Текст книги "Чужое лицо (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

– Достаточно, чтобы стать умнее.

– Не заметно.

Он посмотрел на Лешего, который стоял в стороне и ковырял палкой снег.

– Кто он тебе?

– Грязный дед.

– Это я вижу.

– Тогда зачем спрашиваешь?

Берест не улыбнулся.

– Он сказал то, что спасло отряд.

– Значит, грязный, но полезный.

– У тебя все полезные люди случайно оказываются рядом.

– В такие времена бесполезные долго не ходят.

Он задержал взгляд на мне ещё на миг. Не как после сулицы. Не как на колдуна. Скорее как на человека, возле которого слишком часто скапливаются неприятные совпадения.

Потом ушёл к десятникам.

Вот и хорошо.

Пусть думает про Лешего. Про грязного деда. Про лес, камень и всякую старую дрянь. Мне лишнее внимание было ни к чему. Внимание начальства вообще редко бывает полезным. Даже когда начальство хорошее. Особенно когда хорошее: плохое хотя бы понятно, чего хочет.

На обратной дороге люди смотрели иначе.

Не все. Не открыто. Кто-то решил, что нас спас грязный старик, которому лес нашептал про засаду. Кто-то считал, что Берест просто оказался осторожен. Кто-то вообще ничего не понял и поэтому был счастливее остальных.

Но те, кто был рядом, запомнили детали.

Я упал.

Сказал одно слово.

Леший пошёл к сотнику.

Через час мы резали тех, кто должен был резать нас.

Малой всё время трогал щит в том месте, куда в другой мере вошёл дротик. Гридя пару раз щупал шею, сам не понимая зачем. Вьюн молчал так старательно, что становилось ясно: внутри у него целая ярмарка вопросов, и все торговцы орут одновременно.

А когда на дороге кто-то не понимал, что делать, взгляд опять шёл ко мне.

Я каждый раз переводил его к Косарю.

Не всегда помогало.

Вечером, уже в Мерове, Косарь позвал меня за сарай.

– Ты тянешь людей к себе, – сказал он без вступления.

У Косаря вообще была хорошая привычка: не мазать мёдом то, что собирается сунуть тебе под рёбра.

– Я не зову.

– Знаю. От этого хуже. Если бы звал, я бы дал по зубам, и всем стало бы легче. А так ты спасаешь им шкуры. Люди любят тех, возле кого выживают.

– Десятник ты.

– Пока они помнят.

Он стоял близко, руки на поясе. Злился, но не как завистник. Не из-за похвалы. Косарь боялся за ряд. И правильно боялся. В строю любовь к неправильному человеку может убить быстрее стрелы.

– В бою человек должен слушать один голос, – сказал он. – Если половина ждёт моего приказа, а половина твоего взгляда, ряд ломается. Даже если ты правее меня.

– Я не собираюсь тебя подсиживать.

– Верю.

Это было неожиданно.

Косарь усмехнулся уголком рта.

– Думаешь, я дурной? Если бы собирался, делал бы иначе. Ты наоборот всё время толкаешь их ко мне. Только толкаешь уже руками, которые они считают сильнее моих.

Я помолчал.

– Тогда добейся у Береста нового десятка.

Он прищурился.

– Вот как?

– Зелёных. Пленных. Беглых. Тех, кого не жалко испортить. Ты перестанешь держать рядом человека, который мешает твоему голосу. Я перестану путать твой ряд.

– Хочешь стать десятником?

– Нет.

– Врёшь.

– Не так, как ты думаешь.

Я посмотрел туда, где у казармы Гридя возился с ремнём щита. Живой. Вьюн стоял рядом и что-то объяснял ему руками. Наверное, как отличить честного вора от нечестного, чтобы кобыла не попала в дурную компанию. Малой смеялся. Рябой сидел на бревне и правил нож.

– Десяток – это свои, – сказал я. – Я не хочу новых своих.

Косарь долго молчал.

Потом кивнул.

– Вот теперь не врёшь.

– Но они всё равно будут. С тобой или без тебя. С Берестом или без. Люди уже смотрят. Лучше дать им место, где это не сломает твой ряд.

Косарь отвернулся.

– Поговорю с сотником.

