Текст книги "Чужое лицо (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)

У Горыни вещи лежали не чисто, но понятно: ножи отдельно, травы отдельно, камни и чаши с водой у стены, повязки в берестяном коробе. Это была не чистая изба. Это была рабочая яма человека, который давно живёт один.

– Снимай всё нежелезное, – сказал Горыня.

Я снял одежду, пояс, сапоги. Кольчугу и оружие он отложил отдельно. Остальное сложил у очага.

– Это сгорит.

– Почему?

– Потому что Род должен взять то, в чём ты пришёл. Иначе старое будет держаться сильнее.

Я посмотрел на одежду. Чужая, добытая, грязная, всё равно нужная.

– Потом будет во что одеться?

– Будет.

Горыня дал мне кожаный ремешок.

– Когда начну, зажми зубами. Я не буду останавливаться, если ты закричишь или попросишь. Ещё можешь отказаться.

– Нет.

– Я предупреждаю не для вида.

– Я понял.

– Нет. Но сейчас поздно объяснять.

Он поставил перед очагом чашу с водой, положил рядом пучок своих волос, потом острым ножом разрезал мне ладонь. Кровь капнула в чашу. После этого он бросил мои нежелезные вещи в огонь.

Дым пошёл густой и неприятный. Горыня стоял перед очагом, гудел себе под нос и говорил слова, которых я не знал. Имя Рода я разобрал несколько раз. Потом он взял раскалённый нож.

– Ложись.

Я лёг на широкий деревянный настил. Он привязал мне руки и ноги ремнями, чтобы я не дёрнулся в самый плохой момент.

– Ремешок, – напомнил он.

Я зажал кожу зубами.

Горыня продолжал гудеть под нос. Потом приложил раскалённый нож к коже.

Я думал, что знал боль. После мора, после ран, после метки, после леса. Нет. Эта боль была другой. Сначала я не смог даже закричать. Воздух застрял в груди. Потом тело выгнулось, ремни врезались в запястья, а ремешок едва не выскочил из зубов.

Горыня работал спокойно. Нагревал нож, прижигал, снова нагревал. Он не объяснял каждое движение и не утешал. Только продолжал низко гудеть. Иногда говорил:

– Не дёргайся.

Или:

– Дыши носом.

Он не трогал метку. Кожа вокруг неё оставалась прежней. От этого знак казался ещё заметнее.

Потом я перестал понимать, где лицо, где плечо, где спина. Был только жар, запах горелой кожи и голос Горыни.

Я не верил в христианский ад. В тот день я почти понял, почему люди его придумали.

Когда всё закончилось, я не мог говорить. Горло сорвалось. Руки и ноги дрожали, хотя ремни ещё держали.

Горыня не сразу развязал меня. Он осмотрел ожоги, наложил мокрые повязки с травами, дал выпить горький отвар.

– Первый день закончен, – сказал он. – Теперь два дня ждать. Потом снимем мёртвую кожу.

Я хотел ответить, что он больной мясник, и что я убью его, если смогу подняться. Не ответил. Я не мог пошевелиться.

Следующие два дня я лежал.

Я то просыпался, то снова проваливался в сон. Тело болело всё сразу. Там, где ткань касалась кожи, боль усиливалась. Там, где не касалась, тоже болело.

Горыня менял повязки, поил отварами, прикладывал холодные камни. Когда я мог слушать, он говорил. Не всё сразу. Кусками. Иногда я спрашивал сам.

– Борята держит город? – спросил я, когда смог говорить без ремешка во рту.

– Да.

– Сам?

– Нет. Велесовичи держат его. Он им нужен как лицо.

– Почему именно он?

– У него имя, дом, люди, привычка командовать. Для города он понятнее чужого волхва или купца. Его можно показать народу и сказать: вот тот, кто сохранит порядок.

– Что они говорят о княжеской семье?

– Что её уничтожили морановичи. Что Борята был под мороком. Что велесовичи морок сняли. Теперь Борята якобы собирает людей защищать Меров.

– Люди верят?

– Кто-то верит. Кто-то делает вид. Остальным важно, дадут ли завтра хлеб и заберут ли последнюю скотину.

Я вспомнил Твердяту, Ладу, Радима и пустой хлев.

– Крестьянам всё равно, кто прав по крови.

– Им важно, сколько оставят после сбора.

Потом я снова потерял сознание.

