Текст книги "Чужое лицо (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

Нет.

Не годится.

Другой – широкомордый, злой, ленивый. Дважды пытался схалтурить, один раз огрызнулся Рябому и сразу пожалел. Почти подарок. Почти готовая плата.

Потом я увидел, как он отдал половину своей каши мальчишке-возчику. Не красиво, не с добротой на лице. Просто буркнул: “Жри, а то ветром унесёт”, – и ушёл.

Тоже нет.

Третий молчал весь день, смотрел исподлобья, двигался как человек, который давно привык бить первым. Очень хороший кандидат. Почти радость.

Рябой, заметив мой взгляд, сказал:

– Этого не трогай.

– Почему?

– Ночью у раненого сидел. Тот в горячке орал. Этот сидел и воду давал. Боится, что никто за ним так не посидит.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Да чтоб вас всех.

Даже бывшие бандиты оказались не чистой мразью, а людьми. Плохими, грязными, с ножами в прошлом, с долгами, страхами, мелкой жадностью, внезапной жалостью, больными зубами и надеждой на весну.

Как из такого выбирать корм?

Очень неудобный вопрос.

Леонтий весь день был рядом.

Не говорил.

Это было совсем нечестно.

Когда он спорил, можно было злиться. Когда молчал, приходилось слышать себя.

К полудню я ненавидел весь двор.

Не потому что они были плохие. Потому что недостаточно плохие.

Очень редкая претензия к людям.

Берест прошёл мимо, остановился, посмотрел на щиты, на ремни, на Малого, который всё ещё дышал обидой.

– Ночь была длинная? – спросил он.

– У всех ночи одинаковой длины.

– Не у всех одинаковые следы под глазами.

– Проверял людей.

– Нашёл?

Я чуть не ответил: “Не того”.

– Не всех.

Берест посмотрел дольше.

– Проверяй быстрее.

И ушёл.

Я проводил его взглядом.

Берест не был дураком. Очень неудобное качество у начальника. Он не знал, но видел, что что-то не так. Если бы я сейчас пошёл к нему и сказал: “Сотник, мне нужно тайно вытащить мать и сестру княжича из подвала за городом, а перед этим скормить одного человека лешему, чтобы допросить голову боярина”, – разговор вышел бы насыщенным.

Коротким, наверное.

Но насыщенным.

Вьюн поймал меня у колодца вечером.

– Ты сегодня всех глазами меряешь, – сказал он.

– Тебя тоже.

– Я мелкий. Мяса мало.

Я медленно повернулся к нему.

Он тут же сделал вид, что смотрит на ведро.

– Просто слово выскочило. Бывает у языка болезнь. Его надо бить, но он увертливый.

– Вьюн.

– Молчу.

– Молчи хорошо.

– Хорошо молчать – дорого.

– Бесплатно полезнее.

Он кивнул.

– Значит, дело плохое.

– Ты не слышал.

– Я вообще глухой, когда надо. Слепой тоже. А за плату могу быть покойником.

– Пока живи.

– Как скажешь, десятник.

Он ушёл.

Не оглянулся.

Именно поэтому потом я пойду к нему. Не к Бересту. Не к боярам. Не к материным “людям рода”, которых я ещё не видел и уже не доверял. К Вьюну, который знал городское дно и умел молчать не от чести, а от выгоды. Честь часто шумит. Выгода умеет закрывать рот.

Но это потом.

Сначала – голова.

И плата.

К ночи я не нашёл никого.

Совсем никого.

Глава 26 Вот кто

Легко говорить: мир полон подонков. Сложнее выбрать одного за ворот, привести к Лешему и не спросить потом, куда делся крик.

Ночью я вынес голову к старой бане за двором.

Баня давно не топилась. Доски почернели, дверь висела криво, внутри пахло плесенью, старой золой и мокрым деревом. Хорошее место для разговора с головой. Живые туда без причины не ходили. Мёртвые, надеюсь, тоже не жаловались.