– Он откажет.

– Значит, поговорю так, чтобы отказал не сразу.

Он ушёл.

Я остался у сарая один.

Не совсем один.

Леший сидел на крыше низкой пристройки и болтал ногами. Как он туда залез, я не видел. Впрочем, если начать удивляться каждому способу передвижения Лешего, времени на нормальную жизнь не останется. Хотя нормальная жизнь у меня и так давно закончилась.

– Не закрыт долг, – сказал он.

– Ты уже говорил.

– Нечай хитрый. Хочет чужим спасением свой счёт закрыть.

– Ты предупредил Береста. Если бы не ты, мы бы пошли в проход.

– Если бы не Нечай, леший бы не почуял.

– Значит, вместе спасли.

– Вместе не считается.

– У тебя правила как у пьяного торгаша.

Леший спрыгнул вниз. Приземлился тяжело, но не поморщился.

– Леший спасёт Нечая, когда смерть возьмёт Нечая за горло. Сегодня Нечай сам взял смерть за хвост, протащил назад и кинул лешему под ноги. Это не долг. Это дурь.

– Полезная дурь.

– Дурь всегда полезная, пока не съела.

Он ушёл, не попрощавшись.

Леонтий появился рядом позже.

– Ты едва не умер, – сказал он.

– Зато Гридя нет.

– И теперь решил, что цена оправдана.

Я приложил ладонь к груди.

Метка была почти пустая.

Не совсем. Где-то на дне ещё оставалось тепло от чужих смертей. Но после почти часового отката знак выгорел. Не болел даже. Пустота была хуже боли. Как яма под рёбрами, куда входит холод.

Если бы засада оказалась дальше на два удара сердца, я бы не дотянул.

Если бы Гридя умер раньше.

Если бы нужно было вернуть не час, а больше.

Я бы лёг рядом с ним.

И всё равно мог не спасти.

– Сегодня Гридя умер, – сказал я. – Не здесь. Не для них. Но я видел. Стрела в шею. Он даже не понял. Просто сел на снег и посмотрел на меня так, будто я могу приказать смерти подождать.

Леонтий молчал.

– Если мера пустая, он умрёт, – продолжил я. – Вьюн умрёт. Косарь получит стрелу в лицо. Малой не успеет поднять щит. Кто-нибудь обязательно упадёт, а я буду стоять рядом и знать, что не могу купить даже одного лишнего мига.

– А если мера полная?

– Тогда есть шанс.

– Чужой смертью.

– Да.

Он закрыл глаза.

– Это страшная дорога.

– Знаю.

– Нет, Всеволод. Пока не знаешь. Ты только сделал первый честный шаг и назвал его необходимостью.

Я хотел ответить.

Не стал.

Потому что он был прав.

И всё равно это ничего не меняло.

Ждать нельзя.

В следующих боях я должен быть там, где смерть приходит чаще всего. Не позади ряда, не сбоку, не рядом с Косарём, поправляя слабых и ловя чужие взгляды.

Впереди.

Пока чужие ещё живы.

Пока их смерть может стать моей мерой.

Глава 20 Стрела

К концу второго месяца я понял простую вещь: если долго выживать, окружающие начинают считать это умением.

Очень вредная ошибка.

Сначала на тебя просто смотрят. Потом прислушиваются. Потом кто-нибудь обязательно решает, что раз ты вчера не сдох, значит, сегодня можешь объяснить другим, как именно не сдохнуть. А там уже недалеко до настоящей беды – до должности.

Два месяца из моего года прошли грязно.

Не героически, не красиво, не с песнями про славу и верность. Скорее как работа в плохой артели, где вместо зарплаты дают право снова утром встать в строй, а вместо выходного – возможность поспать без сапог.

Мы бегали, дрались, таскали брёвна, учились падать, вставать, держать ряд, держать щит, держать язык за зубами. Последнее, кстати, давалось хуже всего. Особенно Вьюну.

Зато Вьюн почти не пил.

Ну как почти. Он сам говорил – “трезвею стратегически”. То есть если вокруг никого опасного, можно кружку. Если рядом я, Косарь, Берест, волхв, Леший или собственная совесть – лучше воду. Совесть у Вьюна встречалась редко, но он предусмотрительно боялся и её.

