Текст книги "Чужое лицо (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц)

Глава 30 Город

В темноте мы услышали глухие, размеренные шаги.

Я остановился так резко, что Радослава налетела мне на спину. Мать удержала её за плечо и оттянула назад. За поворотом подземного хода дрогнул слабый свет. Не один огонь – несколько. По стенам поползли длинные тени, а вслед за шагами послышались голоса.

Много голосов.

Я вытащил нож и заслонил проход. Разойтись здесь двоим было трудно, троим – невозможно. Первым показался старик в рваной шубе, перехваченной верёвкой. В одной руке он держал лучину, в другой – короткую дубинку. За ним шёл одноглазый мужик с ножом, дальше – женщина с обожжённым лицом, босой мальчишка, седой калека на деревянном костыле. Проход за ними был забит людьми. Десятки лиц, оборванные одежды, палки, ножи, обломки железа. Кто-то выглядывал из-за чужих плеч, кто-то требовал пропустить его вперёд, кто-то уже кричал, что чужие пришли грабить.

Их было не меньше сорока.

Я прикинул расстояние до первого, потом до одноглазого. Старика можно свалить одним ударом. Одноглазый успеет ткнуть ножом, если не перехватить руку. Дальше проход сужался, и толпа сама станет мешать тем, кто полезет вперёд. Если быстро завалить телами первые шагов пять, мать с Радой успеют отступить.

Леший положил ладонь мне на запястье.

– Нож убери.

– Отойди.

– Убери, говорю. Они меня знают.

Старик с лучиной всмотрелся в нас, оскалил редкие зубы и вдруг заорал:

– Лешак!

Толпа загудела.

– Вернулся!

– Должок принёс?

– Сапог мой где?

– Это не он сапог взял!

– Он!

Леший расплылся в улыбке и вышел вперёд, будто встречал не вооружённую толпу в подземелье, а соседей у колодца.

– Сапог твой сам ушёл, – сообщил он старику. – Я его удержать пытался, а он кусаться начал.

– Какой сапог кусается?

– Твой. Оттого и сбежал. Характер плохой.

Кто-то засмеялся. Одноглазый всё ещё смотрел на меня, но нож опустил.

– Ты знал об этом месте? – спросил я.

– Знал.

– И молчал?

– Ты не спрашивал, где спят люди, которых выгнали из всех остальных мест.

Он обернулся к матери и поклонился так низко, что едва не ткнулся лбом в землю.

– Не думал только, что ты поведёшь нас сюда.

Мать смотрела на людей за его спиной.

– Ход должен был выводить в город.

– Должен был, – согласился Леший. – А потом потолок решил лечь на пол. Шагов через пятьдесят всё завалено. Дальше камни, земля и один покойник, который всем мешает, но переселяться не хочет.

– Когда это случилось?

– Обвал давно. Покойник позже.

Толпа снова зашумела. Одни требовали узнать, кто мы такие, другие спорили, сколько нас пришло. Женщина с обожжённым лицом уверяла, что видела четверых мужчин. Босой мальчишка клялся, что женщин было три. Леший, не поворачиваясь, сунул руку за пазуху, вытащил кусок сала и бросил его старику с лучиной.

– Держи.

– За что?

– За молчание.

– А о чём молчать?

– Вот и хорошо.

Он посмотрел на меня.

– Уводи их.

– А ты?

– Останусь.

– Их полсотни.

– Потому и останусь. Если уйду с вами, они начнут думать. А когда такие люди начинают думать все вместе, обязательно находится один, который идёт продавать то, что придумал.

– Что ты им скажешь?

– Каждому разное. Тогда, если кто проговорится, остальные сами его побьют за враньё.

Одноглазый протолкнулся ближе.

– Это кто с тобой?

Леший ткнул пальцем в меня.

– Он? Мельник.

– Какой мельник?

– Плохой. Муку потерял, теперь ходит ищет.

– А женщины?

– Какие женщины?

Одноглазый моргнул.

Леший повернулся к обожжённой:

– Ты ведь видела, что он один пришёл?

– Четверо их было.

– Вот. Уже не трое. К утру станет семеро, а к вечеру тут княжеская дружина пройдёт с боевыми слонами.

– Какими ещё слонами? – спросил старик.

– Не видел слонов?

– Нет.

– Значит, хорошо спрятались.