Леший ждал на крыше.

Не рядом. Не у двери.

На крыше.

Сидел на корточках, как ворона, только хуже. Шапка с еловыми ветками торчала в темноте, борода свисала почти до колен. Он смотрел на меня сверху и щёлкал зубами.

– Пустой Нечай пришёл, – сказал он.

– Я обещал на днях.

Леший спрыгнул.

Приземлился в снег почти без звука. Потом вдруг схватил мешок с головой, прижал к носу и зашипел.

– Дурак.

– Осторожно.

– Дурак с головой. Ещё хуже.

– Что?

Он сунул мешок мне обратно.

– Голова киснет.

– Мороз.

– Мороз мясо держит. Имя не держит. Страх вытек. Последний сон в зубах застрял. До утра будет пустая миска с волосами.

– Ты сказал, можешь спросить.

– Мог.

– И можешь сейчас.

– Пустой Леший не может. Ведьмы Лешего жевали. Пауки Лешего растаскали. Леший себя по щелям собирал. Внутри ветер. Ветер голову поднимет? Поднимет. Голова скажет “ууу”. Нечаю надо “ууу”?

Я сжал зубы.

– Почему сразу не сказал?

Леший захихикал.

– Нечай слушал? Нечай торговался. Нечай “подумаю”. Нечай день людей нюхал, а нюхать не умеет. Теперь голова тухнет, Леший пустой, мать далеко, девка плачет. Весело.

Я шагнул к нему.

Он не отступил.

– Не играй со мной.

– Леший не играет. Леший скачет. Игры у детей.

Леонтий появился у стены бани.

Я даже не услышал, как он пришёл. Призраки вообще плохо воспитаны.

– Есть другой способ? – спросил он.

Леший повернулся к нему.

– Покойник хочет помочь?

– Я спросил.

– Есть. Дать Лешему живого. Леший станет полный. Голова рот откроет.

– Без этого?

– Можно дождаться, пока Бог сам скажет, – сказал Леший. – Покойник любит ждать.

Леонтий промолчал.

Я сказал:

– Я могу дать силу из метки.

Леший отшатнулся так резко, что ударился спиной о стену бани. Доски хрустнули.

– Нет!

– Даже не подумал.

– Подумал! Считальщик грудью блеснул! Нет! Нет-нет-нет!

Он зажал уши ладонями, затряс головой.

– Это Числобогово. Смерть в знак легла – не Нечаева. Богова каша. Леший в чужую миску не лезет. У Лешего с богами и так зубы на зубы. Один глаз моргнёт – Леший корнем станет. Второй моргнёт – грибом. Не полезу.

– Боишься?

Он сразу перестал трястись.

Посмотрел прямо.

– Да.

Коротко.

Без кривлянья.

Потом снова оскалился.

– Умный боится. Дурак лезет. Нечай лезет часто.

Я опустил руку на мешок.

Голова Доброгоста лежала тихо.

Слишком тихо.

– Значит, человек, – сказал я.

– Значит, человек.

– Я не нашёл.

– Леший найдёт.

– Нет.

– Улица сама приносит. Кто ночью криво свернул, того боги толкнули. Боги толкнули – значит, можно. Леший возьмёт. Нечай отвернётся. Всё.

– Нет.

Леший наклонился.

– Мать ждёт.

– Я сказал нет.

– Девка ждёт.

– Нет.

– Голова киснет.

– Я знаю.

– Тогда кого?

Я посмотрел на тёмный город.

Ночью Меров казался честнее. Днём он торговал, кричал, пах хлебом, навозом, дымом и потом. Ночью показывал зубы. За заборами спали нормальные люди. Ненормальные шли по делам. Воры, стража, пьяные, любовники, соглядатаи, велесовичи.

Велесовичи.

Мысль пришла не красиво. Не как озарение. Просто в голове щёлкнуло: вот.