Гридя копил на кобылу.

Уже не просто говорил. Считал. Прятал деньги в трёх местах, два из которых Вьюн нашёл на спор с самим собой, но не тронул. Вьюн называл это величайшим проявлением дружбы. Гридя называл это поводом не получить по голове. Оба были правы.

Рябой продолжал учить меня мечу.

По его лицу выходило, что я медленно порчу хорошее железо, но иногда уже делаю это не совсем безнадёжно.

Косарь оставался десятником.

Вот именно – оставался.

Он всё ещё держал нас голосом, сапогом и тем особенным взглядом, от которого даже Вьюн начинал вспоминать устав, хотя никакого устава в письменном виде, слава местной безграмотности, не существовало. Косарь был хорошим десятником. Неприятным, жёстким, злым, но хорошим. Если человек в строю тупил, Косарь бил. Если человек боялся, Косарь бил правильнее. Если человек стоял как надо, Косарь мог пройти мимо и не сказать ничего.

Для Косаря это почти объятие.

Я помогал.

Сначала потому что он велел. Потом потому что люди сами начали ждать. Потом потому что не помогать стало опаснее. Десяток привыкал, что Косарь орёт, а я объясняю, куда поставить ногу, как закрыть щель, почему геройство с ножом в руке заканчивается обычно ямой и чужими сапогами на твоих ногах.

Люди в отряде начали называть нас удачливыми.

Не вслух при Косаре, конечно. При Косаре вообще меньше говорили. Но за спиной – да. Удачливый десяток. Десяток, который возвращается. Десяток, возле которого смерть будто промахивается.

Чушь.

Смерть не промахивается. Она просто иногда берёт позже, зато с процентами.

Берест это тоже понимал. Поэтому нас всё чаще ставили туда, где “нужны крепкие”. Очень удобная формулировка. Переводится примерно как: “там будет плохо, но вы уже доказали, что плохо умеете терпеть”.

А я всё чаще оказывался впереди.

Сначала случайно. Потом потому что надо. Потом потому что метка под рубахой после прошлой засады стала слишком пустой, и я не мог забыть Гридю с той стрелой в шее. Не здешнего, живого, упрямого, копящего на кобылу. Другого. Из откатанного времени. Того, который сел в снег, удивился и попытался понять, почему всё сделал правильно, а всё равно умер.

Люди решили, что Нечай храбрый.

Ошибка понятная.

Люди вообще любят путать храбрость с бухгалтерией.

Весть пришла ночью.

Не крестьяне прибежали к наёмникам с воплем “спасите”. Так бывает только в сказках, где добрые молодцы сами решают, кого сегодня защищать. Наёмник защищает не того, кто громче плачет, а того, кто заранее договорился и платит. В нашем случае договорился город. Точнее – Борята, сидевший в Мерове как и.о. князя, хотя, конечно, таких слов здесь никто не знал. И хорошо. Чем меньше умных слов, тем труднее спрятать за ними глупость.

Берест имел ряд с городом.

Город давал серебро, харч, место, право брать добычу по установленной доле и приказ идти туда, куда город считает нужным. Берест за это давал вооружённых людей, которые не разбегаются при первом крике. Простой обмен. Очень честный. Если не считать того, что платят обычно одни, а умирают другие.

Разъезд вернулся к северным воротам перед рассветом.

Двое конных из городской сторожи. Один держался в седле так, будто его к нему привязали. Плечо разрублено, рукав чёрный от крови. Второй вёз на крупе мальчишку лет двенадцати. Мальчишка был босой, в одной рубахе, с синими ногами и лицом человека, который уже разучился плакать.

Третья лошадь пришла без всадника.

Это всегда плохой знак. Лошадь без всадника вообще умеет говорить лучше многих людей.

Сначала их взяла воротная стража. Потом подняли городского старшего. Потом старший побежал к Боряте. Потом, уже через людей Боряты, разбудили Береста.

Вот так ходит война.

Не по прямой. Через ворота, печати, старших, ругань, недоверие, проверку, второй доклад и только потом – к тем, кто будет таскать чужие кишки на сапогах.