Толпа засмеялась. Леший выхватил у старика лучину, поднял над головой и заорал, что принёс весть о пропавшем сапоге. Несколько человек сразу начали спорить, чей сапог пропал и кто видел его последним.

Он не умел стирать память. Он умел утопить правду в таком количестве громкой чепухи, что к утру никто уже не отличит увиденное от услышанного.

Я убрал нож.

– Найдёшь нас?

– Если вы сами себя раньше не потеряете.

– Леший.

Он на мгновение перестал кривляться.

– Идите. Здесь я нужнее.

Яромила взяла Раду за руку. Мы развернулись и пошли обратно, а позади уже гремела новая ссора: Леший утверждал, что обвал случился сегодня утром, старик клялся, что живёт возле него третью зиму, а кто-то требовал немедленно искать слонов.

Снаружи ночь показалась светлой. После подземелья даже затянутое облаками небо казалось огромным, а холодный воздух обжёг лёгкие.

Мать остановилась возле входа и оглянулась на чёрную щель.

– Когда я была девочкой, ходом пользовались. Отец показывал его мне и Добронеге. Сказал, что княжеский дом должен иметь больше выходов, чем знают его враги.

– Враги тоже не стоят на месте.

– Я не знала об обвале.

Она сказала это без оправданий, но я услышал в голосе вину. За ход, за плен, за то, что не узнала меня сразу. За всё, что не зависело от неё.

– Через ворота всё равно нельзя, – сказал я. – Пойдём по Меринке.

Рада посмотрела на меня снизу вверх.

– По реке?

– По льду.

– Он тонкий?

– Скоро узнаем.

– А если провалимся?

– Тогда узнаем ещё и насколько холодная вода.

Мать недовольно посмотрела на меня.

– Не пугай её, Святослав.

– Я не боюсь, – сразу сказала Рада.

– Конечно. Поэтому будешь делать всё, что скажу. Ступать рядом с моими следами, не бежать и не прыгать.

– Я не прыгаю.

– Начнёшь – понесу.

Она насупилась и крепче взяла мать за руку.

До реки добрались быстро. Ночью берег выглядел иначе: чёрные кусты, снежные насыпи, редкие огни на городской стене. Меринка лежала внизу белой полосой. Возле берега снег был истоптан, но дальше поверхность казалась ровной.

Я спустился первым, проверил лёд сапогом и вышел на реку. Под снегом ничего не хрустнуло. Сделал ещё шаг, потом ещё.

– За мной.

Яромила повела Раду. Та старалась наступать точно в оставленные следы, вытягивала ноги слишком далеко и дважды едва не упала. На третий раз я остановился.

– Короче шаг.

– Тогда я не попадаю.

– Не обязательно точно в пятку. Главное – рядом.

– Ты сказал след в след.

– Я передумал.

– Быстро.

– У меня талант.

Она фыркнула, но пошла удобнее.

На середине реки под ногами раздался сухой треск.

Не громкий. Оттого хуже.

Я замер. За спиной Рада судорожно вдохнула. Под снегом от моего сапога в сторону матери побежала тёмная линия.

– Не двигаться.

– Святослав... – начала Яромила.

– Стойте.

Лёд тихо потрескивал, словно кто-то царапал его снизу. Я медленно перенёс вес на другую ногу. Трещина не расширилась.

Если провалится Рада, мать прыгнет за ней. Если мать – девочка потянется следом. Вытащить обеих из ледяной воды я не успею. Знак мог вернуть время, но после усадьбы я ещё не знал, сколько чужих смертей лежит внутри и на что их хватит.

– Теперь медленно, – сказал я. – Мама, сначала ты. Раду держи, но не тяни.

Мать сделала шаг. Лёд отозвался ещё одним треском, но выдержал. Рада двинулась следом. Я не дышал, пока они не миновали трещину.

До берега оставалось шагов тридцать. Их мы прошли без остановки. Снег под ногами стал толще, потом лёд упёрся в камыш. Я выбрался первым, подал руку Раде, затем матери.

Девочка села прямо в снег.

– Я не устала.

– Вижу.

– Просто ноги отдыхают.

– Пусть отдыхают на ходу.

Она позволила поднять себя, но на руки не пошла. Упрямство в ней было семейное. Возможно, даже родовое.

Лаз я нашёл не сразу. Снег занёс часть стены, а ночью всё выглядело одинаково. Пришлось пройти вдоль берега, пересчитать выступы и нащупать ногой знакомую ложбину. Через дыру пролез первым, подождал, прислушиваясь к улице, и только потом помог женщинам.

