Текст книги "Чужое лицо (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)

Глава 16 Что-то не так

Сначала все сидели осторожно. Как люди, которые ещё не поняли, можно ли отпустить плечи. Потом кружки пошли по рукам. На стол легли хлеб, лук, холодное мясо, солёные огурцы. Серебро звякнуло. Рябой достал кости. Осташ сразу сказал, что играть не будет, потому что кости наверняка краденые. Через пять минут уже проиграл Рябому два медяка и требовал перекинуть, потому что “лавка качнулась”.

Ломоть ел молча, но с такой сосредоточенностью, будто мясо могло сбежать. Малой выпил первую кружку слишком быстро, покраснел и начал рассказывать Борзу, как он “почти достал” морановича копьём. Борз слушал, кивал и не говорил, что видел: Малой тогда ткнул в пустую калитку и чуть не попал своему в спину.

Сивак рассказывал про прошлые бои. В каждом его рассказе он оказывался на шаг от смерти и на полшага от славы. Рябой слушал краем уха, бросал кости и иногда вставлял такое слово, что Сивак сбивался.

Вьюн пил за всех.

За победу. За живых. За мёртвых, “чтоб не обижались”. За то, что Косарь после боя никого не бил, хотя поводов хватало. За Гридину будущую кобылу. За то, чтобы кобыла оказалась умнее Гриди и сама увела его с войны.

Гридя после этого долго смотрел в кружку.

– Я правда хотел бежать, – сказал он мне позже.

Он подсел не сразу. Сначала ходил вокруг, будто выбирал место. Потом сел рядом, поставил кружку двумя руками и уставился на пену.

– Когда первый мертвец пошёл на копьё, – продолжил он, – я уже шаг назад сделал. Ноги сами. Косарь ударил. Если бы не ударил, я бы побежал.

Сказать “ничего страшного” было бы ложью. Страшного было достаточно.

– Не побежал, – сказал я.

– Потому что ударил.

– Неважно, почему. Остался. В следующий раз будешь знать, что можешь остаться.

Гридя поднял на меня глаза.

Я понял, что опять сказал лишнее.

– Следующий раз, – повторил он.

Пена у него на губе дрогнула.

– Будет, – сказал я.

Он побледнел. Не как трус, которого поймали, а как человек, которому только что показали завтрашний день.

– Я кобылу куплю, – сказал он упрямо. – Не молодую. Старую можно. Только чтоб тянула. Я землю знаю. Скотину знаю. Мне бы накопить. Уйду. Косарь отпустит?

– Если долг отдашь и замену найдёшь – может.

– Найду. Я не ленивый. Я только... – он посмотрел туда, где у двери сидели двое чужих наёмников, оба с перевязанными руками. – Я мертвецов не хочу.

– Никто не хочет.

– А ты?

Я не ответил сразу.

В таверне стало громче. Вьюн что-то показывал Малому, ловко снимая у него с пояса пустой мешочек и возвращая так, чтобы тот заметил только на третий раз. Косарь сидел у стены, пил медленно, следил за всеми и делал вид, что не следит. Рябой выиграл у Осташа ещё медяк и теперь терпеливо объяснял, что “кости криво легли” – это не причина вернуть деньги, а причина меньше пить.

– Я хочу, чтобы они были не с нашей стороны, – сказал я.

Гридя подумал. Потом кивнул, будто такой ответ ему подходил.

– Всё равно кобылу куплю.

– Купишь.

– И пахать буду.

– Будешь.

Он впервые за вечер почти улыбнулся.

– Вот это хороший разговор. Без мертвецов.

Вьюн подсел ко мне позже.

Пьяный, но не развалившийся. У него блестели глаза, язык стал быстрее, чем надо, зато руки оставались точными. Он сел боком, чтобы видеть дверь, и поставил кружку так, чтобы её нельзя было случайно опрокинуть локтем. Привычка человека, который много ел и пил в местах, где за невнимательность бьют.

– Нечай, – сказал он, – я тут подумал.

– Уже опасно.

– Не перебивай. Мы сегодня с тобой странно начали дружбу.

– Мы начали дружбу?