Они были здесь не горожанами. Не случайными. Не бедными дураками, которых жизнь согнула. Они пришли с Борятой и встали за ним как чужие зубы во рту города. Уже брали доли, лезли в склады, смотрели на людей как на будущую собственность. Сегодня они вроде союзники власти. Завтра их придётся резать. Или они нас.

Я сказал:

– Велесовичи.

Леший моргнул.

Потом засмеялся.

Тихо, сипло.

– Велесовы псы? Бородатому богу мясо отдать? Хе. Пусть Велес сам своих за хвост держит. Не держит – Леший возьмёт.

– Они враги.

– Все враги, если правильно смотреть.

– Эти – точно.

Леонтий сказал:

– Сегодня они не нападали.

– Сегодня нет.

– Ты идёшь убивать не защищаясь.

– Я иду за теми, с кем мы всё равно будем драться.

– Это не одно и то же.

– Для мёртвого, может, нет. Для живого иногда да.

Леонтий посмотрел на меня так, будто я опять сказал что-то, что потом вернётся.

Наверное, вернётся.

У меня уже очередь из таких слов.

Леший потёр руки.

– Леший сейчас не бой.

– Знаю.

– Леший сейчас пустой мешок. Ветер есть, костей мало. Если велесов пёс зубы покажет – Нечай сам.

– На тебя и не рассчитывал.

– Врёт. Все на Лешего рассчитывают. Потом говорят: дед виноват.

– Сиди здесь.

– Леший не сидит.

– Тогда прыгай здесь. Мне всё равно.

Он показал зубы.

– Живой нужен.

– Будет.

– Не проткнутый насквозь.

– Постараюсь.

– Не с разбитой башкой. Голова у живого тоже нужна. Хотя меньше, чем у этого.

– Дед.

– Что?

– Заткнись.

Он радостно закивал.

– Нечай злой. Значит, пойдёт.

Я пошёл.

Леонтий двинулся рядом.

– Я не помогу, – сказал он.

– Я ещё не просил.

– Попросишь.

Он знал меня слишком хорошо.

Это начинало раздражать.

Велесовичей я нашёл у северного торга.

Не сразу. Пришлось пройти две улицы, постоять у навеса, где ночью меняли вещи без вопросов, потом свернуть к двору с резной звериной мордой над воротами. У таких мест всегда есть запах: мёд, мокрый мех, железо, чужие деньги и желание ударить первым.

Их было трое.

Велесовичи любили ходить тройками. Один – слишком мало для гордости. Пятеро – уже отряд. Трое – ровно столько, чтобы люди уступали дорогу и не спрашивали зачем.

Первый высокий, рыжебородый, с мечом у бедра. Второй шире, ниже, с тяжёлыми плечами и руками мясника. Третий моложе, в тёмной шапке, двигался мягко, почти лениво. Плохой знак. Так двигаются не слабые, а те, кто не хочет заранее показывать, где у него сила.

Все трое были не пьяные.

Очень невежливо с их стороны.

Я держался позади.

Капюшон низко, шарф выше носа. Лицо прятать я уже умел. Скоро, наверное, смогу преподавать: “Как быть княжичем и не попасться с головой боярина, колдуном и намерением добыть человека для обряда”. Курс короткий, практический, выпускники редко доживают.

Велесовичи шли от торга к старым складам.

Смеялись тихо.

Один сказал что-то про Боряту. Второй ответил, что город ещё “не прожёван”. Третий хмыкнул.

Хорошо.

Спасибо.

Не то чтобы эта фраза делала их кормом. Но совести стало чуть удобнее стоять.

Они свернули в узкий проход между двумя заборами. Подворотня была мерзкая: снег, замёрзшая лужа, навес, старые доски у стены, тень от сарая. Идеальное место для убийства. То есть место, после которого любой нормальный человек должен сделать выводы о своей жизни и больше туда не ходить.

Я ускорился.

Первого убил сзади.

Не честно.

Зато быстро.

