Текст книги "Чужое лицо (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

Глава 27 Свои чужие

Леший всё ещё торчал возле мёртвого боярина, хотя смотреть там было уже не на что. Голова Доброгоста лежала на сбитом войлоке, повёрнутая щекой к земле; запёкшаяся кровь почернела на усах, открытый глаз затянулся мутной плёнкой. Леший сидел перед ним на корточках, прикладывал ладонь к уху и время от времени согласно кивал, будто покойник продолжал рассказывать что-то любопытное.

Когда я подошёл, он приложил палец к губам и сердито зашикал:

– Не мешай. Он почти сознался, куда спрятал вторую жену.

– У него и первой не было.

– Потому и спрятал хорошо.

Леший вдруг вскочил, прижал обе руки к груди и, выпучив глаза, заговорил тонким голосом:

– Не губи, добрый человек! Всё отдам! Деньги отдам, дом отдам, жену отдам!

Потом согнулся, изобразил второго участника разговора и прохрипел:

– Нет у тебя жены.

– Тогда чужую отдам!

Он оттолкнул невидимого собеседника, отскочил к стене и рассмеялся. Выходило нелепо, громко и нарочито. Так кривляются перед детьми на торгу или перед стражниками, которым хочется показать, что перед ними безобидный дурак. Только глаза у Лешего оставались совершенно трезвыми.

– Закончил? – спросил я.

– С ним – да. С тобой ещё нет.

Он пнул носком сапога войлок рядом с головой Доброгоста, но самой головы не коснулся.

– К усадьбе собрался?

– Сначала ты.

Леший перестал ухмыляться.

– Я?

– Разведаешь. Прямо сейчас. Сколько там людей, как стоят, где входы, откуда можно подойти сразу несколькими группами. В драку не лезь и никого не пугай. Мне не нужны трупы во дворе и переполох раньше времени.

Он выслушал без перебиваний, только в конце почесал грязным ногтем висок.

– А собак считать?

– Всех, кто может поднять шум.

– Тогда и гусей придётся. Гуси – дрянь. Клюются, орут и ничего не понимают. Почти как бояре, только пользы больше.

– Леший.

– Понял я. Люди, двери, окна, собаки, гуси, если попадутся. Погляжу, где держат женщин и можно ли подобраться, не разбудив весь двор.

Вот теперь он говорил нормально. Быстро, точно, без привычной чепухи. Я ещё раз напомнил, что в усадьбу лезть нельзя, но Леший уже снова ссутулился, вытянул шею, подобрал с земли обломок палки и заковылял прочь, подволакивая левую ногу. Через десять шагов остановился, оглянулся и старчески прокряхтел:

– Подайте убогому на хлебушек! А лучше на мясо. Хлеб у меня в зубах застревает.

– Иди уже.

Он показал мне язык и зашаркал дальше. У поворота походка на мгновение стала обычной, лёгкой и быстрой, но, заметив двух прохожих, Леший тут же согнулся ещё сильнее и принялся ругать их за то, что они украли у него молодость. Прохожие ускорили шаг. На безумного старика они смотрели с раздражением, но без опаски. Именно этого он и добивался.

Я задержался возле Доброгоста. После его смерти всё могло измениться в течение нескольких часов. Тот, кто держал мать и сестру, мог решить, что пленницы больше не нужны, перевести их в другое место или просто убрать вместе с людьми, знавшими слишком много. Оставалось надеяться, что подчинённые ещё не получили нового приказа и продолжают исполнять старый.

Надежда была плохим планом. Другого пока не имелось.

До казармы я дошёл без приключений, но последние улицы помнил плохо. Дважды ловил себя на том, что остановился посреди дороги и не сразу понимал, куда собирался свернуть. Две ночи без сна, драка, погоня и смерть Доброгоста наконец потребовали оплату. Тело ещё шло, потому что я ему приказывал; голова уже начинала отказываться.

Рябой сидел во дворе, положив щит на колени, и менял рассохшийся ремень. Он проводил меня взглядом от ворот до лавки и только после этого спросил:

– Ты вторую ночь где пропадаешь?

– По делам.

– Я вижу, что не у девки. После девки мужик бывает уставший, но довольный. А у тебя рожа такая, будто девка была с топором и выиграла.

Я сел и принялся развязывать пояс. Пальцы дважды соскользнули с узла.

– Не начинай.