– Не спорь с пьяным, он обидится и забудет почему. Ты меня ударил. Дважды. Я сначала хотел обидеться, потом понял, что если бы не ударил, я бы полез с ножом туда, куда умные люди копьё суют. Значит, живой я сижу из-за твоей грубости.

– Рад быть грубым.

– Не радуйся. Это не похвала. Это долг.

Он сказал последнее слово тише. Сразу стало видно: шутка была сверху, под ней лежало настоящее.

– Если тебе что понадобится, – продолжил он, – скажи. В пределах разумного.

– Что у тебя считается разумным?

– Не умирать за чужие красивые глаза. Не лезть к волхвам. Не воровать у Косаря. Всё остальное можно обсудить.

Я посмотрел на него внимательнее.

– Хороший ты вор?

Вьюн прищурился.

– Это для разговора или ты уже придумал, как испортить мне ночь?

– Пока для разговора.

– Тогда хороший. Не лучший. Лучшие не попадаются. А я попался. Иначе бы не сидел с вами, не ел это мясо, которое до смерти явно видело плохие дни, и не прятался бы в отряде от людей, которым не понравилось, что я взял своё.

– Своё?

Он развёл руками.

– Если вещь лежит плохо, значит, мир сам просит переложить её в другое место. Я с детства миру помогаю.

– С какого детства?

– С пяти лет. В четыре тоже брал, но тогда ещё не понимал, что надо убегать не туда, куда на тебя смотрят.

Он сказал это с гордостью. Не большой. Тёплой. Как мастер говорит о первом ремесле.

– Замок откроешь?

– Смотря какой.

– Дверь ледника.

Вьюн перестал улыбаться.

Потом медленно взял кружку, понюхал, но пить не стал.

– Нечай.

– Что?

– Мне кажется, разговор перестал быть разговором.

– Да.

– Там стража.

– Знаю.

– Там волхвы.

– Возможно.

– Там головы.

– Одна нужна.

Он посмотрел на меня так, как днём смотрел на первого мертвеца. Не с паникой. С пониманием, что перед ним что-то хуже обычной драки.

– Чья?

– Того волхва.

– Зачем тебе голова волхва?

– Спросить.

Вьюн молчал долго. Для него это уже было подвигом.

– Ты страшный человек, Нечай.

– Сможешь украсть и вернуть так, чтобы до утра никто не

Он откинулся на стену. Пальцы сами начали тереть край кружки.

– Украсть, может, смогу. Вернуть сложнее. Воровать туда-сюда вообще глупо. Вещи должны двигаться в одну сторону – от чужого к моему. Так честнее.

– Плачу.

– Мало.

– Я ещё не назвал.

– Всё равно мало. Это голова волхва.

Я назвал сумму.

Он даже не моргнул.

– За такие деньги я бы украл у пьяного купца сапоги, кошель и жену, если она не кусается. Но не голову из ледника.

Я назвал больше.

Вьюн поморщился.

– Вот теперь у меня внутри спорят жадность и разум. Разум слабее, но громкий.

– Ты говорил, что должен.

– Это грязно.

– Да.

Он посмотрел на меня уже без весёлости.

– Ты умеешь людей ставить туда, куда они сами обещали встать.

– Учусь.

– Плохо это.

– Знаю.

Он взял кружку, сделал большой глоток, потом с сожалением отодвинул её.

– Когда?

– Не сейчас. Ты пьян. Досиди, не пей больше. Когда десяток уйдёт, решим.

– Если я протрезвею, могу передумать.

– Поэтому я буду рядом.

Вьюн тихо выругался и передал свою кружку Гриде.

– Держи. Это в твою кобылу.

Гридя, уже сонный, не понял, но взял.

Леонтий подошёл ко мне, когда шум стал ровнее, гуще. Люди напились до той меры, где страх уже отступил, но драка ещё не началась.

– Ты опять пользуешься человеком, которому страшно отказать, – сказал он.

– Ему не страшно. Ему интересно.

– Это хуже.

– Он сам предложил помощь.

– Он предложил помощь человеку, который удержал его от смерти. А ты просишь его украсть голову мёртвого волхва.

– Мне нужен ответ.

– Тебе всегда нужен ответ. Или дорога. Или оружие. Или человек, который умеет делать то, чего ты сам не умеешь.