Левая рука на рот, нож под ребро вверх, туда, где кольчуга под кафтаном расходилась у бока. Он дёрнулся, ударил локтем назад, но я уже толкнул его вперёд на широкого.

Метка под рубахой приняла смерть.

Тихо.

Без радости.

Рыжий не стал ловить товарища. Хороший боец. Он оттолкнул падающее тело, выдернул меч и шагнул боком, закрывая проход. Молодой уже уходил вправо, вытаскивая короткий топор и нож.

Не испугались.

Не заорали.

Не спросили “кто здесь”.

Просто начали меня убивать.

Очень профессионально.

И очень неприятно.

– Кто? – коротко спросил рыжий.

– Поздно, – сказал я.

Он ударил.

Не широко. Не красиво. В руку, чтобы выбить меч. Молодой одновременно пошёл ниже, к бедру. Я отступил, отбил первый удар, но второй прошёл почти по ноге. Топор распорол ткань, холод сразу коснулся кожи.

Двое в тесной подворотне.

Один давит сверху и сбоку. Второй режет низом и держит нож для живота.

Я отступил ещё.

Сапог скользнул по замёрзшей луже.

Рыжий увидел.

Улыбнулся.

Вот тогда я понял, что сейчас будет плохо.

Он ударил не туда, куда смотрел. Меч пошёл по руке, будто снова хотел выбить, но в последний миг довернул к шее. Я поднял клинок, поймал удар, и молодой тут же вошёл под меня. Нож скользнул под рёбра.

Боль ударила белым.

Горячим.

Коротким.

Я попытался вдохнуть и не смог.

Мир качнулся.

Леонтий! – хотел крикнуть я.

Не успел.

Метка рванула.

Не далеко.

На несколько ударов сердца.

Подворотня хрустнула, как лёд под ногой.

И снова рыжий передо мной.

Снова молодой смещается вправо.

Снова лужа ждёт.

Теперь я знал.

Удар по руке – ложь.

Доворот к шее.

Молодой – под рёбра.

Лужа – предатель.

Как приятно, когда предательство можно использовать повторно.

Я не отступил на лёд.

Шагнул вперёд.

Под рыжего.

Его меч пошёл к моей шее, но я уже был ближе, чем он рассчитывал. Удар потерял силу, скользнул по плечу. Больно, но не смертельно. Я врезался в него корпусом, прижал к забору и ударил ножом ниже ремня, под кольчугу.

Рыжий выдохнул.

Молодой уже бил.

Но я знал.

Топор снизу. Нож к рёбрам.

Я бросил нож, поймал его руку с топором своим предплечьем – больно, скользко, но успел – и ударил его лбом в переносицу.

Очень плохой приём.

Больно обоим.

Зато он моргнул.

Этого хватило.

Я коленом врезал ему в живот, рукоятью меча – по виску. Он качнулся, но не упал. Крепкий. Я ударил ещё раз. И ещё.

На третьем он рухнул в снег.

Живой.

Оглушённый.

Рыжий пытался подняться, зажимая живот.

Я не дал.

Ударил мечом сверху, коротко, в шею между шапкой и воротом. Он дёрнулся и затих.

Метка взяла вторую смерть.

Тоже тихо.

Тоже тяжело.

Будто под рубаху положили тёплый камень и сказали: носи, сам хотел.

Я стоял в подворотне, дышал ртом и слушал, как где-то рядом капает кровь.

Первый лежал у входа.

Рыжий у забора.

Молодой – у моих ног.

Живой.

Нужный.

Леонтий стоял у стены.

– Ты победил, – сказал он.

– Не благодаря тебе.

– Да.

– Гордишься?

– Нет.

– Я тоже.

Он посмотрел на оглушённого.

– Ещё можно остановиться.

– И что? – спросил я. – Вернуть его друзьям? Извиниться? Сказать, что случайно подкрался с ножом?

– Можно не отдавать его.

– Тогда голова сгниёт.

– Да.

– Мать останется там.

– Возможно.

– Ты очень любишь это слово.

