Текст книги "Чужое лицо (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

Глава 8 Четыре клыка

У заставы кричали. Ждана уже сбили с саней и били древком всякий раз, когда он пытался подняться. Буряй стоял на одном колене, без платков и подушек, огромный, злой и серый от боли. Двое молотили его копьями, третий держался сбоку и ждал, когда тот окончательно согнётся. Нечая тащили за ворот. Платье порвалось, платок съехал, а сам он вцепился в полоз, кусался, пинался и не отпускал, даже когда ему ударили по пальцам.

Я бросил повод одного запасного коня, потом второго. Кони потом. Если будет еще это самое потом.

Во дворе оказалось не пятеро стражников, как мне почудилось с дороги, а не меньше дюжины. Ещё кто-то выбегал из избы, собака рвалась с цепи, у бревна уже разворачивались люди с копьями. Силой такую заставу не взять. Я это понял и всё равно скакал во весь доступный мне опор.

Сбоку у седла висело длинное велесовское копьё. Чужое, тяжёлое и неудобное, но другого шанса ударить верхом у меня не было. Сулицу я оставил за спиной: потерять её в первом же столкновении было бы совсем глупо.

Стражник у бревна первым понял, что я возвращаюсь. Он крикнул, чтобы я остановился, и потянулся к копью. Я направил древко вперёд, вцепился коленями в седло и постарался не думать о том, что бить верхом не умею вообще.

Конь дёрнулся в последний миг. Наконечник прошёл мимо груди, распорол стражнику тулуп и только царапнул рёбра сбоку. Его развернуло и швырнуло в снег. Он заорал так, что собака завыла вместе с ним. Копье вырвало из моих рук и оно кувыркаясь улетело в снег.

Метка не дрогнула, значит страдник остался жив.

Я ухватился за гриву, неловко, путаясь в чужой одежде, вытащил меч и услышал предупреждающий крик Леонтия. Второй стражник бросился наперерез. Я махнул слишком широко, он отскочил, зато конь успел проскочить к саням.

– Дядь! – крикнул Нечай.

Он увидел меня и на миг перестал вырываться, будто теперь всё обязательно станет хорошо. От этого сделалось только хуже, потому что я уже видел: не станет.

Ждан поднял разбитое лицо.

– Назад, дурной! Назад! Уезжай!

Буряй тоже понял всё. Рванулся вверх, схватил одного стражника за пояс и стащил в снег, но тут же получил древком в раненый бок. Рот у него открылся, лицо посерело, и на миг из тела будто вынули все кости.

Я направил коня к Нечаю. Сероусый стражник, тот самый, что первым заметил тяжёлые сани и наши руки, шагнул навстречу и выставил копьё. Я увидел наконечник уже прямо перед своей грудью.

Метка вспыхнула болью.

Между ударом и смертью провалился один короткий миг. Я сместился в седле, и копьё прошло по боку, разорвало одежду и кожу, но не вошло под рёбра. Я рубанул мечом почти плашмя, попал сероусому по лицу и плечу. Он отшатнулся, из носа хлынула кровь, копьё вывалилась из его рук и он с воплем и бульканьем схватился за лицо.

Добить его я не успел. Кто-то ударил коня по крупу. Может, древком, может, плетью. Животное и без того сходило с ума от крови, крика и лая собаки. Конь рванул в сторону, а следующий удар пришёлся мне в спину ниже лопатки. Воздух выбило. Я согнулся, вцепился в гриву и уже не правил – только старался не упасть.

– Дядь! – снова крикнул Нечай.

Этот крик остался на заставе.

Конь проломился через кусты и понёс в лес не разбирая дороги. Ветки били по лицу, шлем съехал на глаза, платок сорвало с подбородка. Я пытался развернуть его обратно, но он уже ничего не слышал. Голоса за спиной становились всё тише, пока не остались только стук копыт, хрип коня и боль в боку.

Леонтий двигался рядом, не касаясь снега.

– Он живой.

– Кто?