В другой раз проснулся ночью. Горыня сидел у очага и чистил маленький нож.

– Морановичи? – спросил я.

– Боряте не верят. Велесовичам тоже. Жгут сёла. Грабят. Поднимают мёртвых, где могут. Им нужен страх. Пока люди боятся мёртвых сильнее живых, у морановичей есть сила.

– Они могли забрать Зоряну?

– Могли.

– Леший говорит, там была мёртвая бабья метка.

– Значит, либо морановы люди, либо кто-то хотел, чтобы думали на них.

– Удобно.

– Сейчас все врут так, чтобы было удобно.

– Старые бояре?

– Большая часть выбита. Кто остался, перешёл к Боряте или молчит. Живой хозяин для людей часто важнее законного мёртвого князя.

– Значит, кровь Меровича мало даст.

– Даст начало. Дальше нужны люди, хлеб, страх и победа.

На третий раз я спросил про богов.

Горыня долго молчал.

– Числобог не просто про время, – сказал он. – Это счёт, цена и порядок. Он не спрашивает, нравится тебе это или нет.

– Метку можно хотя бы спрятать?

– От простых людей – да. От волхва – нет. От тех, кто служит силе, – не обещаю.

– Велесовичи?

– Договоры. Выгода. Тайные долги. Они редко берут силой то, что можно купить.

– Морановичи?

– Смерть. Страх. Мёртвые. Зараза. Всё, от чего живые заранее сдаются.

– Сварожьи?

– Клятва. Огонь. Право. Но сейчас они далеко от Мерова.

– А ты?

Он посмотрел на меня.

– Я меняю тебе лицо, чтобы ты смог войти в город. Этого пока достаточно.

На третий день Горыня снова разжёг очаг.

Он снял повязки. Кожа под ними была чёрной, красной и жёлтой. Смотреть на неё было трудно.

Горыня нагрел нож, но теперь не прижигал. Он срезал мёртвую кожу.

Кусок за куском.

Я кричал меньше не потому, что боль стала слабее. Просто сил почти не осталось.

Под обгоревшей кожей была новая. Светлая, свежая, болезненная. Там, где раньше были черты Святослава, теперь проступало другое лицо. Я чувствовал это ещё до того, как увидел: скулы стали грубее, челюсть тяжелее, нос изменился. Тело тоже стало другим. Я не превратился в другого человека полностью, но юношеская лёгкость исчезла. Плечи стали шире, руки суше, лицо взрослее.

Когда Горыня поднёс чашу с тёмной водой, я не сразу решился посмотреть.

Потом посмотрел.

На меня смотрел мужчина лет тридцати. Лицо грубее, проще, взрослее. Не княжич. Не мальчишка. Человек, которого можно встретить у ворот, в обозе, в дружине, на дороге. Если знать Святослава близко, можно было бы что-то почувствовать в движениях или взгляде. Но случайный стражник не увидел бы в этом лице юного княжича.

Волос не было. Ни на голове, ни на лице. Бровей и ресниц тоже не было. Из-за этого взгляд выглядел неприятным и больным.

– Волосы вырастут, – сказал Горыня.

– Когда?

– Не сразу.

– Это я уже понял.

Я провёл рукой по голове и поморщился. Кожа была гладкая, горячая и болезненная.

– Метка?

– На месте.

Я посмотрел на грудь. Знак остался. Кожа вокруг стала новой, а он – прежним.

– Сам человек тоже остался, – сказал Горыня.

– Это плохо?

– Это факт.

Он дал мне простую одежду без заметных знаков. Кольчугу разрешил оставить, но велел спрятать всё, что связывает меня с прежними слухами.

– Имя нужно, – сказал он. – Не Святослав. И не Всеволод.

– Понимаю.

– Возьми простое. Ратша, Ставко, Милован. Что-то, из-за чего на тебя не посмотрят второй раз.

Я молчал.

В памяти всплыл Нечай. Мальчишка с верёвкой на шее. Слишком лёгкий. Слишком живой в тот момент, когда уже был мёртв.

– Нечай, – сказал я.

Горыня посмотрел на меня.

– Это имя мёртвого.

– Знаю.

– Зачем берёшь?

– Чтобы не забыть.

– Ты и так не забудешь.

– Тогда чтобы хоть кто-то ещё услышал это имя, даже если не поймёт.

Горыня немного помолчал.

– Значит, Нечай.