Леонтий закрыл глаза.

– Я люблю человека. Даже когда не хочу.

– Завидую.

– Нет.

– И правильно.

Из темноты вышел Леший.

На этот раз именно вышел.

Без прыжка, без воя. Тихо. Слишком тихо. Глаза у него блестели, нос тянул воздух. Он посмотрел на убитых, потом на оглушённого молодого.

– Этот?

– Этот.

Леший присел рядом.

Понюхал.

Молодой застонал.

Леший оскалился.

– Велесов щенок. Горький. Сильный. Годится.

– Не рассказывай.

– Нечай не спрашивает.

– Вот и молчи.

Леший схватил молодого за ворот и потащил в темноту.

Тот начал приходить в себя. Дёрнулся. Захрипел. Попытался упереться ногами в снег.

Я сделал шаг.

Леший остановился.

Не обернулся.

– Не смотреть.

– Я не—

– Не смотреть, – повторил он другим голосом.

Без кривлянья.

Я остановился.

Леший потащил велесовича дальше.

Тьма за сараем приняла их обоих.

Пару мгновений было слышно, как тело волочится по снегу.

Потом ничего.

Я остался с двумя трупами и Леонтием.

Очень достойная компания.

Надо было спрятать тела.

Леонтий не помог.

Не из вредности. Из принципа. Он стоял у забора, бледный и неподвижный, и смотрел так, что мне хотелось бросить всё, лечь рядом с рыжим и притвориться третьим трупом. Может, тогда вопросов стало бы меньше.

Я сам перетащил первого за штабель досок.

Потом рыжего.

Он оказался тяжёлым.

Мёртвые вообще всегда тяжелее, чем должны. При жизни человек носит себя сам. После смерти всё приходится тащить другим. Очень характерно.

Кровь засыпал снегом.

Следы затёр сапогом.

Получилось плохо, но до утра сойдёт. А утром, если повезёт, кто-нибудь решит, что велесовичи напились, подрались и ушли умирать в плохое место. Если не повезёт, начнут искать убийцу.

У меня вообще многое держалось на “если повезёт”.

Надёжная основа для княжеской политики.

Леший вернулся через полчаса.

Я услышал его раньше, чем увидел.

Он напевал.

Тихо, себе под нос. Не песню. Что-то вроде детского дразнения, только слова были не слова, а щелчки, шипение и короткое “хрясь-хрясь”.

Потом он вышел на свет.

И стал больше.

Не чудом. Не так, чтобы из старика вырос богатырь. Нет. Просто плечи расправились, шуба уже не висела мешком, лицо налилось, глаза стали ярче. Он будто подобрал обратно часть себя, потерянную в горнице Доброгоста. Даже шёл ровнее.

На полвершка выше, не меньше.

Очень хотелось спросить.

Я не спросил.

Договор, чтоб его.

Леший это заметил и обрадовался.

– Нечай не спрашивает, – сказал он.

– Не спрашивает.

– Умный Нечай. Тяжёлый был щенок. Добрый.

– Дед.

– Молчу.

Он провёл языком по зубам.

На бороде у него темнело пятно.

Я отвернулся.

Леонтий тихо произнёс:

– Господи, помилуй его.

Я не понял, кого “его”.

Велесовича.

Лешего.

Меня.

Всех сразу.

Скорее всего, всех. У Бога, если он слушал, работы сегодня было много.

Мы вернулись к старой бане.

Голову Доброгоста я принёс из тайника. Она стала хуже за день. Мороз держал мясо, но не достоинство. Кожа посерела, губы сжались, глаза под веками будто провалились глубже. Боярская важность ушла. Осталась вещь, с которой собирались сделать ещё одну мерзость.

Леший взял мешок, сунул внутрь нос, поморщился.

– Ещё успеем.

– Точно?

– Точно у богов. У Лешего – пока.

Он пнул дверь бани.

– Внутрь.

