Берест тоже понял, что сказал. Пальцы у него перестали стучать по дереву.

В избе стало тихо.

Волхв смотрел на меня.

Не на лицо. Ниже. Туда, где под одеждой была метка. Видеть он её не мог. Но, может, ему и не нужно было видеть глазами.

– При Меровичах мертвецы тоже вставали, – сказал я.

Берест принял смену темы.

– Реже.

– Значит, теперь всем придётся учиться чаще бить по голове.

– Ты хорошо уходишь от вопросов.

– Я плохо отвечаю на те, где ответа нет.

Он посмотрел на меня долго.

– Ты не похож на обычного наёмника, Нечай.

– Обычные долго не живут.

– И на простого ратника не похож.

– Мечом плохо работаю, из лука ещё хуже. Могу показать.

Берест почти улыбнулся. Почти.

– Покажешь. Но не мне.

Он взял ремень со стола, зачем-то проверил пряжку, положил обратно.

– Косарь говорит, ты полезен в десятке. Люди слушают. Иногда слишком.

– Десятник Косарь.

– Рад, что ты это помнишь. Помни дальше.

– Помню.

Бородатый волхв наконец заговорил:

– Сулица твоя?

Голос у него был низкий, сухой. Не старческий. Просто человек привык говорить так, чтобы лишнее не выпало.

– Моя.

– Откуда?

– С дороги.

– Дорога щедрая.

– Если выжить.

Он посмотрел мне в глаза. Не понравилось ему ничего. Ни ответ, ни я, ни, скорее всего, сама сулица.

Берест поднял руку, останавливая следующий вопрос.

– Иди. Работай с Косарём. Но знай: я буду за тобой смотреть.

– Я заметил.

– Нет, – сказал он. – Пока ты только думаешь, что заметил.

Я вышел из избы с сухим ртом.

На дворе мороз показался легче, чем воздух внутри.

Леонтий ждал у стены.

– Он сказал “при Меровичах”, – произнёс он.

– Сказал.

– И ты промолчал.

– Не каждый раз надо бросаться на слово, как собака на кость.

– Разумно.

– Не привыкай.

Косарь нашёл меня у оружейного навеса.

– Чего хотел сотник?

– Узнать, как я убил мертвеца.

– И?

– Я сказал, что не знаю.

– Врёшь?

– Нет.

Косарь посмотрел на меня. Потом на сулицу, которую я взял у навеса.

– Плохо, когда человек не знает, чем он опасен.

– Лучше, чем если знает и врёт?

– Не уверен.

Он сплюнул в снег.

– Ладно. Раз сотник тебя не повесил и не отдал волхвам, будешь работать.

– Я уже работаю.

– Будешь больше.

Так я стал не только бойцом в десятке.

Неофициально. Без должности. Без нового кошеля. Просто Косарь начал использовать меня там, где раньше сам тратил голос и палку.

Если Гридя опять путал сторону, Косарь уже не бил его сразу.

– Нечай, вправь.

Я подходил, ставил его плечи, разворачивал стопу.

– Ты не дверь в избу закрываешь. Щит не перед собой держи, а рядом с соседом. Видишь щель?

– Вижу.

– Через неё тебе нож в живот придёт. Закрой.

Гридя закрывал.

Если Малой уставал и начинал опускать копьё, Косарь кивал мне.

Я заставлял его держать древко на вытянутых руках, пока плечи не начинали дрожать.

– Больно? – спрашивал я.

– Да.

– Хорошо. В бою будет хуже, зато не сразу.

Малой ненавидел меня в эти минуты. Потом благодарил глазами, когда Косарь проходил мимо и не бил.

Вьюна я заставил отрабатывать выбивание ножа.

Он сначала шутил.

Потом понял, что я помню, как он сделал это ночью.

И стал работать молча.

– Ещё раз, – сказал я.

– Я уже понял.

– Тело не поняло.

– У моего тела своё мнение.

– Тогда переубеди.

Он переубеждал. Сначала криво. Потом лучше. На пятнадцатый раз выбил нож у Борза так, что тот отлетел в снег.

Вьюн посмотрел на меня.

Не с прежним страхом. С осторожной злостью и гордостью.

– Вот теперь?

– Теперь один раз получилось. Делай ещё.

– Ты хуже Косаря.

– Косарь тебя бьёт. Я учу.

– Разница тонкая.

– Зато живая.

После этого он всё-таки улыбнулся.

Не как раньше. Но уже не как человек, который ждёт удара в горло.

Я добавил к муштре то, что здесь почти не делали.

Не потому что был умнее всех. Просто в моей прежней жизни тело считали оружием, а оружие без ухода быстро ломается.

Люди бегали до оврага и обратно. Сначала ругались. Потом ругались громче. Потом перестали, потому что дыхания не хватало.

Мы висели на балке в сарае, пока пальцы не разжимались сами. Держали щиты на вытянутых руках. Поднимались из грязи со щитом и копьём, не бросая ни того ни другого. Таскали брёвна вдвоём и вчетвером. Боролись в парах. Учились падать так, чтобы не выбить себе дух и не оставить шею под чужим сапогом.

Косарь сначала смотрел на это как на дурь.