Я смотрел на десяток.

Вьюн сидел рядом с Гридей и уже жалел о кружке. Гридя держал её двумя руками и улыбался в пену. Рябой терпеливо собирал выигранные медяки в отдельную кучку. Косарь с места у стены видел всех. Малой спал лицом на рукаве. Ломоть отодвинул пустую доску и наконец перестал есть, будто победил личного врага.

Живые.

Грязные, шумные, жадные до пива и денег. Не Ждан. Не Буряй. Не мальчишка Нечай с двумя медвежьими клыками на шнурке.

От этой мысли стало плохо.

Не больно. Хуже. Пусто под рёбрами, как после удара, который ещё не успел заболеть.

– Не хочу новых своих, – сказал я.

Леонтий помолчал.

– Потому что они могут умереть?

– Потому что я могу не успеть.

– Или потому что, если они станут своими, тебе придётся признать: ты снова живёшь не только ради Мерова.

Я посмотрел на него.

– Ты сегодня решил давить до конца?

– Нет. Я решил говорить, пока ты ещё слышишь.

– Я слышу.

– Но не отвечаешь.

– А что отвечать? Да, я не хочу привязываться. Да, мне нужны люди. Да, я всё равно буду их использовать, потому что иначе сдохну сам и все, кто пойдёт за мной. Тебе легче?

Леонтий опустил взгляд.

– Нет.

– Мне тоже.

Косарь поднялся ближе к полуночи.

Он не стучал кружкой, не орал. Просто встал. Этого хватило. Рябой собрал кости. Ломоть поднял Малого за шиворот. Гридя испугался, что потерял кошель, нашёл его у себя под рукой и только после этого смог встать. Вьюн сделал вид, что совершенно трезв, и чуть не сел обратно мимо лавки.

– В казарму, – сказал Косарь. – Кто не дойдёт сам, утром получит воду в рожу. Кто потеряет деньги – не ноет. Кто полезет к чужим бабам и вернётся с ножом в печени, я его похороню, но сапоги заберу.

– Заботишься, десятник, – пробормотал Вьюн.

– О сапогах.

Косарь дошёл взглядом до меня.

– Ты?

– Мы с Вьюном ещё посидим.

Вьюн сразу изобразил удивление, будто услышал это впервые.

– Да, – сказал он. – Деньги остались. Может, пойдём... ну... где тепло.

Гридя проснулся окончательно.

– К бабам?

Рябой усмехнулся.

Косарь нам не поверил.

Он посмотрел сначала на меня, потом на Вьюна. Вьюн держался изо всех сил, но трезвость из него торчала криво.

– Утром в казарме, – сказал Косарь. – Если не будете, решу, что умерли.

– Искать станешь? – спросил Вьюн.

– Нет. Вещи поделим.

– Справедливо.

Косарь подошёл ко мне ближе и сказал вполголоса:

– Делай такую глупость, про которую я не узнаю.

– Постараюсь.

– Слабо постараешься – узнаю первым.

Он ушёл.

Десяток вывалился на улицу. Сначала шумно, потом тише. Сапоги захрустели по снегу, кто-то начал песню и сразу забыл вторую строку. Косарь рявкнул. Голоса ушли к казармам.

Мы с Вьюном остались.

Хозяин пивной посмотрел на нас.

– Ещё?

– Ему воды, – сказал я. – Мне пива.

Вьюн поднял голову.

– Почему мне воды?

– Потому что тебе работать.

Он взял кружку с водой так, будто это была личная обида.

– Чем трезвее я становлюсь, тем хуже мне нравится твоя мысль.

– Значит, мысль честная.

– Нет, Нечай. Честная мысль – это лечь спать, утром получить сапог Косаря, но живым. Голова волхва в леднике – это не мысль. Это болезнь.

– Тогда ты не такой хороший вор.

Он прищурился.

– Не бери меня на понт.

– Беру.

– Дешёвый приём.

– Работает?

Вьюн помолчал, выпил воду и поставил кружку.

– Работает. Ненавижу.

Он вышел через заднюю дверь.

Ждать оказалось тяжелее, чем идти самому.