В городе было тише, чем снаружи. Тишина эта не успокаивала. За стенами дворов прятались люди, собаки, стража и слишком много чужих глаз.

Яромила повела нас к дому Добронеги. Первые две улицы она прошла уверенно, на третьей остановилась возле новой ограды.

– Здесь был проход.

– Теперь нет.

Она огляделась, нашла узкую подворотню и свернула туда. Город изменился не только для меня. Я прожил здесь слишком мало, чтобы считать его своим, а мать помнила улицы, которых уже не существовало.

У поворота послышались пьяные голоса.

Я поднял руку, прижал женщин к стене и выглянул.

Двое молодых мужчин вышли из ворот питейного двора. Оба были хорошо одеты, но держались неровно. На поясе одного висел короткий меч, второй нёс тяжёлую дубинку и нож. На плащах темнели знаки Велеса.

Велесовичи.

– К Лисухе не пойду, – говорил тот, что с мечом. – В прошлый раз кошель пропал, а она ещё клялась, будто я без него пришёл.

– Потому что ты без него и пришёл. Всё у костей оставил.

– Не всё.

– Тогда к Ульяне. У неё дороже, зато девки моются.

– Ульяна сама не моется.

– Тебе с Ульяной детей крестить не надо.

Они остановились в нескольких шагах от нашего укрытия. Один расстегнул пояс и принялся мочиться на стену. Второй заглянул в тёмный проход, где мы стояли. Я уже положил ладонь на нож.

Рада прижалась к матери и перестала дышать.

Велесович прищурился, но его товарищ толкнул плечом.

– Пошли. Пока Лисуха не закрыла ворота.

– Ты же к ней не хотел.

– Я передумал.

– Быстро.

– У меня талант.

Они ушли, продолжая спорить, у кого в доме меньше вшей и больше вина. Я запомнил лица. Не потому, что собирался искать их. Просто теперь каждого велесовича следовало запоминать.

Дом Добронеги стоял в тесном дворе между двумя покосившимися постройками. Над трубой не было дыма. Окна темнели.

Мать постучала трижды, подождала, потом ещё два раза. За дверью долго никто не отзывался. Наконец заскребли засовы.

– Кто там?

– Открой, мамка.

За дверью стало тихо.

– Кто зовёт?

– Милуша.

Засов отодвинулся.

На пороге появилась очень старая женщина. Маленькая, сгорбленная, закутанная сразу в два платка. В поднятой руке она держала медный масляный фонарь с мутными слюдяными оконцами. Огонёк внутри был низким, почти синим, но после подземелья показался ярким.

Добронега подняла фонарь к лицу матери. Долго всматривалась, потом коснулась её щеки кончиками пальцев.

– Милуша?

У Яромилы задрожали губы.

– Я, мамка.

Фонарь качнулся. Добронега поставила его прямо на снег, обхватила мать обеими руками и прижалась лицом к её груди. Яромила опустилась перед ней на колени, не замечая холода, целовала старуху в виски, в щёки, в сухие пальцы.

– Живая, – повторяла Добронега. – Девочка моя живая. Я ждала. Мне говорили, не придёшь, а я ждала. Милуша моя... худенькая какая. Опять не ешь.

– Я пришла, мамка. Прости, что так долго.

– Два дня всего. Или три. Я не считала.

Мать закрыла глаза и крепче прижала её к себе. Последний раз она видела Добронегу два или три года назад. После этого по её приказу старухе привозили дрова, муку, масло, мясо и серебро. Яромила считала, что о кормилице заботятся. Теперь перед ней стояла женщина, которая не могла вспомнить, сколько времени ждала.

Добронега отстранилась, подняла фонарь и посмотрела на меня.

Огонёк дрогнул перед её лицом.

– Радогост...

Она произнесла имя отца так тихо, будто боялась спугнуть его.

Я молчал.

Волхв состарил моё лицо, изменил скулы и линию рта, но не сумел убрать всё. Сейчас я выглядел лет на тридцать – примерно так, как князь Радогост выглядел в молодости. Те же плечи, глаза, поворот головы. Для старухи, у которой прошлое и настоящее давно перемешались, сходства оказалось достаточно.

Добронега подошла и положила ладонь мне на щёку.

– Вернулся всё-таки. А я Милуше говорила, что ты вернёшься.

Мать поднялась.

– Это не Радогост, мамка.

Старуха нахмурилась.