– Я ещё не начал. Сколько ты спал?

– Потом посплю.

Рябой отложил ремень и поднялся. Он не пытался говорить мягко, не заглядывал в глаза и не изображал заботу. Просто встал передо мной так, чтобы пришлось либо слушать, либо оттолкнуть его.

– Нет, Нечай. Потом ты поведёшь людей и забудешь заметить то, что в другой день увидел бы сразу. Или отдашь правильный приказ на полвздоха позже. Тебя убьют – это твоё дело. Из-за тебя убьют остальных – уже моё.

– Я десятник.

– Я помню. Ты тоже иногда вспоминай.

Рябой оглянулся на двор. Гридя возился с копейным ремнём, двое других спорили у стены, кому достался щит полегче. Никто нарочно нас не слушал, но голоса вокруг стали тише.

– Я заберу десяток за город, – продолжил Рябой. – В полном снаряжении. Погоняю строем, заставлю побегать со щитами, проверю, кто после первых ста шагов начинает дышать как дохлая кобыла. Шесть часов тебе хватит, чтобы перестать шататься?

– А если сотник спросит, куда делся я?

– Скажу, что ты послал меня тренировать людей.

– Он не поверит.

– Конечно не поверит. Сотник не дурак. Но если я скажу, что ты свалился без памяти, он придёт проверять. Так что выбирай: немного соврать ему или проснуться от сапога в рёбрах.

Я посмотрел на Рябого внимательнее. Он и раньше прикрывал слабые места десятка, подсказывал людям, поправлял строй, следил за оружием. Но делал это как бывший гридень, которому тяжело смотреть на неумелых новобранцев. Сейчас он впервые брал на себя не отдельную работу, а ответственность за всех – и за меня вместе с ними.

– Шесть часов, – согласился я. – Не больше.

– Если через шесть не проснёшься, вылью на тебя ведро.

– Только попробуй.

– Вот уже лучше. Злиться начал, значит, ещё не совсем помер.

Он отвернулся и гаркнул десятку собираться. Гридя первым спросил, куда их ведут, и тут же пожалел.

– За город, – ответил Рябой. – Учиться не путаться под ногами.

– А можно я уже умею?

– Можно. Там и проверим.

– А доспех зачем? Мы же только проверять.

– Чтобы тебе было тяжелее врать.

Через четверть часа двор наполнился привычной руганью, звоном железа и тяжёлым стуком щитов. Рябой заставил взять всё боевое: копья, щиты, шлемы, защиту. Даже Гридя, надеявшийся отделаться одним поддоспешником, получил по затылку свёрнутым ремнём и побежал за кольчугой. Я дождался, пока они выйдут со двора, хотя сидел уже с закрытыми глазами. Дальше держаться на одном упрямстве не имело смысла.

До лавки я, кажется, добрался сам.

Сотник вошёл в казарму, когда я уже спал.

Во всяком случае, потом мне казалось, что вошёл именно он. Дверь открылась без скрипа, тяжёлые шаги приблизились и остановились у самой лавки. Я видел его будто сквозь мутную воду: широкий пояс, край плаща, руку на рукояти меча. Лица разглядеть не мог, но знал, кто стоит рядом.

Сотник долго смотрел на меня. Я ждал окрика. Потом удара сапогом. Потом приказа немедленно встать, назвать причину и готовиться к наказанию. Заснуть посреди службы, когда твои люди ушли неизвестно куда, – за такое можно было лишиться платы, получить плетей или и того и другого. Любой из этих вариантов звучал правдоподобнее того, что произошло.

Сотник повернулся и тихо вышел, не разбудив меня.

Или мне это приснилось.

Проснулся я ближе к обеду и некоторое время лежал, разглядывая пустой проход между лавками. В казарме никого похожего на сотника не было. Спина не болела, денег никто не потребовал, значит, либо он не приходил, либо увиденное почему-то оставил при себе. Оба объяснения мне не нравились.

За стеной раздались голоса, и во двор втянулся десяток. Рябой сдержал слово: вернул людей примерно через шесть часов и постарался за это время выжать из них всё, что мог. Первым шёл он сам, потный, грязный, но вполне довольный. Остальные выглядели хуже. Гридя держал копьё на плече и смотрел на него с такой ненавистью, будто именно копьё придумало весь сегодняшний день.

– Живой? – спросил Рябой, увидев меня.

– Пока да.