– Тот, которого ты задел копьём. Я видел, как он встает.

– Знаю.

Метка была пустой. Последний запасной удар сердца ушёл на то, чтобы копьё сероусого не вошло мне в грудь.

Конь пробежал ещё с полверсты и остановился в ельнике. Его трясло. На боку тянулась длинная ссадина, но хуже была передняя правая нога: он ставил её осторожно и сразу поджимал.

Я не слез, а сполз. Ноги не держали. Уцепился за ствол, переждал тошноту, потом сел прямо в снег. Рана на боку оказалась длинной, но неглубокой. Я прижал к ней кусок ткани и перетянул ремнём. Кровь пошла медленнее.

Хотелось сразу вернуться пешком. С ножом, сулицей и пустой меткой, да и черт с ней. Ворваться обратно, зарезать хоть одного, а там, пополнив знак, уже посмотреть, кто кого. Но я задавил в себе эту глупость.

Я сидел в снегу и слушал.

Погони не было. У стражников остались сани, кони, железо на них, трое пленников и два раненых товарища. Им пока хватало забот и без меня.

Коня я привязал слабо, чтобы мог дотянуться до веток и снега, снял сумку и часть попоны. Сулица осталась на месте. Проверил дважды, будто она могла потеряться сама, по собственной воле спрыгнув с моей спины.

К заставе я вернулся уже в темноте. Шёл по кустам, ступал в старые следы, часто останавливался, потому что бок тянуло, а в глазах иногда темнело, то ли от боли, то ли от ярости, то ли от страха. Во дворе горели два костра. У бревна стояли четверо, ещё двое ходили вдоль частокола, собака лежала у конуры, но головы не опускала. После моего налёта подняли всех.

Наши сани стояли раскрытые. Сено вывалили на снег, рядом сложили найденную одежду, ремни и окровавленный плащ. Ждана, Буряя и Нечая во дворе не было.

За избой стоял низкий сруб без окон. Дверь была заперта снаружи толстой жердью. Рядом сидел часовой, вытянув ноги в смешных великанских валенках к маленькому костру. Шапку надвинул на глаза, но не спал, руку держал на копье.

Изнутри донёсся кашель, потом хриплый голос Ждана:

– Нечай, слышишь?

– Слышу.

– Не спи.

– Я не сплю.

– Врёшь. Я слышу, как сопишь. Заснешь – замерзнешь. Здесь же холоднее, чем на дворе… изверги, еще и одежу отобрали… Эй, вы! Хот мальцу тулуп верните! Околеет же!

Буряй глухо велел подвинуть мальчишку к себе. Ждан прошипел, что у него руки связаны, но всё же зашевелился. В холодной заскрипели доски, Нечай тихо заскулил от боли. Буряй приказал терпеть молча, Ждан тут же назвал его дубиной и напомнил, что перед ним ребёнок.

– Знаю, – буркнул Буряй.

– Тогда не рычи. Твоя злость сейчас не поможет.

– Я не на него злюсь!

Я лежал в снегу, сжимал рукоять сулицы и считал людей. Часовой у двери. Двое у ближнего костра. Четверо у бревна. Остальные в избе. Если убрать часового, снять жердь и открыть дверь, Буряй, может, ещё сможет кого-нибудь снести, даже со связанными руками. Ждан едва стоит, Нечай маленький и быстрый. До леса недалеко.

План был хреновый, но другого не было.

Надо было дождаться смены караула, понять, кто пьёт, кто засыпает, и придумать, что делать с собакой. Я уже прикидывал, можно ли подползти к конуре и перерезать привязь, когда из избы донёсся стон. Там перевязывали раненого у бревна. Он матерился, просил воды, но был жив и судя по всему – рад, что все обошлось именно так.

В холодной Нечай спросил, ушёл ли я совсем. Ждан ответил не сразу, потом сказал, что я уже один раз вернулся, значит, могу прийти снова. А если не смогу, они выберутся сами, ведь Сварог его хранит.

– Правда? – спросил Нечай.