– Я его знаю.

– Это Святослав. Наш сын.

Добронега посмотрела на меня, потом на мать.

– Святослав маленький.

– Вырос.

– За два дня?

Яромила прикусила губу, чтобы не заплакать снова.

– За много лет.

Добронега ничего не ответила. Повернулась к Раде и просияла.

– А вот ты и маленькая. Милуша, опять босая бегала?

– Я Рада, – сказала сестра. – Радослава.

– Сейчас Рада. Утром Милуша.

Она втянула нас в дом и закрыла дверь.

Внутри было почти так же холодно, как на улице. Печь стояла мёртвая, в зольнике лежал серый холодный пепел. Я открыл ящик для дров – пусто. На полу возле печи валялась щепа от расколотой табуретки. Добронега, заметив мой взгляд, торопливо прикрыла её тряпицей.

– Дрова где? – спросила мать.

– Сейчас принесут.

– Кто?

Старуха задумалась.

– Ерёма. Или Савка. Хороший мальчик, только борода седая.

– Когда приносил последний раз?

– Вчера.

Добронега посмотрела на холодную печь и поправилась:

– Давно вчера.

Яромила подошла к ящику, провела рукой по пустому дну. На столе лежала половина чёрствой лепёшки, рядом – маленький мешочек крупы. Больше еды я не увидел.

– Я велела обеспечивать тебя всем, – сказала мать. – Каждый месяц. Дрова, мука, масло, мясо.

– Всё было. Потом перестало.

– Когда?

– Когда шумели. Колокола били, люди бегали. Потом никто не пришёл.

В ноябре, после мятежа. Три месяца старуху никто не навещал. Люди, которым Яромила поручила заботиться о ней, либо погибли, либо перешли к Боряте, либо просто решили, что приказ мёртвой княгини больше ничего не значит.

Мать стояла перед пустым ящиком, сжав пальцы.

– Я не знала.

Добронега погладила её по руке.

– Не сердись, Милуша. Я сытая. Вон хлеб есть.

Половины лепёшки не хватило бы Раде на один ужин.

Масло в фонаре тоже заканчивалось. Добронега дважды прикручивала фитиль, стараясь растянуть остаток, и каждый раз комната становилась темнее.

Она усадила нас, достала из сундука старое одеяло, попыталась накрыть им сразу мать и Раду. Потом принялась искать горшок, хотя горшок стоял у неё под рукой. Несколько раз забывала, зачем открыла сундук. Один раз принесла Раде детскую рубашку, рассчитанную на пятилетнего ребёнка, и обиделась, когда та не смогла просунуть голову.

Яромила смотрела на неё с нежностью и всё нарастающим страхом.

Мы пробыли в доме меньше получаса, когда Добронега вышла за занавесь, вернулась с фонарём и замерла.

– Вы кто?

Мать поднялась.

– Мамка...

– Кто вас впустил?

– Это я. Милуша.

Добронега долго всматривалась. Потом лицо её снова осветилось радостью.

– Милуша!

Она обняла мать во второй раз, заплакала теми же слезами и повторила почти те же слова. Рада смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Она забыла? – шепнула она.

– Да.

– Нас всех?

– Не всё сразу.

Через несколько минут Добронега предложила позвать соседку.

– Она не поверит, кто ко мне пришёл. Сейчас покажу.

Мать поймала её у двери.

– Нельзя, мамка.

– Почему?

– Нас никто не должен видеть.

– Конечно.

Старуха вернулась к столу. Через минуту спросила:

– А почему вас никто не должен видеть?

Яромила посмотрела на меня. Оставаться здесь было нельзя. Добронега не предаст их. Она просто забудет, что должна молчать.

Мать стала спрашивать о старых слугах. Не о том, кто пережил годы – мятеж случился всего три месяца назад, – а о том, где теперь живут люди, которых она привыкла видеть в детинце и чьи дома никогда её не интересовали.

Добронега отвечала путано. Одного конюшего отправляла к белой стене, которую давно снесли. Другую служанку называла девичьим именем и не могла вспомнить имя мужа. Иногда рассказывала, кто приходил к ней с припасами до мятежа. Иногда уверяла, что тот же человек заходил вчера, хотя печь давно остыла.

Яромила не знала, кто из них остался верен Меровичам, а кто уже присягнул Боряте. Приходилось выбирать не надёжного, а наименее опасного.

В конце осталось четверо.