Он помог мне перевязать свежую кожу там, где одежда могла натереть. После лечения Лешего тело было сильным, но после трёх дней у Горыни оно снова стало больным. Не раненым, а обожжённым и содранным. Разница была, но легче от этого не становилось.

– В Меров войдёшь не князем, – сказал Горыня. – Не спорь о крови. Не ищи сразу тех, кто тебя признает. Иди как чужой ратник. Ищи службу. Лучше всего – городская дружина. Там можно услышать, кто ходит в детинец, кто охраняет ворота, кто пьёт с людьми Боряты.

– Меня возьмут?

– Если будешь полезен.

– А если нет?

– Тогда начнёшь с другого места. Или умрёшь.

– Хороший выбор.

– Другого у тебя нет.

Мы вышли к границе.

Леонтий стоял там же. Леший сидел на снегу и ел что-то мелкое. Увидев меня, он перестал жевать.

– Княжич?

– Уже нет.

Он подбежал, остановился в двух шагах и начал рассматривать меня со всех сторон.

– Лысый.

– Вижу.

– Бровей нет.

– Тоже вижу.

– Старше стал. Злее.

– Ты хотел сказать “страшнее”?

– И это тоже.

Леонтий подошёл ближе, когда Горыня убрал преграду. Он смотрел долго.

– Всеволод, это всё ещё ты?

– Я.

– Лицо другое. Но я тебя вижу.

– Значит, для мёртвых не сработало.

– Для меня – нет.

Леший хлопнул себя по животу.

– Теперь куда?

Я посмотрел на Горыню.

– В Меров, – сказал волхв. – Ему нужно попасть в город как наёмнику. Если старик всё равно пойдёт следом, пусть не идёт рядом с ним.

Леший сразу оживился.

– Не рядом. Понял. Леший умный.

– Ты не леший, – сказал Горыня.

– Старик умный, – поправился тот и оскалился.

– В город тебя в таком виде не пустят, – сказал я.

– А в другом пустят.

– В каком другом?

Леший выпрямился, выпучил глаза, скривил рот и протянул руку ладонью вверх.

– Нищий. Юродивый. Буду просить, петь, плеваться, смеяться. Таких не любят, но терпят. Иногда кормят. Иногда рядом говорят то, что при умных не скажут.

Леонтий сказал:

– Это опасно. И для него, и для города.

– Всё опасно, – ответил Леший.

Горыня посмотрел на меня.

– Он твоя проблема.

– Я надеялся, ты его оставишь.

– Нет.

– Почему?

– Потому что он не мой.

Леший радостно закивал.

– Слышал? Не его. Твой.

– Я этого не говорил, – сказал я.

– А я услышал.

Горыня протянул мне мешок. Внутри были сухари, сушёное мясо, чистые повязки, травы и короткий нож без украшений.

– До Мерова дойдёшь. Дальше сам.

– Спасибо.

– Не трать время. Две недели уже ушли.

Я сжал ремень мешка.

Две недели из года. Я ещё даже не вошёл в город, который должен был признать меня князем.

– Понял.

– Нет, – сказал Горыня. – Пока только услышал. Поймёшь, когда потеряешь ещё неделю.

Спорить я не стал.

Мы пошли от капища втроём. Я – с новым лицом и именем Нечай. Леонтий – рядом, мёртвый и недовольный. Леший – чуть позади. После Горыни он притих, но долго это не продлилось.

Через сотню шагов он догнал меня.

– Нечай.

От этого имени в его голосе стало неприятно.

– Что?

– Три раза спасу. Но ты не затягивай.

– С чем?

– С опасностью. Если долго ничего не случится, я сам что-нибудь устрою. Потом спасу.

Я остановился. Леонтий тоже повернулся к нему.

– Ты серьёзно? – спросил я.

Леший улыбнулся.

– Может, да. Может, нет.

Я посмотрел на него и понял, что он вполне может так сделать.

– Попробуешь – сломаю обе руки.

– Тогда поползу. Я говорил.

Я пошёл дальше.

Впереди был Меров. На груди под одеждой осталась метка. В мешке лежал нож. На мне было новое лицо, но старые долги никуда не делись.

Теперь я входил туда не Святославом.

Глава 13 Меров

До Мерова я шёл без Лешего рядом.