– Конечно. Я ему нравлюсь.

– Чем?

– Умный я. И забавный, а там, на небе скучно. Ему нравится за мной смотреть.

– Сварог любит мастеров, а не болтунов, – сказал Буряй.

– А я мастер болтать. Мама всегда говорила, что у меня язык серебряный и голос приятный.

Нечай тихо фыркнул и сразу замолчал, испугавшись, что услышит часовой.

Ждан велел ему при первой же возможности бежать в лес и не оглядываться. Буряй согласился, сказав что за мальцом солдаты вряд ли погонятся, кому он сам по себе нужен. Нечай зашептал, что никого не бросит, но Буряй резко его оборвал, заявив, здесь уже дела не детские.

Я прижал лоб к снегу. Нечай спорил, потому что не знал, что я лежу в нескольких шагах и тоже ничего не могу сделать.

С дороги донёсся топот копыт. Много. Стражники у бревна оживились, подняли факел и оттащили заграждение. Во двор въехали пятеро велесовичей.

Те самые пятеро.

Трое, которых я оставил на дороге живыми, и двое, ускакавшие за помощью.

Старший сидел на чужом коне, с рукой в перевязи и плохо запахнутым тулупом. Лицо разбито, губа опухла, но держался он прямо. Молодой был белый от злости и стыда, с повязкой на бедре. Третьего привязали к седлу, чтобы не свалился. Двое целых ехали позади: рыжебородый с тяжёлой секирой и сухой лучник.

Все выжили, значит. Даже не знаю, хорошо это или плохо.

Сероусый вышел навстречу. Нос после моего удара распух, под глазом темнел синяк. Он сообщил, что задержал мужика, бабу и девку, только баба оказалась здоровее любого мужика, а девка кусается, и вообще они не настоящие, а переодетые. Молодой велесович сухо рассмеялся, старший спросил, что нашли.

Сероусый показал на кучу вещей и рассказал про служилого, который прошёл первым, а потом будто повредившись умом, вернулся с оружием и попытался отбить телегу.

– Это и был княжич, – сказал старший их велесовичей. – Вернее, самозванец, что за него себя выдает.

У костра кто-то громко и от души выругался, расстроившись, что такая награда в лес ускакала.

– Он не был похож на княж… на самозванца, которого вы описали. – сказал сероусый.

– Он и не должен был быть похож, если хотел пройти, – ответил старший и потребовал вывести пленных.

Сероусый предложил дождаться начальника заставы: дело княжье. Молодой велесович сорвался и заорал, что их раздели и бросили голыми в снегу, и спросил, какого ещё ляда ему надо.

– Ведите, – коротко бросил старший. – Быстро!

Дверь холодной открыли. Внутри началась возня, кто-то ударил, Нечай вскрикнул.

Первым вывели Ждана. Босой, в одном исподнем, со связанными за спиной руками. Один глаз почти не открывался, губа разбита, тело трясло от холода. Он увидел велесовичей и криво улыбнулся.

– О. Все собрались. Вон какой коловрат получается, а? Сначала вы в исподнем, теперь я. Скоро снова ваша очередь, готовьтесь.

Потом вывели Буряя. Его держали четверо – не потому, что он не мог идти, а потому, что его боялись. На боку темнела грязная повязка, рана снова открылась. Буряй увидел тех пятерых и всё понял, но молчал.

Последним вывели Нечая. На нём оставили только длинную нижнюю рубаху. Босые ноги посинели, на щеке засохла кровь, связанные руки он держал перед собой. Зубы стучали, как бы он ни старался это скрыть.

– Стой прямо и сделай смелее лицо, малой.

– Зачем?

– Чтоб этим обидно было. Они в такой же ситуации обоссались.

Нечай попытался выпрямиться.

Молодой велесович указал на Буряя и сказал, что именно тот его связывал.

Третий узнал Ждана и вспомнил свой кошель. Кстати говоря, кошель тоже оставался в санях, но заставщики не спешили его возвращать хозяину. Старший остановил своих и подошёл к Нечаю и долго смотрел на него.