Я сидел у стены и слушал пивную. Хозяин ругался с девкой из-за пустой бочки. В углу чужой пьяный мужик храпел и время от времени пытался обнять столб. За стеной скреблась крыса. На улице кто-то кашлял так, будто лёгкие у него давно просились наружу.

Леонтий стоял у двери.

– Ты уже решил, что спросишь?

– Да.

– Не “кто я”. Не “как вернуть город”. Не “кому верить”.

– Нет.

– Тогда что?

– Куда делись волхвы Числобога с капищ.

Леонтий кивнул медленно.

– Разумный вопрос. Для безумного дела.

– Я учусь сочетать.

– Не шути.

– Я пытаюсь.

Он посмотрел на меня с жалостью. Это раздражало больше упрёка.

Вьюн вернулся не через заднюю дверь, а спереди.

Как обычный пьяный, который ошибся избой. На плече у него висел грязный мешок, из каких носят капусту или требуху. Лицо скучное, шаг неровный, но руки спокойные.

Он прошёл мимо хозяина, сел напротив и поставил мешок под стол.

– Никогда, – сказал он тихо, не глядя на меня, – больше не проси меня украсть то, что может смотреть из мешка.

– У неё нет глаз.

– Вот поэтому и хуже.

Мешок пах ледником, кровью и мокрой тканью.

– Видел кто?

– Если видел, то решил, что жить хочет. Замок плохой. Стражник пьющий. Дверь скрипит, но если кашлять в нужный миг, терпимо. Внутри темно. Люди, которые прячут голову среди голов, считают себя умными. Они правы. Я чуть сам не передумал.

– Подмена?

– Мерзлая требуха. Тяжёлая, противная, на ощупь ночью почти такая же. Если до утра не полезут смотреть, успеем вернуть.

– Вернём.

– Обязательно вернём, – сказал Вьюн. – Украсть голову навсегда – это уже не воровство, а приглашение беды в гости.

Я положил ему на стол монеты.

– Пиво. Жди здесь.

Он посмотрел на деньги, потом на мешок.

– Я голову крал, а смотреть не пойду?

– Нет.

– Нечестно.

– Зато живее.

Он подумал.

– Пиво большое?

– Большое.

– Тогда иди. Но если оно заговорит без меня, не пересказывай.

Я взял мешок.

На улице Леший ждал у сточной канавы.

Он сидел на корточках возле стены и ковырял палкой грязный снег. Не повернулся, когда я подошёл.

– Принёс, – сказал он.

– Тише.

– Это у тебя совесть громкая. Леший шепчет.

– У меня совесть давно охрипла.

Он поднял голову и оскалился.

– Хриплая тоже кусается.

Провёл меня не далеко.

Между кожевенными сараями и задними стенами дешёвых домов тянулся проход, куда даже мороз не мог принести чистоту. Под ногами лежали снег, зола, обрезки кожи, кости, мокрая солома, собачьи следы. Из канавы пахло тухлой водой. Где-то за стеной женщина ругалась на ребёнка, потом кашляла. Дальше двое мужиков спорили, пока один не ударил другого, и стало тихо.

Леший свернул в узкий закуток за сломанной телегой.

Там уже всё было готово.

На снегу углём и чем-то бурым были нарисованы кривые круги, линии, похожие на корни, и мелкие резы, от которых неприятно было отводить взгляд. В щели между брёвнами торчали маленькие свечи из грязного воска. Пламя дрожало синевато, хотя ветра почти не было. На земле лежала тёмная земля, не здешняя, не с улицы. Могильная. Я понял по запаху: сырость, старая глина, гниль, холод.

На обломке доски лежал нож.

Короткий, с тёмной рукоятью.

Рядом дёргалась связанная крыса.

– Это что? – спросил я.

– Рот открывать.

– Крысе?

– Волхву. Не тупи, княжич. Живое зовёт мёртвое. Кровь зовёт язык. Нож режет дорогу.

– Обычный нож?

Леший сразу стал серьёзным.

– Нет. Этим невинного убили.

Леонтий, стоявший за моей спиной, тихо сказал:

– Всеволод, не надо.

Я посмотрел на Лешего.

– Откуда нож?

– Нашёл.

– Где?

– Там, где плохие люди бросают то, чем сделали плохое. Леший не убивал.