Старый конюший жил возле самого детинца и, по словам Добронеги, недавно носил новый боярский пояс. Это могло ничего не значить. Могло значить всё.

У вдовы ключника был дом, полный взрослых сыновей и невесток. Скрыть там двух женщин невозможно.

Бывший кладовщик теперь торговал зерном с людьми Боряты.

Четвёртой была Бажена, старая княжеская кухарка. Она ушла из детинца ещё до мятежа, когда ноги перестали выдерживать целый день у печей, и жила одна у кожевенного ряда.

– Бажена нас примет, – сказала мать.

В её голосе не было уверенности. Только выбор.

Перед уходом я положил на стол серебро. Добронега увидела монеты, удивилась и спросила:

– Чьи?

– Твои, мамка, – сказала Яромила. – На дрова и еду.

– За что?

– Просто возьми.

Старуха спрятала деньги в сундук, закрыла крышку, потом снова открыла и радостно позвала нас:

– Глядите, что нашла!

– Это мы дали, – сказала Рада.

Добронега посмотрела на неё с недоверием.

– Ты маленькая. Откуда у тебя серебро?

– Не у меня. У брата.

Старуха повернулась ко мне и снова прошептала:

– Радогост...

Мать обняла её перед уходом. На этот раз долго. Добронега цеплялась за неё, обещала приготовить любимую кашу и просила не уходить далеко. Потом вдруг спросила, кто она такая.

Яромила вышла из дома с сухими глазами. Заплакать она позволила себе только за углом, без звука. Я подождал, пока она вытрет лицо.

– Я велела заботиться о ней.

– Ты не могла знать, что будет мятеж.

– Я могла прийти раньше. Хоть раз за эти годы.

– Сейчас мы ничего не исправим.

Она кивнула. Не согласилась – просто поняла, что стоять на улице нельзя.

Первые улицы прошли спокойно. До рассвета оставалось немного, но город ещё спал. Только возле ворот и детинца горели огни. Яромила знала, где расположен кожевенный ряд, однако дом Бажены пришлось искать по описанию Добронеги: двор с двумя липами, низкая каменная ограда и знак поварского ножа на воротах.

Патруль появился неожиданно.

Сначала я увидел свет на стене дома, затем услышал голоса. Стражники входили в улицу с одной стороны. Мы свернули в проходной двор, но с противоположного конца показалась ещё одна пара. Не второй патруль – те же люди разделились, чтобы проверить оба выхода.

Справа стоял запертый сарай, слева – навес и низкая щель под оградой. Взрослый там не пролезет. Ребёнок – сможет.

– Рада, под ограду.

Она посмотрела на тёмную щель.

– Там грязно.

– Быстро.

Мать потянула её к себе.

– Мы вместе.

– Вместе нас увидят.

Свет приближался с обеих сторон. Я опустился на колено, отодвинул доску и посмотрел за ограду. Там был узкий проход между сараями.

– Проползёшь и стой сразу за стеной. Мы обойдём.

– Святослав...

– Рада, сейчас.

Она легла на снег и протиснулась под досками. Я успел увидеть, как она поднялась с другой стороны. В этот момент из темноты рванулась собака. Цепь удержала её в нескольких шагах, но Рада вскрикнула и бросилась прочь по проходу.

– Стой! – шепнул я слишком поздно.

Я вернул доску на место и увёл мать под навес. Мы вжались в тень между дровами и стеной. Стражники прошли в нескольких шагах. Один остановился, посветил в сторону ограды, но второй позвал его, заметив открытую калитку дальше.

Когда они ушли, я выскочил из укрытия и обежал сарай.

За оградой никого не было.

– Где Рада? – спросила мать.

Я осмотрел снег. Маленькие следы вели вдоль стены и сворачивали за угол.

– Собака её спугнула.

– Позови.

– Нельзя.

– Она одна.

– Если крикнем, одна будет уже не она.

Я оставил Яромилу за сараем и пошёл по следам.

Первый проход вывел в пустой двор. Следы смешались с другими. Я нашёл отпечаток маленького сапога у бочки, затем потерял. Калитка справа была заперта, слева – открыта. Я прошёл через неё и оказался там, где уже был минуту назад.

Снова вернулся. Проверил проход между двумя сараями. Тупик.

Сердце било слишком быстро. Я пытался думать, но город вокруг превратился в одинаковые стены, навесы и тёмные щели. Рада могла свернуть куда угодно. Могла испугаться ещё одной собаки, чужого голоса, света.