– Жаль. Я уже обещал Гриде твою ложку.

Гридя встрепенулся:

– Не обещал.

– Теперь обещал.

– Мне чужой не надо. Я своей ем.

– Вот поэтому ты ничего в жизни не добьёшься.

Они побросали щиты к стене и потянулись к еде. Никто не рассказывал, как прошла тренировка; по походке и разбитым костяшкам всё было видно и без рассказов. Один прихрамывал, второй держался за плечо, третий, садясь, промахнулся мимо лавки и едва не рухнул на пол. Рябой успел поймать его за ворот и поставил на место, не прерывая спора с Гридей о том, считается ли падение в строю попыткой бегства.

Леший появился, когда нам уже разлили кашу.

Он вошёл во двор так, будто жил здесь с самого основания казармы, подсел к столу и протянул руки к огню. Один из бойцов молча подвинул ему ломоть хлеба, другой бросил кусочек сала. К Лешему успели привыкнуть. Его подкармливали из любопытства, из жалости и просто потому, что он умел смешно ругаться на тех, кто давал мало.

Сегодня он хлеб не взял. Посмотрел на него, понюхал, состроил оскорблённое лицо и повернулся к моей миске.

Я успел накрыть её ладонью.

– Даже не думай.

Леший поднял обе руки и с достоинством отвернулся. Подождал, пока Гридя спросит Рябого, сколько ещё будет таких тренировок, сунул локоть мне под руку, подхватил миску и рванул к выходу.

– Ах ты...

Он уже был во дворе. Каша выплёскивалась через край, но Леший нёс миску бережнее, чем некоторые носят детей. За воротами он припустил ещё быстрее.

– Догони, – посоветовал Рябой. – А то он всё съест.

– Спасибо. Сам не понял.

– Плохо поспал.

Я догнал Лешего за углом соседнего сарая. Он уже не бежал, а стоял, прислонившись к стене, и спокойно ел мою кашу.

– Ты мог просто позвать меня.

– Мог.

– Тогда зачем украл миску?

– Потому что за мной ты побежал сразу. А если бы я сказал: «Нечай, пойдём поговорим», ты бы спросил зачем, потом куда, потом нельзя ли здесь. Каша быстрее.

Он доел ещё ложку и протянул миску мне.

– На. Невкусная.

– Ты половину сожрал.

– Пришлось проверить до конца.

Я забрал миску. Леший оглянулся на угол сарая, убедился, что никто не вышел следом, и присел на корточки. Кривляться перестал сразу, без перехода.

– Людей там больше, чем говорил покойник.

– Сколько?

– Я насчитал двенадцать. Потом двое сменились, а один ушёл спать. Значит, может быть пятнадцать, но меньше десяти точно не бывает.

– Они все охрана?

– Кто-то охрана, кто-то при лошадях, кто-то просто сидит и жрёт. Но если начнётся драка, оружие возьмут все. У главного входа трое, у двух других по двое. Остальные во дворе и в доме. Меняются, значит, кто-то ими командует.

– Дружинники?

Леший скривился и помотал головой.

– Нет. У дружинников снаряжение похоже и слушают они быстрее. Эти кто в чём: копья, топоры, два меча, щиты разные. Один в шлеме, остальные в шапках. Но стоять умеют и часовых меняют не когда захотелось.

– Сани видел?

– Двое. Большие. И три верховых коня в отдельной конюшне. Кони хорошие, не их. Они к ним подходят осторожно и ругаются, когда те кусаются.

Велесовичи. По крайней мере, трое. Это объясняло и коней, и то, почему обычной охране не сказали, кого именно она сторожит.

– Про пленниц что-нибудь слышал?

– Слышал. Двое у навеса спорили, сколько ещё караулить «важных баб» и почему за них не платят больше. Имен не знают. Один полез спрашивать у старшего, получил по шее и больше не спрашивал.

– Где их держат?

– В подвале под большим домом. Туда ходили с едой. Дверь снаружи запирают, но внутри тоже кто-то есть. Я слышал мужские голоса.

– Собаки?

– Две. Одна старая, почти не встаёт. Вторая молодая и злая. На цепи, но цепь длинная. К боковому входу подойти даст, к двору – нет.

Я прислонился плечом к стене. Семь часовых на трёх входах, ещё пять-восемь внутри, собака и как минимум трое велесовичей. Даже если взять десяток, пришлось бы объяснять, кого мы спасаем и почему действуем тайно от сотника. А после первой же стычки охрана успеет предупредить людей в подвале.