– А взял.

– Нож уже знает безвинную кровь. Для такого дела это лучше нового железа.

Леонтий произнёс:

– Мерзость.

– Да, – сказал я. – Быстрее.

Я развязал мешок.

Голова выкатилась на грязную ткань.

Даже после ледника она не стала вещью. Кожа серо-жёлтая, борода слиплась, рот полуоткрыт. Там, где были глаза, темнели провалы, забитые льдом и чёрной коркой. На лбу, под грязью и кровью, виднелись резы меры. Старые линии и новые порезы поверх них. Кто-то не просто выколол ему глаза. Кто-то старательно испортил знак.

Метка под моей рубахой отозвалась болью.

Леший сел перед головой и начал шептать.

Сначала я не разбирал слов. Потом понял, что слов почти нет. Были обрывки: земля, язык, долг, кровь, тропа, назад. Он не молился. Не просил. Он торговался с тем, что ещё оставалось в мёртвом мясе.

Крыса забилась сильнее.

Леший схватил её за загривок. На миг старик перестал быть стариком. Рука у него стала точной, глаза сухими.

– Не смотри, если жалко, – сказал он.

– Не жалко.

– Врёшь, но не мешаешь.

Он полоснул ножом.

Крыса дёрнулась. Кровь пошла тёмной струйкой, горячей на морозе. Леший поднёс её к голове и окропил провалы глаз, лоб, губы, обрубленную шею. Потом прижал крысу к земле и держал, пока она не перестала шевелиться.

Свечи затрещали.

Голова шевельнула губами.

Я не сразу поверил. Нижняя челюсть дрогнула, потом ещё раз. В горле, которого почти не было, мокро щёлкнуло. Изо рта пошёл пар, но не тёплый. Холодный.

Леший поднял руку.

– Спрашивай. Коротко. Без хитрости. Что спросишь – то и получишь. Если получишь.

Я наклонился.

Запах ударил в лицо так, что глаза заслезились.

– Куда делись с капищ все волхвы Числобога?

Голова открыла рот шире.

Метка под рубахой сжалась так резко, что я едва не согнулся. Будто кто-то изнутри взял её двумя пальцами и повернул.

Губы мёртвого волхва начали складываться в слово.

– Ме...

Голова лопнула.

Не громом. Мокрым треском.

Лоб разошёлся, затылок брызнул костью в стену, серое мясо ударило мне в лицо, грудь, руки. Что-то горячее попало на губы. Я отшатнулся, сплюнул, врезался плечом в телегу и только тогда понял, что свечи погасли.

В закутке стало темно.

Слышно было, как где-то за стеной опять кашляет женщина.

Леший сидел на снегу и смотрел на остатки головы.

– Не должно, – сказал он.

Я вытер лицо рукавом. Только размазал.

– Что не должно?

– Всё верно было. Кровь взял. Рот открылся. Язык пошёл. Дорога была.

– У тебя “дорога” только что взорвалась мне в лицо.

– Не должно.

Я шагнул к нему.

– На волхвах Числобога ты это делал?

Он замолчал.

– Леший.

– Не было у меня волхва Числобога.

– Замечательно.

Я сплюнул ещё раз. Во рту остался вкус железа, тухлой крови и крысы.

– Ты угробил голову, которую надо вернуть. Облил меня мозгами. Чуть не поднял всю улицу. И всё потому, что “работало всегда”.

Леший вдруг осел на колени.

Без прыжков. Без кривляния. Просто стал маленьким стариком в грязной шубе.

– Другая нужна. Леший найдёт. Достанет. С глазами лучше. С языком. Свежую. Я исправлю.

Я схватил его за ворот и подтянул ближе.

– Никаких других голов. Никаких свежих волхвов. Никаких “леший достанет”. Ты сам ничего не делаешь. Вообще. Понял?

Один его глаз косил в сторону, второй смотрел на меня снизу мокро и зло.

– Должен.

– Мне должен – значит, слушаешь.

Он дёрнул губой.

– Леший слушает.

– Плохо.

– Лучше будет.

– Не верю.

– Правильно, – прошептал он.

От головы осталось мало.