На снегу лежала рукавица.

Я поднял её.

Из-за соседнего двора донёсся крик.

Короткий, детский.

Я бросился туда, перелез через низкую ограду, ударился коленом о бревно и вылетел в узкий тупик.

Там были двое.

Те самые велесовичи, которых мы пропустили возле питейного двора.

Один держал Раду за руку. Второй сорвал с неё плащ и ощупывал одежду, ища спрятанные украшения или деньги. Девочка вырывалась, кусалась, пыталась ударить его ногой.

– Знатная, – сказал тот, что с мечом. – Глянь на рубаху.

– Отведём старшему.

– И скажем, где нашли?

– Скажем, сама пришла.

Рада увидела меня.

– Святослав!

Они обернулись.

Тот, что держал её, дёрнул девочку на себя. Второй потянулся к мечу.

Я был слишком далеко.

Мужчина с ножом ударил не потому, что собирался убить. Испугался, что она вырвется, и ткнул наугад. Клинок вошёл под рёбра.

Рада сразу перестала кричать.

Я видел всё медленно и совершенно ясно: как ослабли её ноги, как мужчина отпустил руку, как она осела на снег. Видел лица обоих, положение ножа, открытую калитку за их спинами. Слышал, как один сказал другому:

– Дурак.

Я не бросился на них.

Не потому, что простил.

Потому что месть отнимет секунды.

Я оказался рядом, подхватил сестру. Глаза ещё были открыты. Губы шевельнулись, но звука не вышло.

Метка под одеждой была тяжёлой от смертей, собранных в усадьбе. Моих и чужих. Тех, кого убил сам, и малых долей от тех, кто умер рядом.

Я открыл её.

Боль пришла сразу.

Не ударом – всем телом. Сначала разорвало грудь, затем свело руки и ноги. Мир перед глазами почернел. Чужие смерти внутри начали исчезать одна за другой, как угли, которые выхватывают из костра голыми руками.

Я потребовал не один удар сердца.

Не два.

Мне нужны были минуты.

Метка сопротивлялась. Сердце сбилось, во рту стало солёно. Кровь потекла из носа, затем из горла.

Снег под ногами поплыл назад.

Рада поднялась из моих рук. Кровь втянулась в рану, нож вышел из тела, велесович отступил. Слова вернулись в рты, шаги – в следы. Дворы понеслись мимо, рукавица взлетела со снега и вернулась на маленькую ладонь.

Запас смертей таял.

Я не считал. Только чувствовал, как внутри становится пусто.

Когда мир остановился, я стоял возле навеса. Патруль ещё только входил в улицу.

Ноги подломились. Я упёрся ладонью в стену. Из носа капала кровь.

Мать увидела её и сразу поняла.

Яромила выросла рядом с князьями Меровичами, была женой Радогоста и родила ему сына. Она знала, как выглядит человек после короткого отката и что происходит, когда знак заставляют вернуть не мгновение, а несколько минут.

– На сколько? – спросила она.

– Достаточно.

Её взгляд метнулся к Раде.

Я схватил сестру за плечи и передал матери.

– Держи её. Не отпускай ни на шаг.

Яромила обхватила дочь обеими руками.

– Что с ней случилось?

– Уже ничего.

Мать побледнела. Больше она не спросила.

Я знал, куда пойдёт патруль. В прошлый раз один стражник остановился возле ограды, но внутрь навеса не заглянул. Я втолкнул мать с Радой глубже между поленницей и стеной.

– Сидите здесь. Они пройдут мимо.

– Куда ты? – спросила Рада.

– Верну рукавицу.

Она посмотрела на руки.

– Она у меня.

Но я уже бежал.

Теперь подворотни не путались. Я знал, где запертая калитка, где тупик, где низкое бревно. Свернул дважды, перелез через ограду и оказался в том самом дворе.

Пусто.

Я спрятался за сараем.

Ждать пришлось недолго.

Сначала появились голоса.

– К Лисухе ближе.

– У Лисухи ты останешься без сапог.

– Зато с девкой.

– Если она тебя пустит.

Велесовичи вошли в тупик. В этой линии времени они ещё не видели Раду. Не держали её. Не доставали нож.

Первый прошёл мимо моего укрытия.

Я ударил снизу, под рёбра, туда, где заканчивалась кольчуга. Нож вошёл глубоко, но мужчина в последний миг повернулся. Лезвие скользнуло по ребру. Велесович закричал, отшатнулся и рухнул на бок, прижимая ладони к ране.