На третий день сам поставил Сивака следить, чтобы никто не срезал круг до оврага.

На пятый Берест пришёл посмотреть.

Ничего не сказал. Постоял у ворот, посмотрел, как Малой блюёт после бега, как Вьюн висит на балке и матерится уже без слов, как Гридя поднимается из грязи со щитом в руках, хотя проще было бы бросить. Потом ушёл.

На следующий день такие же упражнения велели делать ещё двум десяткам.

Вьюн сказал:

– Вот теперь нас точно возненавидят.

Гридя, тяжело дыша после бега, ответил:

– Зато живые будем.

Вьюн посмотрел на него с уважением.

– Ты это сам придумал или кобыла подсказала?

Гридя не обиделся.

– Кобыла умная будет.

Постепенно в десятке стало меньше лишнего шума.

Не потому что люди стали солдатами. Нет. Вьюн всё равно болтал. Рябой язвил. Гридя мечтал о кобыле. Малой старался выглядеть старше и от этого выглядел моложе. Косарь бил, когда считал нужным. Но теперь в их движениях появлялась привычка искать соседа. Проверять щит рядом. Не выскакивать одному. Не падать так, чтобы сломать весь ряд.

И ещё появилась неприятная вещь.

Когда кто-то не понимал, что делать, он всё чаще смотрел на меня.

Не сразу на Косаря.

Сначала на меня.

Я ловил эти взгляды и каждый раз переводил их туда, куда надо.

– Косарь сказал держать – держишь.

– Десятник велел назад – назад.

– Не на меня смотри. На ряд.

Косарь это видел.

И молчал.

Пока.

Вечером после седьмого дня муштры он остановил меня у пустого сарая. Остальные уже ушли к казарме. Вьюн тащил Гридю за рукав, доказывая ему, что человек, который хочет купить кобылу, обязан хотя бы раз проиграть деньги в кости, чтобы понять цену серебра. Гридя сопротивлялся с достоинством.

Косарь дождался, пока они отойдут.

– Ты тянешь их к себе.

– Я не зову.

– От этого хуже. Если бы звал, я бы по зубам дал, и всем понятно. А так ты делаешь дело. Полезное. Правильное. И они сами начинают смотреть.

– Десятник ты.

– Пока они это помнят – да.

Он стоял близко. Не угрожающе, но и не мирно. Косарь редко говорил о том, что чувствует. Сейчас говорил не о чувствах. О строе.

– В бою человек смотрит туда, где ждёт приказа, – сказал он. – Если половина ждёт от меня, половина от тебя, ряд ломается. Не потому что ты плохой. Потому что голосов два.

– Я не собираюсь тебя подсиживать.

– Верю.

Я удивился.

Он заметил.

– Думаешь, я совсем дурной? Если бы собирался, делал бы иначе. Ты наоборот толкаешь их ко мне. Только это не всегда работает.

– Тогда скажи сотнику, чтобы дал мне новый десяток.

Косарь прищурился.

– Вот как?

– Зелёных. Самых тупых. Тех, кого не жалко, если я ошибусь. Ты перестанешь терять голос в споре со мной. Я перестану мешать тебе в твоём десятке.

– И станешь десятником?

– Нет. Стану тем, кому дали десяток, потому что другого места не нашли.

– Красиво врёшь.

– Плохо. Я не хочу десяток.

– Почему?

Я посмотрел в сторону казармы.

Там Вьюн всё-таки втолкнул Гридю внутрь, а тот на пороге обернулся и проверил, не потерял ли кошель. Малой ругался с Борзом из-за места на лавке. Рябой шёл последним, спокойно, будто уже знал, кто ночью захрапит первым.

– Потому что десяток – это свои, – сказал я.

Косарь долго молчал.

Потом кивнул.

– Вот теперь не врёшь.

Он развернулся и пошёл к казарме.

– Я подумаю.

– О чём?

– О том, как убедить сотника дать тебе людей и не пожалеть об этом раньше первого боя.

Я остался у сарая один.

Леонтий вышел из темноты.

– Ты сам попросил то, чего боишься.

– Да.

– Почему?

Я тронул грудь там, где под рубахой сидела метка.

После пяти ночных смертей и дней муштры она уже не казалась полной. Сила была. Но меньше, чем хотелось. Мера уходила в тело, в боль, в удержанные движения, в то, что я всё время не делал, хотя мог.

А впереди будут бои.

Мертвецы. Волхвы. Засады. Люди, которые смотрят на меня раньше, чем на своего десятника.

Если снова придётся спасать своих, платить будет нечем.

– Потому что потом будет поздно, – сказал я.

Леонтий смотрел на меня спокойно. Слишком спокойно.

– Что ты задумал?

Я не ответил.

Ответ уже был.

Нужно не ждать, пока смерть придёт за своими. Нужно заранее иметь чем выкупить лишний миг.

Если мера пустая, Гридя умрёт. Вьюн умрёт. Косарь умрёт. Кто-нибудь обязательно не успеет поднять щит, шагнуть в сторону, пригнуться под стрелой.

Если мера полная, я смогу вернуть один удар сердца.

Может быть, два.

Значит, в следующих боях я должен идти туда, где умирают чаще.

В первые ряды.