– Если ударить сразу с трёх сторон?

– Часовых можно снять. Потом собака заорёт. Если её первой убить, люди услышат. Если не убить – тоже услышат. А как услышат, те, что в подвале, приставят ножи к женщинам.

– Значит, надо вырезать как можно больше тихо, а потом брать главного живым.

– Можно и так.

Леший снова улыбнулся, но веселья в лице не было.

– Только тебе людей не хватит.

Мне тоже так казалось. Десяток брать нельзя. Просить сотника – ещё хуже. Старым боярам после смерти Доброгоста я доверял не больше, чем его людям. Каждый из них мог признать во мне княжича, союзника, угрозу или выгодный товар – в зависимости от того, что лучше для него самого.

Нужны были люди, которые не станут спрашивать, почему простой наёмник спасает двух знатных женщин. Люди, способные подкрасться к часовому и перерезать ему горло прежде, чем тот вдохнёт для крика. Они могли оказаться трусами, убийцами и предателями, но времени выбирать между хорошими и плохими уже не оставалось.

– Ты куда? – спросил Леший, когда я отдал ему пустую миску.

– За людьми.

– За какими?

– За теми, которых нормальные командиры в отряд не берут.

Леший облизал ложку и сунул её себе за пазуху.

– Тогда к Вьюну.

– Ложку верни.

Он посмотрел на меня с искренним возмущением.

– Так она же твоя.

– Именно.

– Жадный ты стал.

Ложку он всё-таки отдал.

К Вьюну я пошёл один. Лешего оставил у казармы: пусть доест чужой хлеб, поспит и не мелькает рядом, пока я собираю людей для тайного штурма. Чем меньше связей увидят между нами, тем лучше.

Своих брать было нельзя. Я был десятником, Рябой – моим помощником, и каждый человек из десятка подчинялся мне не за деньги на одну ночь, а на службе. Стоило повести их к усадьбе – пришлось бы объяснять, кого мы спасаем, откуда я знаю о пленницах и почему действуем втайне от сотника. Даже если бойцы промолчали бы сегодня, завтра кто-нибудь проговорился бы в бане, у костра или после второй кружки.

Косарь прежде, возможно, пошёл бы со мной без лишних вопросов. Теперь он лежал с перебитым лицом: стрела разорвала язык и нёбо, и лекари ещё не знали, сможет ли он вообще есть без мучений. Говорить как прежде он уже не сможет. Спрашивать его совета было бессмысленно и жестоко, а втягивать в дело – просто невозможно.

Оставался Вьюн.

Я знал, где его искать. После того как он вошёл в десяток, место его не изменилось: казарма, двор, поручения, редкие отлучки с разрешения. Только сейчас его не оказалось ни у оружейной стены, ни возле конюшни. Один из бойцов сказал, что Вьюн ушёл к нужнику, другой – что видел его у поварни. Нашёлся он в конце концов за сараем, где сидел на перевёрнутом ведре и пытался продать Гриде ременную пряжку.

– Она моя, – доказывал Гридя.

– Была твоя, – поправил Вьюн. – Потом ты её потерял.

– Она с моего пояса отвалилась.

– Значит, плохо держалась. Я спас её от грязи.

– Ты поднял её у моей ноги.

– Тем более. Мог наступить и сломать.

Гридя повернулся ко мне с выражением человека, которого обманули, но который ещё надеется на вмешательство власти.

– Десятник, скажи ему.

– Вьюн, верни пряжку.

– Уже возвращаю.

Он протянул её Гриде, но пальцы разжал только после того, как тот дёрнул сильнее.

– Видишь? Я её даже починил.

– Что ты починил?

– Теперь она крепче держится в руке.

Гридя ушёл, ругаясь. Вьюн проводил его взглядом и вздохнул:

– Тяжёлый человек. Совсем торговаться не умеет.

– Мне нужны люди.

Он сразу перестал улыбаться.

– Наши?

– Нет.

– Это хорошо или плохо?

– Плохо.

Вьюн оглянулся на казарму и поднялся с ведра.

– Пойдём отсюда.

Мы отошли за конюшню, где пахло навозом, мокрой соломой и лошадьми. Здесь никто не стал бы задерживаться без причины, а если и услышал бы пару слов, то предпочёл бы не стоять в грязи ради остальных.