Нас подняли, когда небо только начинало сереть.

Берест говорил с вестовым во дворе. Мы стояли рядом, делали вид, что просто ждём, а сами слушали. Все слушали. Даже те, кто потом обязательно скажет, что ничего не слышал, потому что не его дело.

– Дым у старой лесной дороги, – докладывал вестовой. – Три двора точно взяты. У Гнилого овражка следы саней и много копыт. Людей гонят к лесу. Не уходят быстро.

– Почему? – спросил Берест.

Вестовой сглотнул.

– То ли добычи много. То ли ждут.

Берест посмотрел на мальчишку.

Тот сидел на земле, завернутый в чей-то плащ, и дрожал всем телом. Не от холода уже. От холода дрожат иначе.

– Видел сколько?

Мальчишка шевельнул губами.

Ничего не вышло.

Косарь присел перед ним.

– Эй. Парень. Сколько?

Мальчишка посмотрел на него, потом на нас.

– Много.

Очень полезный ответ. Настоящая разведка всегда так начинается: “много”, “страшно”, “они все с ножами” и “я не знаю”.

Берест не стал давить. Значит, умел.

– Морановы знаки видел?

Мальчишка кивнул.

– Волхва?

Тот снова кивнул. И вдруг заплакал. Без звука. Просто лицо смялось, и слёзы пошли по грязи.

Берест больше не спрашивал.

Через полчаса пришёл короткий приказ от Боряты: городские свои заняты воротами, стеной, поиском лазутчиков и порядком в посадах. Бересту идти по ряду, отбить людей, взять пленных, если выйдет, не дать шайке уйти к лесу.

Вот и вся высокая политика.

Борята подписал. Берест поднял отряд. Мы пошли.

Семь десятков.

Не все, что были у Береста, но достаточно. Двое конных десятков ушли раньше и шире, через старую мельничную дорогу. Один десяток оставили с санями, запасными копьями и лекарем у развилки. Не потому что их берегли как детей, а потому что без тыла, саней, воды, перевязок и запасного древка даже самый храбрый отряд быстро превращается в толпу с хорошими намерениями.

Берест не был дураком.

В отряде вообще дураки долго не командуют. Их или снимают, или хоронят, или сначала хоронят тех, кто им верил, а потом уже снимают. Берест людей считал. Не как добрый отец, конечно. Как хозяин считает хороший инструмент: дорого стоит, долго точить, жалко ломать по глупости.

Наш десяток поставили ближе к левому краю.

– Удачливых опять туда, где грязь по колено, – сказал Вьюн, поправляя ремень.

– Радуйся, – сказал Рябой. – Могли поставить туда, где по горло.

Гридя проверил кошель за пазухой.

– Если я помру, деньги...

– Не помрёшь, – сказал я.

Он посмотрел на меня серьёзно.

– А если всё-таки?

Вьюн вздохнул.

– Тогда я куплю тебе кобылу. Посмертно. Очень красивую. Сам буду на ней ездить и вспоминать тебя добрым словом.

– Не надо тебе мою кобылу.

– Вот видишь, как сразу захотел жить.

Косарь обернулся.

– Хватит кобылить. Нечай, слушай сюда.

Я слушал.

– Длинные в тесноту не тащим, – сказал он. – Между дворами сами себя ими перетыкаем. У кого топор – топор. У кого меч – меч. Короткие копья вперёд только там, где есть место. Вьюн, если полезешь один, я тебя на месте оставлю. Рябой, край твой. Гридя – центр, щит держишь и не думаешь.

– А если надо? – спросил Гридя.

– Не надо.

Хороший приказ. Короткий. Почти философский.

Длинные копья оставили у саней и у тех, кто держал открытую дорогу. Против конницы, против мёртвых, против того, кто идёт строем на тебя издали, длинное древко – вещь полезная. В тесном дворе, где из-за плетня может выскочить мужик с топором, а другой схватит тебя за щит и повиснет всем весом, длинное копьё быстро становится дорогой палкой, за которую враг тащит тебя мордой в грязь.

Очень обидно умереть от собственной правильной подготовки.

Леший, естественно, тоже увязался.