– И щенок здесь.

– Он-то тебе чем помешал? – спросил Ждан.

Старший не ответил. Поднял из кучи ремень, кольчугу, плащ и назвал всё велесовским. Молодой снова зашипел о том, что их раздели как холопов.

– Не как холопов, – поправил Ждан. – Холопы полезные, их на морозе голыми не оставляют. А от вас никакого толка, окромя нервотрепки, да и без нее я бы обошелся легко.

Молодой ударил его в скулу. Ждан упал на колено, выплюнул кровь со снегом и, не поднимаясь, сказал Нечаю:

– Видал? Злится. Значит, я все правильно сказал.

Нечай не улыбнулся.

Я сжимал сулицу так, что заболели пальцы. Выйти сейчас, бросить, успеть убить молодого или старшего – и всё. Метка пустая, людей во дворе слишком много, всего одна смерть не поможет. Даже если я возьму одного, моих людей зарубят раньше, чем я добегу до них.

Сероусый снова предложил вести пленных к Боряте. За живых людей княжича можно было получить больше, чем за мёртвых. Но велесовичи плевать хотелки на деньги сероусрго и они хотели мести.

С их точки зрения, простые люди подняли руку на благородных воинов, раздели их, забрали оружие, коней и серебро. Если они еще и в теплых санях на суд поедут, завтра каждая деревня решит, что так можно.

– После казни тела повезут по ближним деревням и покажут всем, что бывает с теми, кто идёт за самозванцем! – сказал старший велесович.

– Мальца то хоть пощадите, – буркнул сероусый сквозь разбитые мной губы и я его сильно зауважал.

– Он смеялся, когда нас раздевали! – взвизгнул молодой.

– Я не смеялся, – сказал Нечай. – Я тебе пить давал… и коней держал.

– Значит, помогал! – молодой так сильно ткнул выставленным пальцем в грудь Нечая, что тот согнулся от боли.

Буряй рванулся, но его удержали. Молодой ударил Нечая ладонью по щеке. Для взрослого несильно, но Нечаю хватило: голова мотнулась, ноги подломились.

Ждан перестал улыбаться.

– Эй, благородный. Ребенка ударил – легче стало? Потерьку чести своей исправил, да? Посыкушки в штаны сразу отменились?

Молодой шагнул к нему, но старший прикрикнул на подчиненного и велел прекратить. Молодой стушевался и отступил на шаг.

– Казнить, – тихо, но твердо сказал старший. – Всех. И после – тела по деревням, чтоб неповадно было.

У меня внутри что-то оборвалось.

Ждан вдруг засмеялся. Слишком громко и совсем не весело.

– Да не казнят нас. Сварог же меня хранит, а через меня и вас обоих. Не зря же меня медведь не сожрал, не зря покойник не покусал! Сейчас что-нибудь случится. Верёвка порвётся, дерево треснет или дядька опять выскочит и всё им испортит!

Самым страшным было не то, что он врал. Самым страшным было, что Нечай ему поверил.

– Правда?

Ждан посмотрел на него и улыбнулся через разбитую губу.

– Конечно, правда, малой. Не ссы в штаны, ты же не из этих…

Ждана повели первым. Похоже, он их всех уже успел достать. Он шёл сам, босыми ногами скользя по насту, и продолжал болтать. Просил стражника быть аккуратнее: человек ценный, вешать нужно со всем уважением и осторожностью, а то Сварог обидеться и натянет грубому палачу глаз на жопу. Это выражение он от меня подцепил. Когда верёвку накинули на шею, улыбка ещё несколько мгновений держалась на лице Ждана, потом исчезла.

– Сварог, – позвал он тихо. – Ну, где же ты?

Никто не ответил. Думаю, на самом деле, он звал не Сварога.

Нечай рванулся и закричал, чтобы Ждана не трогали. Ждан повернул голову на его голос, и сказал:

– Дядька придёт. Слышишь? Придёт. Ты главное не ссы.

Нечай закивал.