Старик держался то позади, то сбоку. Иногда он пропадал между деревьями так надолго, что я начинал надеяться: отстал. Потом где-нибудь в стороне слышался хриплый смешок, треск веток или короткий птичий крик, слишком похожий на человеческую издёвку.

Леонтий несколько раз оглядывался.

– Он всё ещё за нами, – сказал он.

– Я слышу.

– Если он решит помочь, хуже может стать сразу.

– Значит, пока он не помогает, я должен радоваться.

– Ты сейчас шутишь?

– Пытаюсь.

Леонтий посмотрел на меня и больше не стал продолжать. Шутка не получилась, но разговор закончился, и это уже было полезно.

Я думал о том, что рассказал Горыня.

Пока я лежал в его землянке после первого дня ритуала, голова работала плохо. Боль мешала слушать. Я то проваливался в сон, то просыпался оттого, что повязки прилипали к коже. Горыня говорил кусками, без жалости и без желания сделать мне легче. Тогда многое прошло мимо. Теперь, на дороге, оно возвращалось.

Старших богов было двадцать семь. Не один, не три и не десять. Двадцать семь сил, вокруг которых держались княжества, роды, уговоры, волхвы, страхи и надежды людей. Их делили на светлых, серых и тёмных, но Горыня сразу сказал: не надо путать это с добром и злом. Светлый бог мог принести беду, если его сила была обращена против тебя. Тёмный мог помочь, если именно он умел справляться с твоей бедой. Люди называли богов так, как привыкли их видеть, а не так, как те были устроены на самом деле.

У каждого старшего бога был свой княжеский род и своё княжество. Не закрытая клетка, куда чужим богам нельзя. В Мерове могли быть волхвы Велеса, Мораны, Сварога, Лады, кого угодно. Но для потомков местного княжеского рода сила их бога работала лучше, потому что много лет назад род заключил уговор. Князья чтили своего бога как родового и главного для себя. Простые люди жили иначе. У них болело, рождалось, умирало, терялось, горело, пропадало, и они шли к тому волхву, чей бог мог помочь именно сейчас.

Волхвы тоже делились не так просто, как хотелось бы человеку с нормальной головой. Были одиночки. Были круги. Кругов было три: светлый, серый и тёмный. В каждом круге – по двадцать семь волхвов, по одному от каждого старшего бога. Поэтому в тёмном круге могли сидеть волхвы светлых богов, а в светлом – волхвы тёмных. Когда Горыня это объяснял, я честно пытался запомнить. Потом понял, что если продолжу, то начну ненавидеть богословие сильнее, чем уже ненавидел волховские ритуалы.

Кроме старших были младшие боги: помощники, заместители, дети, местные покровители, силы отдельных мест и дел. Главного среди двадцати семи не было. Номинально все равны, но равенство не мешало им постоянно бороться за влияние.

За пределами Руси всё было не проще.

На западе стояли скандинавские боги. Там главным был Один, и эта одна вещь сильно меняла порядок. Тор и остальные были связаны родством, клятвами, подчинением и старшинством. Они могли спорить, но при большой угрозе собирались быстрее. Русские боги, по словам Горыни, объединялись только тогда, когда угроза шла снаружи и становилась достаточно понятной. Цвет тогда временно переставал иметь значение.

Южнее и западнее расползалось христианство. Оно уже теснило скандинавов и пыталось присылать людей на Русь. Леонтий был одним из таких людей, хотя сам сейчас стоял рядом со мной мёртвым и не очень походил на победителя. Горыня считал, что наши боги пока не до конца поняли, чем опасна вера в одного Бога. Я не стал спорить. После всего, что видел, я уже не был уверен, что понимаю хотя бы половину происходящего.

На севере жили народы с культом предков. У каждого селения мог быть свой родовой основатель, свой мелкий божок, свой покойник, которого боялись и чтили. Южнее, у греков и римлян, боги не развели отдельные княжества. Они жили вместе, и в городах стояли храмы разных богов, к которым человек шёл по нужде. На востоке кочевники молились Великому Синему Небу, главному, вечному и неосязаемому, но кроме него у них были боги отдельных орд и боги разных дел.

На этом я сам себя остановил.

Мне надо было войти в Меров, а не сдавать Горыне пересказ. Голове хватило.

Меров появился не сразу.

Сначала мы вышли к Меринке. Река текла через город и вокруг него решала, где людям можно мыться, а где лучше не дышать.