– Сколько? – спросил Вьюн.

– Двадцать пять. Лучше больше.

Он тихо присвистнул.

– На драку?

– На освобождение заложников.

– Это и есть драка, только с лишней заботой.

– Мне нужны те, кто умеет подойти к часовому незаметно и убить без крика. Потом, если всё сорвётся, удержать противника хотя бы вдвоём против одного.

Вьюн задумчиво почесал подбородок.

– Ты хочешь двадцать пять людей, которые хорошо режут глотки, не задают вопросов, не бегут от оружия и при этом слушают приказ.

– Да.

– Таких называют дружиной.

– Дружину я взять не могу.

– Тогда придётся выбирать, чего не будет.

Он загнул палец.

– Воры умеют подкрасться, но многие не любят, когда жертва поворачивается лицом.

Второй палец.

– Убийцы не боятся крови, зато плохо слушают.

Третий.

– Беглые воины умеют драться, но половина из них беглая именно потому, что однажды уже бросила строй.

– Собирай всех.

Вьюн посмотрел на меня внимательнее.

– Ты точно понимаешь, кого просишь привести?

– Понимаю.

– Нет. Пока только думаешь, что понимаешь. Они могут взять задаток и исчезнуть. Могут продать тебя тем, на кого ты собираешься напасть. Могут в самый плохой момент решить, что ты один стоишь дороже, чем обещанная плата.

– Поэтому ты будешь рядом.

– Вот теперь мне стало спокойнее.

– Сможешь собрать?

Он не ответил сразу. Сначала спросил:

– Когда?

– После темноты.

– Сегодня?

– Сегодня.

Вьюн тихо выругался.

– Место хотя бы знаешь?

– За городом. Не у ворот. Найдём точку, куда люди смогут подходить по одному и по двое.

– Это правильно. Двадцать пять вооружённых рож у городских ворот даже слепой заметит.

Я достал кошель и передал ему. Вьюн взвесил его в ладони, заглянул внутрь и впервые за разговор присвистнул уже не для вида.

– Это задаток?

– Да.

– А если я сейчас уйду?

– Найду.

– А если хорошо спрячусь?

– Найду Лешего. Он найдёт тебя.

Вьюн подумал и убрал кошель за пазуху.

– Нечестно. Против такого даже воры не играют.

– Сколько времени?

– До заката. Может, чуть дольше.

– Людям не называй меня.

– А как представить?

– Никак. Скажешь, заказчик скрывает лицо и платит серебром.

– После дела?

– После.

Вьюн поморщился.

– Вот тут начнутся трудности.

– Задаток ты уже получил.

– Я получил. Они – нет. А люди, которых ты хочешь нанять, не любят ждать денег. Особенно когда работа может закончиться ножом в животе.

– Дашь часть.

– Тогда часть уйдёт.

– Дай столько, чтобы пришли. Не столько, чтобы им стало выгоднее исчезнуть.

Вьюн усмехнулся.

– Начинаешь понимать.

Он уже собирался уходить, когда я схватил его за плечо.

– Ещё одно.

– Что?

– Никаких людей, которые знают княжеский род в лицо.

Вьюн на мгновение замер.

– Вот как.

– Ты ничего не слышал.

– Конечно. Я вообще половину слов не понимаю. Оттого и живу долго.

– Иди.

Глава 28 Сливки общества

Он ушёл через двор обычным шагом, ни разу не оглянувшись. Только у ворот внезапно прихромал, ссутулился и стал похож на мелкого торговца, которому не повезло с товаром. Через несколько мгновений затерялся среди людей.

До вечера я успел проверить оружие, выбрать тёмный плащ и найти плотную полосу ткани, которой можно было закрыть нижнюю часть лица. Не лучшая маскировка: рост, голос и движения всё равно могли запомнить. Но ночью среди незнакомцев этого хватит, чтобы потом меня не опознали на улице с первого взгляда.

Рябой заметил сборы.

– Куда?

– По делу.

Он посмотрел на меч, нож и кольчугу под плащом.

– Дело, значит, кусается.

– Возможно.

– Людей берёшь?

– Не наших.

Рябой молчал несколько секунд. Он был моим помощником, а не нянькой, и понимал, когда приказ не обсуждается. Но оставить всё без замечания тоже не мог.

– Тогда хотя бы скажи, когда начинать тебя искать.