В бане было темно и сыро. Пол хрустел старой грязью. На полках лежала пыль. В углу висела паутина, и после вчерашнего я относился к ней с осторожным уважением. Вдруг родственник.

Леший приказал:

– Покойник у двери. Не молиться громко.

Леонтий сказал:

– Молитва не шум.

– Для головы шум. Для Лешего тоже. У попа слова колючие.

– Я буду молчать.

– Хороший покойник. Почти полезный.

Леонтий сжал губы.

Я бы на его месте тоже.

Леший вытащил из-за пазухи мешочки.

Много мешочков.

Казалось, в его рваной шубе живёт отдельная лавка мерзостей. Соль. Зола. Земля. Сухие корешки. Птичья лапка. Кусок чёрной нити. Обломок кости. Что-то завёрнутое в бересту и перевязанное волосом. Он раскладывал всё быстро, но не аккуратно. Скорее как зверь, который знает, где должна лежать каждая косточка, но презирает человеческий порядок.

На полу появился кривой круг.

Не ровный.

Живой.

Соль, зола, земля. В трёх местах он плюнул. В одном – капнул себе кровь из пальца. Потом поставил голову Доброгоста в круг лицом ко мне.

– Один вопрос, – сказал Леший.

– Знаю.

– Не “а мать там с девкой?” Не “а кто сторожит?” Не “а дорога где?” Один. Голова – не баба на рынке. Второй раз рот не откроет.

– Вопрос: где держат мою мать?

Леший прищурился.

– Мать. Не девку.

– Если вместе, скажет.

– Если не вместе?

Я молчал.

Вот это была плохая мысль.

Радмила могла быть не там.

Мать отдельно. Девочка отдельно. Кровь отдельно. Ведьмы, бояре, велесовичи – у всех свои мерзкие хозяйственные привычки.

– Можно спросить: где держат княгиню и девочку её крови? – сказал я.

Леший поморщился.

– Длинно. Голова запутается. Мёртвые любят коротко. Живые любят долго, потому живые и врут.

– Тогда: где держат мать Святослава?

– Святославово имя у головы держится. Хорошо.

Леонтий тихо сказал:

– А Радмила?

Я закрыл глаза.

Один вопрос.

Одна голова.

Одна ночь.

Одна мерзкая плата уже внесена.

Всё по одному.

– Мать, – сказал я. – Если Радмила с ней, найдём обеих. Если нет – потом.

Леонтий не ответил.

Леший довольно щёлкнул зубами.

– Княжич выбрал. Слышали?

В бане что-то скребнуло.

Я не хотел знать.

Леший достал свечу.

Серая, тонкая, пахла жиром и сладкой гнилью. Он зажёг её от уголька, который хранил в маленькой костяной коробочке. Потом капнул воском на губы Доброгоста.

Губы чуть разошлись.

Я понял, что не привыкну.

Никогда.

К ведьмам – может быть. К мёртвым телам Леонтия – почти. К тараканам – нет, но хотя бы надеюсь больше не встречать. А вот к голове, которая готовится говорить, привыкнуть нельзя. Если привыкнешь – значит, внутри что-то очень нужное уже сгнило.

Леший начал бормотать.

Не заклинание из сказки.

Не красивые слова.

Он ругался с полом, спорил с золой, подвывал соли, щёлкал языком, шептал в ухо голове, потом вдруг ударил себя ладонью по груди и закашлялся. Изо рта у него пошёл пар, хотя в бане было холодно.

– Имя, имя, имя, – шипел он. – Не в землю. Не в червя. Назад. На зубы. На язык. Князь зовёт. Лес держит. Леший пинает. Вставай, боярская гниль.

Глаза Доброгоста открылись.

Я не отступил.

Очень собой горжусь.

Хотя хотелось.

Глаза были мутные, но смотрели. Не как живые. Хуже. Живой человек смотрит из себя. Мёртвая голова смотрит из дыры, куда ты сам зачем-то заглянул.

Леший схватил голову за волосы.