Из под ног Ждана выбили короткий чурбачок и любое ухнул вниз, не достав голыми пятками до снега всего сантиметров десять.

Петля затянулась, шея отчетливо хрустнула и метка под кожей вспыхнула жаром.

Я вдавил пальцы в снег, попытался оттолкнуть силу, но часть смерти Ждана всё равно вошла в знак коротким горячим рывком.

Нечай смотрел на него и не понимал, почему Сварог не пришёл.

Буряй вдруг рванулся, но не к петле и не к велесовичам, а к Нечаю. Четверо держали его, но двое сразу полетели следом. Одного он ударил плечом, второго – головой в лицо, третьего сбил всем телом.

– Нечай! Беги!

Мальчишка дёрнулся. Один стражник выпустил его, второй схватил за рубаху, ткань треснула. Нечай упал, вскочил и на один миг оказался свободен.

Молодой велесович ударил его ногой в бок.

Буряй заревел, сбил ещё одного человека и шагнул к молодому, но получил древком под колено, потом в раненый бок и по голове. Он всё равно пытался подняться, пока обух топора не опустился на его затылок.

После этого Буряя били уже лежачего. Сероусый едва остановил своих, чтобы не убили до казни. Его подняли под руки. Ноги волочились по снегу, глаза смотрели мутно.

– Нечай…

– Живой твой щенок, – сказал тот велесович со злым лицом, которому стрела попала в бедро. – Пока что.

Буряй попытался рвануться ещё раз, но не смог.

Верёвку повесили повыше, накинули ему на шею. Он поднял голову и посмотрел в темноту.

– Прости, мама… – сказал он небу. – Не покушает твой сын больше твоих пирожков…

Смерть Буряя отдала часть себя моей метке. Мне казалось, под рёбрами что-то рвётся. Хотелось выдрать знак вместе с кожей, лишь бы он не брал этого. Но он взял.

Нечай остался один.

Даже собака перестала лаять и теперь скулила у конуры. Мальчишку подняли. Он посмотрел на висящего Ждана, потом на висящего Буряя, потом на велесовичей.

– Я не смеялся, – повторил Нечай и серьезно, совсем по взрослому посмотрел в лицо молодого.

– Что, страшно, мелкий? – оскалил тот зубы.

Нечай посмотрел на него снизу вверх.

– Вам тоже было страшно. Я тоже боюсь. Все могут бояться. Но я не ссу.

Молодой ударил его кулаком. Нечай упал.

– Кончай уже над малым глумиться, – устало сказал сероусый стражник. – Казни уже, раз решили. А бить не смей, а то я сам тебе в рожу двину.

К петле Нечай шёл сам только первые два шага. Потом ноги начали подламываться, но он всё равно пытался идти. Ждан велел стоять прямо. Буряй велел бежать. Ни того ни другого у него не получилось.

У самой петли он попросил подвести его к Ждану хотя бы на миг. Молодой отказал. Нечай попытался объяснить, что Ждан говорил про Сварога, но голос сломался. Старший махнул рукой и сказал:

– Кончайте его уже. И пошли в избу, греться. Рука задубела совсем.

Нечай посмотрел в темноту за частоколом.

– Дядь…

Сказал тихо. Может, никто больше не понял, кого он зовёт.

Но я то понял.

Смерти Ждана и Буряя наполнили метку. Силы хватило бы на несколько коротких рывков, может, на один хороший удар. Но не на дюжину стражников и пятерых велесовичей. Если я выйду, Нечая убьют первым, а потом и меня.

Я остался лежать.

Нечай был слишком лёгкий. Шея не сломалась. Он захрипел, ноги заскребли по снегу. Молодой выругался, схватил мальчишку за ноги и потянул вниз. Не хватило. Подошел тот, которого ранили в бедро и повис на втрой ноге пацана.

Я слышал каждый хрип. Потом стало тихо.

Силы пришла в метку, но я не ощущал ее за болью в сердце. Боль была больше, чем после смерти двух взрослых. Потому что Нечай позвал меня. Потому что верил, что я вернусь. Потому что я лежал рядом и не вышел.