Леший собирал куски быстро, без брезгливости. Челюсть, часть лба, клочья кожи с бородой, кости, ошмётки. Потом зачерпнул грязный снег и тоже сунул в мешок.

– Для веса, – сказал он.

– Для какого веса?

– Вор назад положит. Ночью разворачивать не станут. Утром скажут: крысы.

– Крысы голову взорвали?

Леший пожал плечами.

– В Мерове большие крысы.

Я хотел ударить его. Не потому что это помогло бы. Просто рука просила.

Не ударил.

Когда я вернулся в пивную, Вьюн сидел над большой кружкой и не пил.

Увидел меня и замер.

Сначала открыл рот. Потом закрыл. Потом посмотрел на мой рукав, на грудь, на лицо.

– Ты... – начал он.

– Упал.

– Куда?

– В помои.

– Помои с костями?

– В Мерове всё с костями.

Он медленно опустил взгляд на мешок.

– Она...

– Тяжёлая. Как была.

– Нечай, зачем тебе была голова?

Я сел напротив. С рукава на стол упала тёмная капля. Вьюн посмотрел на неё и стал трезвее ещё на половину.

– Какая голова? – спросил я.

Он не сразу понял.

Потом понял.

Лицо у него стало осторожным.

– Та, которую я не крал?

– Вот именно.

– И которую не надо вернуть?

– Надо. Потому что ты хороший вор и ничего сегодня не крал.

Он выдохнул через нос.

– Грязно работаешь.

– Сегодня да.

– Я про другое.

– Я тоже.

Он взял мешок и поднялся.

– Если меня поймают, я скажу, что это твоя голова.

– Тогда тебя точно повесят. Моя на месте.

– Жаль.

Он ушёл.

Вернулся быстрее, чем в первый раз. Без мешка. Бледный, злой, но целый. Сел, положил руки на стол и только тогда позволил пальцам дрожать.

– Всё.

– Видел кто?

– Я теперь сам себя не видел. Как меня кто-то увидит?

– Хорошо.

– Нет, Нечай. Это не хорошо. Я крал сапоги, кошели, пояса, кур, один раз икону у пьяного купца, но голова, которая сперва не смотрит, потом не говорит, потом оказывается не головой, – это выше моего ремесла.

– Ты ничего не знаешь о голове.

Он поднял руки.

– Родился утром. Пил воду. Сидел в пивной. Никаких голов. Ты упал в помои. Я свидетель.

– Умнеешь.

– От страха многие умнеют. Ненадолго.

Мы вышли из пивной ближе к утру.

Меров в это время не спал. Он просто звучал иначе. Днём – крик, торг, колёса, ругань. Ночью – кашель за стенами, скрип дверей, тихая брань, собаки, шаги тех, кто не хочет встречать стражу. Из канав тянуло тухлой водой. От кожевенных рядов – мокрой шкурой. От меня – ледником, помоями, кровью и мёртвым волхвом.

Вьюн шёл рядом и молчал.

Это было так непривычно, что я несколько раз проверил, не отстал ли он.

– Живой? – спросил я.

– Думаю.

– Опасное занятие.

– Теперь знаю.

До казармы оставалось пройти две улицы и двор за старой кузней. Мы свернули в короткий проход. Там было темнее. И грязнее. Зато меньше шансов встретить Косаря у ворот и объяснять, почему я выгляжу так, будто меня пережевали и выплюнули.

Из-за навеса вышли пятеро.

Не стража.

Стража выходит иначе: сначала голос, потом древко в грудь. Эти молчали. Двое спереди, трое по бокам. Ножи в руках. Одежда городская, небогатая, но не рваньё. Люди, которые знают, где ждать пьяных наёмников с премией.

Вьюн тихо выругался.

Передний, широкий в плечах, со шрамом через губу, кивнул на мой пояс.

– Деньги на снег. Оружие тоже. Быстро – уйдёте живые.

Я посмотрел на него.

Потом на остальных.

Пятеро. Ножи. Узкий проход. Ни мертвецов, ни волхвов, ни ледника, ни чужой тайны, которая взрывается в лицо.

Простая работа.

Губы сами растянулись.

Вьюн заметил и отступил на полшага.

– Ну вот, – сказал я ему. – Теперь не придётся объяснять Косарю, где я испачкался