На этот раз никто не делал вид, что его не видит. Его видели. Косарь видел, Рябой видел, Вьюн видел, даже Малой видел и поэтому старался смотреть в другую сторону.

Леший шёл по краю дороги, грязный, сутулый, в чужой шубе, с палкой через плечо. Простой человек. Псих. Колдун. Старик с дурными глазами, который считал себя лешим и иногда делал такое, после чего очень хотелось согласиться и не спорить.

Косарь покосился на него.

– Твой дед опять за нами?

– Не мой.

– Тогда почему идёт за тобой?

– У него вкус плохой.

– Если он в бою под ноги полезет, я его оттащу за бороду.

Леший услышал. Оскалился.

– Бороду тронешь – пальцы забудут, как расти.

Косарь остановился и посмотрел на него так, как смотрят десятники на полезных, но лишних людей.

– Дед, пока ты рядом с нашим строем, ты либо слушаешь, либо лежишь. Понял?

Леший криво наклонил голову.

– Десятник храбрый.

– Десятник занятой. Храбрость потом.

– Леший запомнил.

– Вот и молодец. Нечай, держи своего психа.

– Не мой.

– Все так говорят.

Деревня была даже не деревня.

Три двора вдоль старой лесной дороги, овин, длинный сарай, скотный загон, банька у ручья, два плетня, сад с голыми яблонями и Гнилой овражек слева. Место не для боя, а для того, чтобы в нём спотыкаться, цепляться щитом за жерди, терять строй, ругаться и получать по голове из-за угла.

То есть прекрасное место для засады.

Дым шёл от сарая, но открытого пожара не было. Скотина ревела в загоне. У колодца стояли связанные люди. Две женщины сидели прямо в снегу, прижимая детей. Один старик лежал у плетня лицом вниз. На спине у него отпечатался сапог.

Видимых врагов было немного.

Слишком немного.

Человек двадцать шарили по дворам, тащили мешки, ругались, гнали скотину. Пятеро у колодца держали связанных. У сарая мелькали ещё. Настоящие морановичи держались ближе к дороге в лес, не лезли в дома, не брали добычу сами. Стояли кучнее, оружие при себе, щиты не бросили. Вот их стоило считать. Остальные – шум. Опасный шум, но всё-таки шум.

Берест не полез сразу.

Конных он не бросил в дворы – там бы они только мешали и ломали ноги коням. Они ушли правее, к лесной кромке, чтобы закрыть отход. Один десяток остался у дороги и саней. Два пошли к правому двору, где плетень был ниже. Ещё один – через сад, короткими перебежками, щитами от возможных стрел. Нашему десятку достался проход между длинным сараем и овражком.

Хорошее место.

В плохом смысле.

Если враг полезет к лесу с добычей или попытается ударить во фланг тем, кто чистит дворы, он пойдёт через нас. Проход узкий: троим тесно, двоим нормально, одному страшно. Слева овражек с кустами, справа стена сарая, под ногами грязный снег, солома и навоз.

Косарь осмотрел место и кивнул.

– Здесь стоим. Не гонимся. Не растягиваемся. Кто за щит хватает – пальцы ему в землю. Вьюн, твоя радость.

– Пальцы или земля?

– Оба.

– Щедро.

Мы встали.

Не стеной, как это любят изображать на красивых картинках, где люди с щитами превращаются в забор. Живой ряд не забор. Если встать слишком плотно, сам себе мешаешь. Если слишком широко – между вами пролезут и порежут. Держать надо так, чтобы сосед мог прикрыть, но не мешал ударить.

Косарь это знал. Рябой знал. Я учился.

Гридя стоял в центре с щитом и коротким копьём. Ломоть рядом с ним. Малой чуть сзади, потому что Малой в первом ряду быстро становился большой проблемой. Вьюн ниже, сбоку, с ножом и коротким щитком. Его задача – не геройствовать, а резать тех, кто полезет под щит, схватит ремень, упадёт у ног или решит, что внизу безопаснее.

Очень грязная работа.

Вьюну подходила.

Сначала всё пошло нормально.

Десятки Береста вошли во дворы, не ломая порядок. Падальщики завопили, побросали мешки, часть бросилась к лесу, часть – к связанным, чтобы прикрыться людьми. Один попытался зарубить старика у колодца, но получил стрелу от городского лучника в грудь и сел, удивлённый чужой невежливостью.