Старший велесович приказал снять тела, бросить в сани и провезти по ближним деревням. Пусть все видят людей самозванца и знают, что бывает с теми, кто поднимает руку на велесовских воинов.

Сероусый выбрал двоих старых дружинников – Власа и Терёху. Одного хромого, другого широкоплечего и седого. Им велели далеко не ехать: показать тела в ближайших деревнях и вернуться. Дальше слухи расползутся сами.

Тела сняли и бросили в узкие заставские сани, в которых обычно возили дрова. Рука Нечая свесилась через борт. Стражник раздражённо закинул её обратно.

Я смотрел на эту руку, пока сани не тронулись.

Велесовичи остались на заставе. Забрали коней, оружие и доспехи. Старший велел утром искать след, проверять хутора, задерживать всех пеших и раненых. Молодой требовал идти в лес немедленно. Третий сидел у костра и повторял, что Мерович где-то рядом.

Он не ошибался. Я был рядом.

Мне надо было уходить. Вместо этого я пополз назад, поднялся в лесу и пошёл за санями.

Они направились вглубь Сварожского княжества. Два старых дружинника шли рядом. Хромой держал повод низкой мохнатой лошади. Не торопились. По дороге хромой сказал, что дело поганое и мальчишку повесили зря. Седой велел молчать: раз был при княжиче, значит, сам виноват.

– И что? – не унимался хромой.

– Хочешь, чтобы твой внук тоже бегал с княжичами и раздевал ратных людей?

– Мой внук умнее.

– Это так кажется… а вот вляпаться он в поганое, или вляпают его, что скажешь?

У ручья дорога вошла между двумя ельниками. Хромой отошёл в кусты, седой остался поправлять ремень на лошади. Я подождал, пока расстояние между ними станет побольше, и пошёл за хромым.

Он услышал скрип снега . Старый, но не глухой.

– Терёха? – Он повернулся, опуская руку к ножу. Сулица вошла ему снизу под рёбра, но хромой успел отступить, и удар не его убил сразу. Он схватился за древко и полоснул меня ножом по бедру, но кольчужная юбка и толстая одежда защитили ногу.

Я дожал.

Он упал в снег и посмотрел на меня с испугом и какой-то детской обидой.

– Ты…

Я выдернул сулицу. У саней уже звали Власа.

Седой увидел меня и сразу всё понял.

– Княжич… мы того… мы не сами.

Говоря это он уже тянулся к копью. Даже старый, он был опытнее меня. В честном бою положил бы быстро.

Я бросил сулицу ему в лицо, как палку. Он отбил её, и на это ушло первое движение. Я рванулся к саням, для ускорения выплеснув в ноги силу из метки. Ждан. Буряй. Нечай. Их смерть толкнула меня вперёд.

Схватил седого за ворот и вдавил в борт. Он дважды ударил меня древком по лицу. После второго в глазах вспыхнуло, но я уже вытащил нож. Бил, и бил пока он не перестал сопротивляться.

Потом долго сидел рядом и ждал, пока сердце перестанет колотиться в горле.

Смерть дружинника согрела знак. Эту силу я уже не отталкивал, а принял почти с удовольствием. Хромой ещё шевелился. Я подошёл и хладнокровно и молча добил его.

Леонтий стоял у дороги и молчал.

Я обыскал обоих. Нашёл нож, топорик, огниво, хлеб, сухарь, маленький кошель, флягу с чем-то крепким, иглу с ниткой, рукавицы и кусок верёвки. Забрал всё.

Потом подошёл к саням.

Я всё ещё ждал, что Ждан закашляет, Буряй откроет глаза и выругается, а Нечай окажется живым и просто все они решили меня разыграть. Или Сварог им вторую жизнь подогнал из своих закромов, как в какой-нибудь компьютерной игре.

Никто не шевельнулся.