Выше по течению стояли купальни, мыльни, стиральни, рыбацкие сараи и помосты. У воды ругались женщины, мальчишки таскали вёдра, рыбаки чинили сети, возле лодок лежали корзины и мокрые верёвки. Дым там был лёгкий, запахи обычные: мокрая шерсть, рыба, зола, человеческое жильё.

Ниже по течению начиналась другая часть жизни. Кожевни, бойни, кузни, мастерские, где варили, дубили, резали, ковали, сливали грязь и выкидывали то, что не хотели держать рядом с домом. Там пахло кровью, тухлой водой, палёной шерстью, дымом и мокрыми шкурами. Из города к реке тянулись сточные канавы. Возле причалов стояли лодки и ладьи, люди грузили мешки, бочки, связки дров, рыбу и железо.

На другом берегу виднелась большая деревня. Деревней её можно было назвать только по привычке. Там стояли боярские усадьбы, амбары, заборы, дома богатых горожан. Дальше шли поля и пастбища. Там было просторнее и тише. До города рукой подать, но жизнь уже другая: меньше крика, меньше вони, меньше людей на каждой сажени.

К стенам Мерова постройки не подходили. На полверсты всё было вырублено и расчищено. Ни сараев, ни кустов, ни удобного места спрятаться. Только дорога, вытоптанный снег, следы саней, обозы, люди и стража на башнях.

Стены были деревянные, высокие, с башнями и воротами. Не красивые. Просто крепкие. На них стояли люди с луками и копьями. У ворот тянулась очередь: сани с мешками, телега с бочками, семья с узлами, трое мужиков с поросятами в клети, несколько ратников без единой формы, старуха с корзиной, мальчишка, который всё время поглядывал в сторону виселицы.

На виселице у дороги болтался человек.

Он висел не первый день. Зима не спасала. Когда ветер повернул к очереди, запах дошёл и до меня. Несколько человек поморщились, но никто ничего не сказал. На груди у мёртвого висел кусок дерева с резами. Не слова. Не надпись. Просто знаки, которые должны были напоминать людям, за что его подняли и чья власть это сделала.

Пока я смотрел, на перекладину сели два ворона. Один спрыгнул ниже, переступил по плечу мертвеца и ударил клювом в лицо. Второй сел на руку и начал клевать пальцы.

Очередь видела это и делала вид, что не видит.

– Тут привыкли, – сказал Леонтий.

– Или делают вид.

– Разница есть?

– Для того, кто висит, уже нет.

Я поправил плащ, чтобы хоть немного закрыть оружие. Спрятать всё нормально было невозможно. Кольчуга, меч, лук, сулица, простая одежда под железом, лысая голова, отсутствие бровей и ресниц, следы свежего волхования на лице – для стражника я был готовым вопросом.

Я сначала подумал про амнезию.

Сказать, что очнулся в лесу. Не помню, у кого служил, куда шёл, кто ударил, почему один. На первый взгляд удобно. На второй – глупо. Человек без памяти, с оружием, в кольчуге, со странным лицом после волхования не вызывает жалость у ворот. Его ведут в холодную до выяснения. А выяснение здесь, скорее всего, быстро превращается в верёвку, если никто не приходит заступиться.

Значит, нужна была не пустая голова, а плохой язык.

Стражник у ворот был широкоплечий, красноносый, с короткой бородой и лицом человека, который за день устал от чужих объяснений. Он посмотрел на сулицу, на меч, на кольчугу, на мою голову, потом снова на сулицу.

– Откуда такой вылез?

Я заставил себя запнуться. Не на каждом слове. Так было бы слишком явно. Надо было раздражать, а не играть на площади.

– С д... дороги. К го... городу шёл.

Стражник прищурился.

– Это я и без тебя понял. Имя?

Я вдохнул.

– Н... Не... Нечай.

Имя ударило внутри сильнее, чем я ожидал. Я снова увидел мальчишку. Но снаружи только сглотнул и опустил взгляд.

– Чей будешь, Нечай?

– Ра... ратник. Был при лю... людях. Разъезд нас раз... разбил. Хо... хозяина нет. Слу... службу ищу.

Позади зашевелились. Кто-то недовольно кашлянул.

– Знак чей? Кто подтвердит? – спросил стражник.

Я начал отвечать так медленно, что сам бы себя ударил, если бы стоял в очереди сзади.

– Кт... кто жи... живой был, те у... ушли. Кто не ушёл, тех... тех уже не спро... спросишь.