Рядом с овином появился волхв.

Сухой мужик в серой шкуре. Не княжич, не большой человек. Но вокруг него сразу стало больше внимания, чем он заслуживал с виду. На груди у него висела круглая железная бляха на ремне. Тёмная, будто её долго держали в дыму, потом в крови, потом снова в дыму, чтобы не так воняла.

На бляхе были резы.

Я не смог их прочитать. И не хотел.

Волхв не стоял столбом. Он работал. Очень бодро работал, как опытный обманщик на рынке.

Поймал одного из местных за затылок, мазнул ему лоб чёрной сажей, смешанной с кровью, сунул под нос амулет, что-то быстро пробормотал. Тот сначала трясся, потом вдруг оскалился, заорал и побежал к проходу. Ещё двоим волхв провёл пальцами по щекам, плюнул им под ноги, поднял бляху и крикнул так, чтобы слышали все:

– Морана закрыла! Их знаки слепы! Их мёртвые пусты! Кто падёт – встанет за нами!

Очень полезный набор слов.

Особенно для людей, которые пять минут назад думали, не бросить ли мешок и не спасать ли собственную задницу. Дай трусу объяснение, почему сегодня он не трус, – и он на десять ударов сердца станет храбрецом. Иногда десяти ударов хватает, чтобы убить нормального человека.

Я узнал этот приём сразу.

Не магию. Театр.

Сажа, кровь, громкий голос, чужое имя, обещание, что смерть теперь работает на тебя. Старый, как человеческая глупость, способ сделать из толпы стадо, бегущее в нужную сторону.

Проблема была в другом.

Метка под рубахой не заболела.

Не потянулась к смерти. Не кольнула. Не стала тяжелее.

Она затихла.

Вот это было хуже.

Обычно рядом со смертью знак хоть как-то отзывался. Давил, жёг, обещал, требовал. А тут внутри стало тихо. Не спокойно – нет. Спокойствие живое. Это была глухота. Как будто в груди лежал не знак меры, а холодная монета.

Я краем глаза посмотрел на Лешего.

Он стоял у плетня, открыв рот.

Впервые за долгое время не кривлялся.

Потом попятился.

Ещё шаг.

Ещё.

И сел за старый пень у края сада. Именно сел. Не стал тенью, не прыгнул в кусты, не прошептал лесу какую-нибудь мерзость. Сел, обхватил голову руками и заскулил сквозь зубы.

Очень вдохновляющее зрелище.

Особенно когда впереди морановичи, справа местные с топорами, а сзади люди почему-то думают, что рядом с тобой безопаснее.

Первый накачанный волхвом падальщик добежал до нас и попытался схватить Гридин щит.

Плохая идея.

Гридя дёрнулся, но удержал. Ломоть ударил сверху по руке. Я ткнул коротким копьём в бедро. Вьюн снизу полоснул по пальцам. Человек заорал, отпустил щит и упал как раз туда, где удобнее всего было получить ещё раз.

Получил.

Не от меня.

Вот в этом и была сила десятка. Не в том, что каждый у нас был великим бойцом. Не был. Малой, например, великим бойцом не был даже в мечтах своей матери. Сила была в том, что один держал, второй бил, третий добивал, четвёртый не давал соседу сделать глупость.

Толпа так не умеет.

Толпа умеет давить, орать, пугать, хватать, заваливать числом. Если дать ей развернуться – задавит. Если встретить её в чистом поле рыхлой кучей – сомнёт. Если пустить в узкое место по одному-два, да ещё заставить лезть через грязь, плетень и своих же раненых, толпа начинает мешать сама себе.

Берест это понимал.

Косарь тоже.

Поэтому мы стояли в проходе и убивали не “сотню дикарей”. Сотня была где-то там, в дворах, у леса, у загона, за сараем, в страхе, в дыму. До нас доходили по два, по три. Злые, храбрые на чужой крови, неудобные, но уже не сотня.

И мы их резали.

Без красоты.