Я снял с них медвежьи клыки. После шатуна Нечай долго чистил и сверлил их, спорил со Жданом, кому какой достанется. Буряй сказал, что клык силы не прибавит. Ждан ответил, что Буряю уже и некуда. Нечай смеялся так, будто мы сидели у печи, а не среди снега и крови.

Клыков, вместе с моим, было четыре. Братство Медведя, как назвал нас тогда Нечай.

Я повесил все четыре себе на шею.

Сжечь тела было нельзя – огонь увидят с заставы. Земля промёрзла, могилу не выкопать, да и времени нет. А где-то рядом могли идти морановичи. Я уже видел, что они делают с мёртвыми, и не собирался оставлять им Ждана, Буряя или Нечая.

Пришлось взять топорик.

Леонтий шагнул ко мне.

– Всеволод, не надо.

– Надо.

– Это уже не они.

– Пока почти они. А если встанут, будут уже совсем не они.

Он закрыл глаза и больше не мешал.

Топорик был тупой, руки скользили и не слушались. Несколько раз я останавливался, потому что ничего не видел от слёз, потом продолжал.

Чтобы Ждан не поднялся с пустыми глазами. Чтобы Буряй не пошёл за мной чужой походкой. Чтобы Нечай не позвал голосом, которого у него уже не должно быть. Я рубил головы своим друзьям, размазываясь по лицу кровь и слезы, а рядом стоял молчаливый призрак и укоризненно наблюдал за процессом.

Когда я закончил, начало светать.

Головы спутников отнёс под корни вывороченной ели, засыпал снегом и накрыл лапником. Тела стащил в овраг. Буряя почти не смог сдвинуть: тянул ремнём, упирался ногами, падал и снова вставал. Двух дружинников спрятал отдельно, подальше от дороги. Им тоже отрубил головы, но уже почти без эмоций. Наверное, выгорел.

Когда всё закончилось, Леонтий сказал:

– Я не буду тебя утешать. И не стану говорить, что ты не виноват.

– Потому что я виноват.

– Но я скажу одно. Ничего не свершается в мире без воли божией…

– Вот потому я и атеист, – хмуро сказал я. – Все, Леонтий, заткнись. И так тошно.

Я ждал продолжения проповеди, молитвы или укора. Он промолчал. И правильно.

Сани столкнул в овраг, лошадь отвёл в сторону и отпустил. Она постояла, фыркнула и медленно пошла по дороге туда, где пахло людьми и овсом.

Я уже собирался уходить, когда услышал хлопанье крыльев. На снег возле убитых дружинников сели два ворона. Один прошёл боком к хромому, второй сразу прыгнул к седому.

– Опять вы, – сказал я.

Один ударил клювом мёртвого в лицо. Второй захлопал крыльями, отгоняя его от своей добычи.

Пусть едят, подумал я и ушел.

К своему коню я вернулся ближе к полудню. Он лежал в ельнике и подняться уже не мог. Передняя нога распухла, снег вокруг был истоптан попытками встать. При моём появлении конь повернул голову и тихо фыркнул.

Я сел рядом, погладил его по шее.

– Не довёз ты меня…

Он моргнул.

– Да и я тоже никого не довёз.

Сидел долго, пока пальцы не перестали слушаться. Потом взял нож. Нельзя заставлять животное страдать.

Метка не отозвалась. Ни теплом, ни болью. Знак брал только человеческую смерть. Или только ту, которую Числобог считал нужной. Теперь это ничего не меняло.

Я забрал сумку, ремни, кусок попоны, немного овса и верёвку. Остальное оставил.

– Больше не оставлю живого врага за спиной, – сказал я себе. Леонтий ничего не сказал, он видел, меня сейчас лучше не трогать.

Перед глазами стоял Ждан, до последнего ждавший Сварога. Буряй, рванувшийся не спасать себя, а дать Нечаю последний шанс. Нечай, слишком лёгкий для петли, зовущий меня из темноты. Эта сцена будет сниться мне каждую ночь.

Под одеждой били друг о друга четыре медвежьих клыка.