– Говори быстрее.

Я посмотрел на него с таким видом, будто очень стараюсь.

– Я бы... бы рад.

Очередь за спиной зашумела сильнее.

– Долго ещё? – крикнул кто-то. – У меня свинья в клети уже замёрзнет, пока он имя допинает!

Стражник оглянулся и выругался. Второй, помоложе, подошёл ближе и сказал:

– Пускай. Если каждого такого держать, ворота к ночи не закроем.

– Оружия много, – буркнул первый.

– Сейчас у каждого второго оружия много. Начнёт резать – повесим. Просто дурной – сам пропадёт.

Первый протянул ладонь.

– Въезд.

Я отдал монету. Он посмотрел так, будто хотел больше.

Я начал:

– Бо... больше...

– Иди уже, пока я передумал. В городе с этой сулицей не маши. Там тебе быстро объяснят, где умные ходят.

Я прошёл через ворота.

Внутри Меров пах дымом, навозом, кислой капустой, потом, мокрой шерстью, жареным мясом, конской мочой, дешёвым пивом и сточными канавами. Улицы были узкие. Где-то под ногами лежали доски, где-то снег был разбит до грязной каши. Людей было много. Город не пустел, не умирал, не сидел в тишине. Он работал, торговал, ругался, ел, прятал деньги, следил за соседями и боялся.

На главной площади стояла плаха.

Не временная доска для одного случая, а постоянная городская вещь. Рядом был столб с верёвками. Люди проходили мимо так, будто привыкли. Дети смотрели чаще взрослых, взрослые одёргивали их и вели дальше.

Внутри города виселица тоже не пустовала. Второй человек болтался возле торга. У него на груди тоже был кусок дерева с резами. Я не знал, что именно они означали, но народ понимал достаточно, чтобы не задавать вопросов вслух.

Долго идти спокойно мне не дали.

Трое городских дружинников остановили меня у поворота с площади. Не те, что у ворот. Эти были в одинаковых кожаных безрукавках поверх тёплой одежды, с короткими копьями и дубинками. Старший смотрел на сулицу так, будто уже прикинул размер штрафа.

– Ты куда с древком? – спросил он.

Я ещё раз запнулся, но уже меньше. Образ надо было держать, пока меня помнили у ворот.

– Слу... службу ищу.

– Только не начинай тут умирать на каждом слове. Я уже видел, как ты у ворот людей мучил. Службу он ищет. А пока службу не нашёл, оружие на виду не таскай. В городе не поле.

Я молча ждал.

– Сулицу заверни. Лук заверни. Меч под плащ. За это штраф.

– У меня на во... воротах взяли.

– Въезд – это въезд. Штраф – это штраф. Ты новый, я добрый, поэтому в холодную не поведу.

Добрым он не был. Он просто увидел одиночку без защиты.

Денег после дороги было мало. После дружинников стало почти ничего. Они забрали больше, чем стоило нарушение, но не всё. Один из младших, когда старший уже собирался уходить, дал советы. Говорил быстро, вполголоса, без доброты, но по делу.

– На улице не ночуй. Схватят, оштрафуют, потом за ворота выкинут. В богатый центр не лезь. Там у каждой усадьбы свои люди. Сначала спросят, кто такой, потом разденут, потом решат, живым отпускать или нет. Сейчас каждый выживает как может. Даже бояре из тех, кто уцелел. Но это ты не от меня слышал.

Старший недовольно посмотрел на него.

– Много болтаешь.

– Так он новый. Жалко, если до вечера не доживёт.

– Новый пусть постоялый двор ищет. Денег нет – продаст железо. Шлем, например. Всё равно на нём сидит плохо.

Шлем мне и самому не нравился. Он давил на шею, закрывал обзор, ухудшал слух и всё время напоминал, что я тащу на себе чужое велесово железо.

Лавку с оружием я нашёл не сразу. На первом месте меня попытались обобрать почти открыто.

Лавочник был сухой, носатый, с желтоватыми пальцами. Он повертел шлем, постучал по вмятине ногтем и сказал:

– Две гривенки. И то потому, что железо не совсем дрянь.

Леонтий стоял у стены и внимательно смотрел на шлем.

– Он врёт, – сказал он. – Даже с вмятиной меньше восьми не отдавай. Если умеешь стоять на своём, можно взять десять.