Один подбежал с топором, ударил по щиту Ломотя, зацепил край и попытался вырвать. Рябой сбоку рубанул его по шее. Второй полез низом, получил нож Вьюна в бедро и мой сапог в лицо. Третий бросил дротик с пяти шагов – попал Малому в щит так, что тот ойкнул и едва не сел. Косарь ударил Малого по шлему ладонью.

– Стоять!

Малой стоял.

Слева, в саду, другой десяток выдавливал местных от яблонь к забору. Не ложился пачками, не кричал “помогите, Нечай”. Работали. Щиты вперёд, двое лучников за ними, топорщик в пролом. У одного бойца стрела торчала из плеча, но его вывели назад, а место сразу закрыл другой. Дорогое это дело – обученный человек. Его не бросают просто так, если можно вытащить.

Справа, у колодца, ещё один десяток отрезал связанных от грабителей. Там было тяжелее: враги пытались прикрыться людьми. Берест сам оказался там, и по его голосу я понял, что кому-то потом будет очень плохо. Возможно, даже тем, кто выживет.

Морановичи пока не лезли.

Ждали.

Волхв продолжал свою работу. Мазал, бормотал, поднимал бляху. Его люди всё меньше походили на грабителей и всё больше на идиотов, которым только что разрешили не бояться смерти. Это опасное состояние. Человек без страха живёт недолго, зато за эти недолгие минуты может испортить много чужих планов.

Метка молчала.

Я убил одного. Потом второго. Потом помог Гриде оттолкнуть третьего.

Ничего.

Смерть есть. Меры нет.

Очень полезное открытие. Особенно если ты строил всю свою грязную бухгалтерию на том, что чужие смерти можно будет потом обменять на своих живых.

– Нечай! – рявкнул Косарь.

Я вернулся в бой.

Морановичи пошли.

Не толпой. Умно. Двое с щитами впереди, за ними трое с короткими копьями, сбоку местные, которых волхв разогнал до нужной степени безумия. Они не пытались сразу вломиться. Били в щиты, отскакивали, заставляли нас отвечать, искали, кто сорвётся.

Я сорвался почти первым.

Не далеко. На полшага. Но в таком месте полшага – уже подарок врагу. Моранович справа сразу ударил. Хорошо ударил. Копьё скользнуло по моему щиту, наконечник нашёл край кольчуги, царапнул бок. Горячее пошло под одеждой.

Косарь ударил его древком по лицу и рявкнул мне:

– Назад, сука умная!

Я шагнул назад.

Иногда начальника полезно слушать. Неприятно, но полезно.

И тут стрела ударила Косарю в лицо.

Не из чистого поля. Не откуда-то красиво издалека. Из тёмной щели под крышей сарая, где кто-то заранее устроился на сеновале. Стрелок ждал не меня. Не Рябого. Не первого попавшегося.

Он ждал голос.

Косарь как раз повернул голову, чтобы рявкнуть Рябому на край.

Щёлкнуло.

Даже свиста почти не было. Слишком близко.

Стрела вошла ему под скулу, пробила щёку, разорвала рот. Зубы щёлкнули, кровь брызнула сразу, густо, с белыми осколками. Косарь не упал мгновенно. Вот что хуже. Он сделал ещё полшага, будто хотел договорить, схватился рукой за древко стрелы и только потом осел на колено.

Глаза у него были злые.

Не испуганные.

Злые.

Как будто стрела нарушила дисциплину.

Я потянул меру.

Сразу.

Без мысли. Без выбора.

Вернуть.

На один вдох. На поворот головы. На тот миг, когда Косарь ещё только открывает рот, а стрелец под крышей ещё не отпустил тетиву.

И ничего не случилось.

Не боль.

Не рывок.

Не привычный удар, после которого тебя выворачивает наизнанку и бросает обратно, как тряпку.

Ничего.

Я словно обеими руками ударил по гладкой стене. Время было рядом. Вот оно, только что прошло, ещё тёплое, ещё с кровью на зубах, ещё с Косарём на ногах. Но края у него не было. Не за что ухватиться.

Метка молчала.

Волхв у овина поднял бляху выше.

Я понял.

Поздно. Как обычно. Умные мысли часто приходят тогда, когда можно разве что записать их кровью на снегу.

Косарь завалился на бок.