Второй протрезвел сразу.

Меч оказался у него в руке прежде, чем я успел выдернуть нож. Не пьяный гуляка – воин, которого учили с детства. Он не махал клинком и не полез вперёд с криком. Отступил на полшага, освободил себе место и коротким движением рассёк мой плащ.

Я выхватил меч.

Ускорения не было. После большого отката внутри осталось почти пусто. Только две руки, три месяца обучения и человек напротив, который держал оружие дольше, чем я жил в теле Святослава.

Он сразу это понял.

Первый удар я отбил. Второй прошёл по рукаву и разрезал кожу на предплечье. Третий ударил в кольчугу под ключицей так, что я потерял дыхание и врезался спиной в стену.

Я попытался сократить расстояние, но он встретил остриём. Пришлось отступить. Мой меч был тяжелее, движения – шире и медленнее. Велесович работал кистью, не тратил сил и каждый раз возвращал клинок между нами.

– Кто тебя послал? – спросил он.

Я промолчал.

Он сделал ложный выпад, заставил меня опустить клинок и тут же полоснул по плечу. Кольчуга задержала лезвие, но кольца лопнули, под ними стало горячо.

Я понимал, что проигрываю.

Раненый за моей спиной застонал. Я решил, что он уже не встанет, и ошибся.

Пальцы вцепились в мой сапог.

Меня дёрнуло назад. Я потерял равновесие, опустился на колено. Велесович шагнул вперёд и ударил сверху. Я успел подставить меч, но клинок соскользнул по гарде и рассёк кожу у виска.

В глазах вспыхнуло.

Раненый продолжал тянуть меня за ногу. Второй приготовился к новому удару.

Я пнул назад, попал каблуком в лицо первому, но тот не отпустил. Тогда я сам рухнул на бок и рванул ногу к себе. Раненого потащило следом. Он оказался между мной и мечником.

Тот на мгновение задержал удар, чтобы не проткнуть своего.

Мне хватило.

Я отбросил меч, схватил его вооружённую руку обеими ладонями и дёрнул на себя. Мы упали рядом с раненым. Велесович ударил меня лбом в переносицу. Хрустнуло, из глаз брызнули слёзы. Он вывернул кисть, почти освободил клинок.

Я вцепился зубами в основание его большого пальца.

Он закричал и разжал руку.

Меч упал в снег.

Мы покатились по двору. Он был сильнее и умел бороться. Прижал меня плечом, потянулся к ножу на поясе. Я ударил его головой в лицо. Раз. Второй. На третий раз он отвернулся, и я вдавил большой палец ему в глаз.

Он завыл, дёрнулся назад. Я выхватил нож раньше.

Лезвие легло поперёк горла.

Можно было ударить в сердце. Быстрее, чище. Я не захотел.

Провёл ножом от уха к кадыку.

Кожа разошлась. Велесович обеими руками схватился за шею, но кровь сразу полезла между пальцев. Он попытался вдохнуть и захлебнулся. В горле забулькало. Ноги били по снегу, взгляд метался, пока не остановился на мне.

Я держал его за волосы и смотрел.

Не просто ждал смерти. Наслаждался тем, как страх в его глазах сменяется пустотой.

Метка приняла жизнь, и удовольствие стало ещё сильнее. Тепло вошло под сердце, заполнило часть выжженной пустоты. Хотелось держать его дольше, чувствовать, как последние удары уходят в знак.

За спиной заскребли по снегу.

Первый велесович всё ещё был жив. Он отпустил мой сапог и пытался ползти к мечу. Лицо было залито кровью, одна щека разбита каблуком, но в руке появился нож.

Я подошёл.

Он перевернулся и выставил лезвие.

– Не подходи.

Я выбил нож ударом сапога, сел ему на грудь и прижал руку коленом.

– За что? – выдохнул он.

– За Раду.

– Кто это?

Я посмотрел на его горло.

– Девочка, которую ты ещё не успел убить.

Леонтий стоял возле стены. Он появился только теперь, когда один человек уже умер, а второй лежал подо мной.

– Ты уверен, что это они? – спросил он.

– Уверен.

– Она сейчас жива.

– Потому что они умрут.

Раненый дёрнулся, пытаясь сбросить меня. Я прижал сильнее и перерезал ему горло тем же движением.