Я не посмотрел на Леонтия. Просто протянул руку за шлемом.

– За две оставьте себе совет. Шлем я отнесу к другому.

Лавочник поднял глаза.

– Только вошёл в город, а уже торгуешься как перекуп.

– Я плохо выгляжу, но считать умею.

Он поставил шлем на стол.

– Четыре.

– Восемь.

– Шесть, и я делаю вид, что это не милость.

Я взял шлем.

– Тогда я пойду.

– Семь.

Я сделал шаг к двери.

Лавочник выругался.

– Восемь. Но если завтра принесёшь ещё железо, так не будет.

– Если завтра принесу ещё железо, я начну с десяти.

Он посмотрел на меня уже без улыбки.

– Не похож ты на простого ратника.

– Простые ратники тоже не любят, когда их держат за дураков.

Деньги я взял и ушёл. Шлем остался в лавке. Шея сразу почувствовала свободу, но вместе с ней пришло другое: без шлема я выглядел ещё страннее.

Недорогой постоялый двор нашёлся на улице между торгом и ремесленными рядами. Назывался он никак. Просто двор, конюшня, общая комната, несколько мест за перегородкой и хозяин с лицом человека, который давно перестал верить постояльцам.

Он оглядел меня с ног до головы.

– Ночлег, еда или место для драки?

– Ночлег и еда.

– Драться будешь за воротами. Блевать у забора. Украдёшь – отдам дружинникам. Умрёшь – вынесу утром, но за вынос возьму из твоих вещей.

– Гостеприимно.

– Дёшево. Гостеприимно – это на другой улице.

Деньги он взял сам. Женщина в тёмном переднике принесла похлёбку и хлеб, но правил она не называла и в расчёт не лезла. Здесь всё было ясно без объяснений: двор принадлежал хозяину, женщины работали.

Сутки я осматривался.

Ходил немного, слушал много. В Мерове официальная версия уже была везде. Её говорили у торга, в очереди за хлебом, в общей комнате постоялого двора, возле колодца, у лавок. Одни повторяли уверенно. Другие осторожно. Третьи так, будто давно поняли: спорить можно только там, где тебя не слышат.

Княжескую семью уничтожили морановичи. Борята был под мороком. Велесовичи морок сняли. Теперь Борята собирает город и защищает людей. Настоящий княжич утонул, бедняга, а Борята сам бросался в омут, пытался вытащить, чуть не погиб. Тот, кто сейчас где-то ходит и называет себя Святославом, – самозванец. Может, морановская подстава. Может, мертвяк. Может, дурень, которого скоро поймают.

Я сидел с деревянной миской похлёбки и слушал, как двое мужиков у соседнего стола обсуждали мою смерть.

– Говорят, княжич-то и не тонул, – сказал один.

Второй сразу понизил голос.

– Ты тише. За такие слова вчера человека к приказным увели.

– А я что? Я говорю, люди говорят.

– Люди много говорят. Потом на площади стоят и делают вид, что висельника не видят.

Первый замолчал и принялся за кашу.

Леонтий стоял за моей спиной.

– Они боятся даже слуха, – сказал он.

– Значит, Борята всё сделал правильно.

– Ты говоришь так, будто хвалишь его.

– Я говорю, что это работает. Он не просто занял город. Он занял рассказ о том, что случилось.

– И что ты собираешься делать?

– То же самое. Только позже.

– Ложью?

Я помешал похлёбку. Есть уже не хотелось.

– Правду тоже нужно разносить. Сама она до людей не дойдёт.

Леонтий не ответил. В этот раз ему нечем было возразить сразу.

Велесовичи ходили по городу открыто. Их легко было узнать по знакам на плащах. Они почти никогда не ходили по одному: обычно трое, иногда пятеро. Люди уступали им дорогу раньше, чем те просили. Городские дружинники держались с ними осторожно. Не как слуги, но и не как равные.

Леонтий помогал замечать тех, кто слишком внимательно смотрел. Человек у лавки с тканями. Двое у колодца. Парень возле ворот, который делал вид, что чинит ремень. Старуха, которая ни разу не посмотрела прямо, но слышала слишком много.

– У Боряты в городе хорошие уши, – сказал Леонтий.

– Значит, говорить буду меньше.

– Ты и так мало говоришь.

– Теперь буду ещё меньше.

Лешего я увидел во второй половине дня.