– Если не вернусь к утру – не ищи.

– Удобно.

– Рябой.

– Понял. Ты десятник, я помощник и должен сидеть здесь, пока ты один лезешь туда, о чём не хочешь рассказывать.

– Именно.

– Хороший порядок.

В его голосе не было почтения, но приказ он принял.

– Сотнику что сказать?

– Ничего. Если спросит – ушёл проверить человека.

– Какого?

– Ненадёжного.

Рябой окинул меня взглядом.

– Тогда даже врать не придётся.

Я вышел после заката.

Место Вьюн выбрал удачное: старая глиняная яма в стороне от дороги, заросшая кустами и молодыми берёзами. Когда-то отсюда брали глину для печей, теперь на дне стояла промёрзшая вода, а по краям можно было прятать людей так, что с дороги их не заметишь. Подходили они разными тропами, по одному и группами. Одни здоровались с Вьюном, другие делали вид, будто видят его впервые.

Я стоял у дерева, закрыв лицо тканью, и считал.

Двадцать шесть.

Вьюн всё-таки собрал больше, чем обещал.

С первого взгляда становилось понятно, почему таких не берут в обычный отряд. Один был огромен, широк в плечах и всё время трогал рукоять топора, словно боялся, что тот убежит. Другой, худой и длиннорукий, не выпускал изо рта улыбки, хотя никто не шутил. Третий держался дальше всех и вздрагивал всякий раз, когда рядом громко говорили; при этом на поясе у него висели два ножа, оба стёртые от постоянного использования.

Был там низкий мужик с изрезанными ушами, который первым делом пересчитал всех присутствующих и спросил, сколько долей будет в добыче. Был молчаливый седой с коротким копьём. Он не задавал вопросов, только проверил остриё и встал так, чтобы видеть сразу два выхода из ямы. Ещё один пришёл пьяным, но держался на ногах слишком ровно: притворялся. Зачем – пока неясно.

– Это все? – спросил я Вьюна.

– Все, кто согласился прийти.

– Я просил тех, кто умеет драться.

– А я не успел устроить состязание.

Люди постепенно замолкли и повернулись к нам.

– Где деньги? – спросил мужик с изрезанными ушами.

– После дела, – ответил я.

Он сплюнул.

– Так не договаривались.

– Договаривались со мной, – вмешался Вьюн. – Я сказал: часть перед выходом, остальное после.

– Тогда давай часть.

Вьюн достал кошель. Шум сразу стал тише. Серебро разошлось по рукам быстро, но не настолько, чтобы люди потеряли интерес к основной плате. Я следил, кто считает монеты, кто кусает, кто прячет сразу, а кто оглядывается на соседа. Последние беспокоили больше всего.

Когда задаток закончился, мужик с ушами поднял голову.

– А если кто помрёт?

– Его доля останется у меня, – сказал я.

По толпе прошёл недовольный гул.

– Нет, – возразил высокий с топором. – Мёртвому деньги не нужны. Делить между живыми.

Несколько человек поддержали.

Вьюн повернулся ко мне вполоборота и тихо сказал:

– Лучше согласиться. Они теперь будут считать чужую смерть прибылью, но хотя бы не решат, что ты наживаешься на них.

– Доля погибшего делится между теми, кто закончит дело, – объявил я. – Но деньги получите только после возвращения.

– Почему не сейчас? – выкрикнул кто-то сзади.

– Потому что половина из вас исчезнет в темноте.

Кто-то засмеялся. Несколько человек заговорили одновременно, доказывая, что уж они-то точно не уйдут.

– Он прав, – сказал Вьюн. – Я бы ушёл.

Смех стал громче.

– Ты и с чужими деньгами уйдёшь, – бросил мужик с ушами.

– Не уйду. Я честный вор.

– Таких не бывает.

– Потому и ценюсь дорого.

Он поднял пустой кошель и показал всем.

– За плату отвечаю я. Меня знаете. Если заказчик обманет – сначала режете меня, потом ищете его.

– А чего сначала тебя?

– Потому что меня найти проще.

Это их убедило лучше любых клятв. Люди ещё ворчали, но расходиться никто не стал. Я велел ждать и не шуметь. До усадьбы предстояло идти не сейчас: слишком рано, слишком много следов на дороге и слишком много времени для сомнений. Лучше было выступить позже, когда охрана привыкнет к ночи, а город окончательно уснёт.