– Доброгост, – прошипел он. – Один страх. Один долг. Один ответ. Где держат мать Святослава?

Голова молчала.

Леший дёрнул её за волосы.

– Где?

Губы дрогнули.

Сначала вышел только сухой хрип.

Потом слово.

– Се... вер...

Я наклонился.

Леший тут же ударил меня по колену.

Больно.

– Молчи! Второй рот не суй!

Я сжал зубы.

Голова продолжила.

– Три... часа...

Хрип.

Пауза.

Свеча затрещала.

– От... города...

Леший застыл.

Даже не дышал.

Доброгост говорил медленно, будто каждое слово протаскивали крючком из гнилой глубины.

– Усадьба... старая... сгорела... давно...

Губы треснули.

Из уголка рта потекла чёрная жидкость.

– Подвал... под... чёрной печью...

Я вцепился пальцами в край лавки.

– Девка... – вдруг прохрипела голова.

Леший рванулся, будто хотел зажать ей рот, но остановился.

Это был ещё ответ.

Не вопрос.

– Там... же...

Свеча погасла.

Не затухла.

Не догорела.

Просто щёлкнула и умерла.

Голова закрыла глаза.

Леший сразу перевернул её лицом вниз, посыпал солью, плюнул на затылок, стукнул костяшками по полу.

– Всё.

Я стоял и слышал только своё дыхание.

Три часа на север от города.

Старая сгоревшая усадьба.

Подвал под чёрной печью.

Мать там.

Радмила там же.

Живые.

Пока.

Леонтий тихо произнёс:

– Господи...

Леший поднял голову.

– Не кричи. Голова устала.

– Она уже не слышит, – сказал я.

– Она нет. А кто под полом – тот любит слушать.

Я посмотрел на него.

Он стал почти прежним. Кривой, грязный, жёлтоглазый, довольный и страшный. Плата подействовала. Голова ответила. У меня появилась дорога.

Не спасение.

Дорога.

– Три часа, – сказал я.

– Если ноги живые, – сказал Леший. – Если снег добрый. Если стража глупая. Если Нечай не думает долго.

– Я не пойду один.

– Умный Нечай.

– К своим не пойду.

Леший оскалился.

– Ещё умнее. Свои любят знать. Потом свои любят говорить, что не говорили.

Я поднял мешок.

Голова Доброгоста больше была не нужна. Но выбросить её у бани – плохая мысль. В моей жизни вообще головы часто оказывались полезнее живых людей. Неприятная закономерность.

– Убери её, – сказал я.

– Съесть?

– Нет.

– Закопать?

– Да.

– Скучный Нечай.

– Живой Нечай.

– Пока.

Леший завернул голову обратно, почти бережно.

– Нечай теперь куда?

Я подумал о Бересте.

О Рыси.

О Боряте.

О боярах, которые вроде бы недовольны, но каждый может оказаться Доброгостом, только с другим лицом.

О своих десяти, которых нельзя тащить ночью к сгоревшей усадьбе без объяснений.

О Вьюне.

Его улыбке.

Его дне города.

Его умении молчать, когда молчание выгоднее жизни.

– К Вьюну, – сказал я.

Леший захихикал.

– Маленький вор знает грязные норы.

– Знает.

– Нечай пойдёт к тем, кого город не считает людьми.

– Да.

Леонтий посмотрел на меня.

– Ты опять выбираешь грязь.

– Нет, – сказал я. – Теперь я выбираю тех, кто в грязи умеет ходить.

За дверью бани серело.

Рассвет.

Ещё один.

Я не спал вторую ночь подряд. В старом мире после такого человек пил кофе, ругался и обещал лечь пораньше. Здесь человек шёл нанимать отребье, чтобы вытащить мать и сестру из подвала сгоревшей усадьбы в трёх часах на север от города.

Прогресс, мать его.

Я вышел из бани.

Холод ударил в лицо.

Город просыпался.

А у меня наконец было место, куда идти.