Он захрипел, кровь пошла в рот. Я не отводил взгляда, пока тело не обмякло.

Вторая смерть вошла в метку.

Я почувствовал удовлетворение. Чистое, тяжёлое, почти сытое. Две жизни вернулись ко мне силой, и мне нравилось, что эти люди умерли медленно. Нравилось, что они увидели меня перед концом. Нравилось, что никто, кроме меня, не помнит их вины.

Потом я понял, что продолжаю сидеть на мёртвом человеке и улыбаюсь.

Улыбка исчезла.

Я посмотрел на окровавленный нож, на руки, на две раскрытые шеи. Три месяца назад я впервые взял меч и едва не выронил его после чужой смерти. Сейчас я наблюдал, как люди захлёбываются кровью, и получал от этого удовольствие.

Не только знак менял меня. Я сам позволял ему это делать.

– Леонтий...

– Я здесь.

– Я превращаюсь в них?

Он посмотрел на тела.

– Ты ещё способен испугаться этого вопроса.

Ответа в его словах не было. Только факт.

Я вытер нож о плащ убитого, подобрал меч и вернулся.

Мать стояла там же, прижав Раду к себе обеими руками. Сестра пыталась высвободиться.

– Я никуда не убегаю!

– Стой спокойно.

– Ты меня душишь.

Увидев меня, она перестала спорить.

– У тебя вся одежда в крови.

Я подошёл и обнял её.

Слишком резко. Рада ойкнула, потом обняла меня в ответ.

– Ты чего?

Я не отвечал. Перед глазами всё ещё лежало её тело в снегу. Я чувствовал вес, которого уже не существовало.

– Святослав, мне больно.

Я отпустил.

Яромила посмотрела на мой разбитый нос, на кровь у виска, на разрезанный рукав, потом снова на Раду.

– Она умерла? – спросила мать.

Рада удивлённо повернула голову.

– Кто?

Я кивнул.

Яромила закрыла глаза. Лицо её на мгновение стало пустым. Потом она притянула дочь к себе и поцеловала в волосы.

– Мама, я же здесь.

– Знаю.

– Тогда почему ты плачешь?

– Потому что ты здесь.

Рада ничего не поняла, но спорить перестала.

– Они? – спросила мать.

– Да.

– В этом времени они её не тронули.

– Не успели.

Яромила посмотрела на меня долго и тяжело. Она знала, что сделал бы Радогост. Знала, как князья Меровичи решали, какие события считать совершившимися, если помнили их одни.

– Пойдём, – сказала она наконец. – Здесь нас найдут.

Дальше я держал Раду за руку сам.

Бажена жила ближе к кожевенному ряду, в небольшом доме с пристроенной кухней. Две липы стояли у стены, но знак ножа на воротах почти стёрся. Яромила постучала так, как велела Добронега.

За дверью завозились, послышался испуганный голос.

– Кто?

Мать назвала себя.

Дверь открылась не сразу. Сначала показался глаз, потом лицо старой женщины. Бажена узнала Яромилу и отшатнулась, словно увидела мёртвую.

– Княгиня...

– Тише.

Кухарка распахнула дверь и впустила нас. Быстро закрыла засов, осенила мать и Раду знаком Макоши, потом обняла обеих. Плакала молча, прижавшись лбом к плечу бывшей госпожи.

– Живы. Боги всё-таки оставили вас.

Она посадила Раду возле тёплой печи, поставила воду, достала хлеб и кусок варёного мяса. В доме было тесно, но тепло. После жилища Добронеги это казалось богатством.

Радость Бажены длилась недолго.

– Вас видели?

– Нет, – ответил я.

Она посмотрела на мою одежду.

– А это?

– Те, кто мог увидеть, не расскажут.

Бажена побледнела. Подошла к окну, проверила ставню, затем засов. Спросила, знает ли кто-нибудь ещё об этом доме.

Страх в ней был настоящим. Не трусость – понимание цены. За укрывательство Яромилы и Радославы её не пожурят. Её повесят или отдадут велесовичам, а дом сожгут.

Я достал серебро и положил на стол.

Бажена отдёрнула руки.

– Не надо.

– Надо.

– Я не за деньги.

– Это не за верность. За еду, молчание и риск.

– Я служила вашему дому.

– Больше не служишь. Теперь помогаешь по своей воле и можешь умереть. Каждый день будет оплачен. Если придётся бросить дом, я заплачу за новый. Если понадобится уехать – за дорогу.