Часа через два я пересчитал людей снова.

Четырнадцать.

Остальные исчезли. Кто-то ушёл по одному, кто-то парами. Один даже оставил старую шапку на ветке, будто рассчитывал, что вместо него посчитают её. Вьюн нашёл шапку, надел и с мрачным видом заявил:

– Теперь нас пятнадцать.

– Сними.

– Тогда снова четырнадцать. Это хуже.

Четырнадцать наёмных головорезов, Вьюн и я. Шестнадцать человек против двенадцати-пятнадцати охранников и велесовичей в подвале. Я рассчитывал хотя бы на двоих против каждого противника после снятия часовых. Теперь такого преимущества не было.

– Мало, – сказал я.

– Больше сегодня не будет, – ответил Вьюн. – Можно отменить.

– Нельзя.

Я затянул ткань на лице плотнее и вышел к оставшимся.

– Слушайте внимательно. В усадьбе держат двух женщин. Их не трогать. Даже руками не хватать без необходимости. Пленных не убивать, пока я не разрешу. Сначала дело, потом грабёж. Кто полезет за добычей раньше времени – останется без платы.

– А если добычу другие заберут? – спросил мужик с ушами.

– Тогда отберёшь после боя.

– У кого?

– У того, кто взял.

Он подумал и кивнул. Такой порядок ему нравился.

– Если кто-то попытается предать нас охране, – продолжил я, – убью сам.

Худой с вечной улыбкой тихо рассмеялся.

– В ткани страшнее?

– Проверь.

Он перестал смеяться, но улыбка осталась.

Седой с копьём осмотрел соседей и спросил только:

– Сколько часовых?

– Семь. Трое у главного входа, по двое у боковых.

– Собаки?

– Две. Опасна одна.

– Стены?

– Местами обгорели, но двор закрыт. Идём тремя группами. Каждая снимает своих часовых одновременно. После этого сходимся во дворе.

– А если не снимет? – спросил Вьюн.

– Тогда шум начнётся раньше.

– Хороший план.

– Другого нет.

Высокий с топором проверил лезвие большим пальцем. Мужик с ушами снова пересчитал людей, на этот раз явно прикидывая будущие доли. Тот, что притворялся пьяным, перестал шататься и затянул пояс. Трусливый с двумя ножами шептал себе под нос, но уходить не собирался.

Я посмотрел на них и окончательно понял, с кем иду.

Это не был отряд. У них не было общего строя, общего долга и даже общей причины вернуться. Их удерживали только деньги, жадность и слово Вьюна. В бою этого могло не хватить.

Но мать и сестра ждали в подвале, а до утра их могли уже увезти.

– Выступаем, – сказал я.

До усадьбы шли растянувшись. Я не позволил сбиваться в кучу: двое впереди, остальные с промежутками, будто люди возвращаются из разных мест и случайно выбрали одну дорогу. Вьюн несколько раз исчезал в темноте и снова появлялся рядом, каждый раз с другой стороны. Остальные старались делать так же, но быстро выяснилось, что умение красть кошель не всегда означает умение двигаться бесшумно по мерзлой земле.

Леший ждал нас в овраге неподалёку от усадьбы. Я заметил его только потому, что он сам высунул из кустов руку и поманил пальцем.

– Все пришли? – спросил он шёпотом.

– Кто не сбежал.

Леший пересчитал людей, загибая пальцы, потом сбился, начал заново и на середине бросил.

– Много плохих лиц.

– Хороших не нашлось.

– Хорошие ночью дома сидят.

Он коротко объяснил, где что изменилось. Молодую собаку перевели ближе к главному входу, один из часовых ушёл внутрь, зато появился новый у боковой калитки. Значит, схема оставалась почти прежней: трое впереди, по двое с боков. Семь человек, которых требовалось убрать одновременно и без шума.

Я разделил людей на три группы. Вьюну дал левый вход и четверых. Седому с копьём – правый и ещё четверых. Главный оставил себе: там было трое часовых, собака и самый короткий путь к дому. Со мной пошли Леший, высокий с топором, мужик с изрезанными ушами и двое самых тихих из оставшихся.

– Топор не трогай, пока не начнётся драка, – приказал я высокому.

– А чем?

Я протянул ему нож.

Он взял двумя пальцами и посмотрел так, словно я дал ему иглу.

– Маленький.

– Зато не звенит.