Он сидел у стены хлебной лавки, вывернув шубу другой стороной, намазав лицо грязью и пеплом. Перед ним лежала деревянная чашка. Он тянул руку к прохожим, кривил рот, хихикал и пел что-то бессвязное. Женщина бросила ему кусок чёрствого хлеба. Леший поймал его зубами, упал на спину, задрал ноги и заставил двух мальчишек захохотать.

Потом он повернул голову и на мгновение посмотрел прямо на меня.

Я отвернулся первым.

– Он пролез, – сказал Леонтий.

– Я заметил.

– Ты злишься?

– Конечно. Но сейчас он полезен. Никто не удивится, если юродивый сидит у ворот, у торга или возле приказной избы.

– И никто не удивится, если он кого-нибудь укусит.

– Не напоминай.

На следующий день я пошёл к дружинному воеводе.

Память Святослава помогла найти нужное место. Она вообще работала странно: иногда я знал поворот улицы, не понимая, откуда знаю; иногда смотрел на дом и чувствовал, что должен помнить его, но ничего не вспоминал. Где сидит воевода городской дружины, тело знало лучше головы.

Уже у входа я понял, что легенду продумал плохо.

Если меня начнут спрашивать, у кого служил, где стоял, кто был десятником, где получил кольчугу, почему один, почему без знака, почему лысый после волхования, я долго не продержусь. Врать быстро я не умел. Врать подробно – тем более.

Поэтому к воеводе я снова вошёл заикой.

Воевода был невысокий, плотный, с седыми усами и лицом человека, который за утро выслушал слишком много просьб. Он сидел за столом, рядом стоял писец, у стены скучали двое ратников.

– Что тебе? – спросил воевода.

Я начал медленно, но без воротной театральности.

– Слу... службу ищу.

Писец поднял глаза. Один из ратников усмехнулся.

Воевода не усмехнулся. Он посмотрел на кольчугу, меч, мои руки и лицо без бровей.

– В дружину хочешь?

Я кивнул.

– Говорить можешь?

– Мо... могу.

– Быстро?

Я развёл руками и не ответил.

Воевода вздохнул.

– В городе мне такой не нужен. На воротах надо кричать быстро. В дозоре отвечать быстро. В драке тоже. Ты пока слово родишь, человек уже нож достанет.

Ратник у стены хмыкнул.

Я сделал вид, что обиделся, но не слишком.

– Есть войско, – продолжил воевода. – Собирают людей на границу. Там заикание никому не мешает, если руки работают.

Мне не нужна была граница. Мне нужен был Меров: детинец, люди Боряты, слухи, входы и выходы.

– Не... не пойду.

Воевода поднял брови.

– Ты ещё выбирать пришёл?

Я снова развёл руками.

– Го... город нужен.

– Всем город нужен. Денег нет, службы нет, языка нет, а город нужен.

Я поклонился и уже собирался уйти, но воевода не отпустил.

– Стой. Есть место, где берут почти всех, кто сам пришёл и не совсем гнилой. Отряд наёмный. Работа грязная, но кормят. В городе пока стоят.

Писец даже не поднял головы. Значит, порядок был обычный.

Воевода сплавлял неподходящих людей и получал за это мзду. Меня это устраивало, пока отряд оставался в Мерове.

– Про... проводник?

Воевода кивнул одному из ратников.

– Проводи его к Бересту. Скажешь, новый с железом. Пусть посмотрят. Если возьмут – хорошо. Если нет – пусть сами выкидывают.

Ратник повёл меня через две улицы и двор за старым амбаром.

Там стоял отряд наёмников.

Элитой там не пахло. Люди были разные: кто в кожанке, кто в старой кольчуге, кто в толстой стёганке, кто в одежде, которую давно надо было выбросить. Оружие тоже разное. Лица у многих такие, что на рынке рядом с ними кошель лучше держать под одеждой. Бывшие крестьяне, беглые холопы, разорившиеся горожане, несколько явных головорезов. Здесь держали тех, кого можно отправить туда, куда своих жалко.

Командир Берест оказался высоким мужчиной с короткой седой бородой и сломанным носом. Он выслушал ратника, посмотрел на меня и спросил:

– Заикаешься?

Я решил, что здесь можно говорить нормально.

– Когда надо.

Берест усмехнулся.

– Понятно. У нас о прошлом спрашивают мало, если человек не ворует у своих и держит строй. Железо твоё?