– Топор тоже не звенит, если попасть сразу.

– Если не попадёшь, услышит весь двор.

Высокий пожал плечами и убрал нож за пояс.

– Тогда попаду.

Я всё же оставил ему топор, но велел идти последним.

Перед тем как разойтись, ещё раз повторил:

– Снимаем часовых и ждём. Никто не лезет дальше, пока не увидит мой знак. Если одна группа поднимет шум, остальные не бегут сразу во двор. Сначала заканчивают своё.

Мужик с ушами тихо фыркнул:

– А если тебя там уже зарежут?

– Тогда Вьюн решит.

– Почему он?

– Потому что знает, за что вам платят.

Вьюн поднял ладонь.

– Я против.

– Поздно.

Он выругался и повёл своих в темноту.

Мы обошли усадьбу по низине. Сгоревший дом возвышался над двором чёрным остовом, но рядом с ним стояла уцелевшая пристройка, крытая новой тесовой кровлей. Из щелей пробивался тусклый свет. У ворот прохаживался один часовой, двое грелись у жаровни. Собака лежала под навесом, положив морду на лапы.

Леший опустился на четвереньки, набрал в ладонь земли и подбросил. Ветер шёл от двора к нам.

– Учует поздно, – прошептал он. – Но учует.

Я показал на часового у ворот, потом на двоих у огня. Первого взял на себя. Мужик с ушами и один из тихих – сидящего слева. Второй тихий с высоким – правого. Леший должен был подойти к собаке, насколько получится, и отвлечь её, если проснётся раньше времени.

Он ткнул себя пальцем в грудь и беззвучно изобразил обиженного.

– Да, ты, – прошептал я. – Кто ещё умеет выглядеть как человек, которого можно не замечать?

Леший довольно расплылся в улыбке и исчез под стеной.

Мы ждали, пока облако закроет луну. Потом двинулись.

Часовой у ворот повернулся спиной, чтобы плюнуть в снег. Я оказался рядом прежде, чем он выпрямился. Ладонь легла на рот, нож вошёл под рёбра снизу вверх. Он дёрнулся всем телом, ударил пяткой по створке, но звук вышел глухим. Я удержал его и медленно опустил на землю.

Метка под одеждой потяжелела, приняв смерть целиком.

У жаровни всё закончилось почти одновременно. Мужик с ушами прижал своего к стене и резанул по горлу. Кровь хлынула на рукав, но часовой только захрипел. Второй успел заметить движение и повернуть голову. Высокий зажал ему рот одной рукой, другой дважды ударил ножом в шею, после чего с явным раздражением сунул клинок мне обратно.

– Топором было бы быстрее.

Смерти рядом отозвались в метке двумя короткими холодными толчками. Не так, как смерть от моей руки: лишь малая часть каждой втянулась внутрь и осела под сердцем.

Собака подняла голову.

Леший уже сидел перед ней на корточках и протягивал кусок сала. Где он его взял, я не знал. Собака втянула воздух, тихо зарычала, но не лаяла. Леший покачал перед ней салом, подполз ближе и вдруг резко схватил за морду. Нож мелькнул один раз. Собака задёргалась на цепи, когти заскребли по мёрзлой земле. Он держал её, пока тело не обмякло.

Слева дважды мигнул заслонённый огонёк. Вьюн справился.

Справа знак появился чуть позже.

Семь часовых были мертвы.

Мы вошли во двор.

Первые несколько мгновений казалось, что всё получилось. Никто не кричал, двери оставались закрыты, в окнах не двигались тени. Люди Вьюна стекались к дому, пригибаясь и озираясь. Один уже потянулся к поясу убитого, но я ударил его по руке.

– Потом.

Он оскалился, однако отступил.

И тогда старая собака под навесом проснулась.

Леший предупреждал, что она почти не встаёт. Почти оказалось недостаточно. Собака подняла седую голову, увидела нас и залаяла – сипло, надрывно, но достаточно громко.

В доме сразу загрохотало. Кто-то опрокинул лавку, хлопнула дверь, раздался крик:

– Тревога!

– К стене! – приказал я.

Не все послушались. Половина людей бросилась к дверям, надеясь ворваться раньше, чем охрана соберётся. Дверь распахнулась им навстречу. Первый вышедший ударил копьём и пробил одному из нападавших живот. Тот ещё сделал шаг, посмотрел вниз на древко и завыл.