Текст книги "Чужое лицо (СИ)"

Автор книги: Михаил Тут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)

Раньше у меня было тело, метка, сулица и дурная судьба. Теперь ещё десять человек.

Цивилизация, мать её.

Я свернул к глухой стене, где улица шла между тыном и задними дворами лавок.

Старуха стояла у ворот, которых я раньше не замечал.

Обычная старуха. Сгорбленная, в тёмном платке, с узким лицом и руками, спрятанными в рукавах. Таких в городе сотни. Они продают травы, носят воду, ругают девок, отпевают чужие болезни и знают новости раньше сторожей.

Она посмотрела на меня и тихо сказала:

– Святослав.

Я остановился.

Вот так просто.

Не “Нечай”. Не “ратник”. Не “десятник”. Не “мил человек”, чтоб её.

Святослав.

Имя ударило не в уши. Ниже. В то место, где жила чужая память и делала вид, что она моя.

– Ошиблась, бабка, – сказал я.

Старуха не испугалась.

– Хозяйка не ошиблась.

– Какая хозяйка?

– Та, что ждёт.

– Имя.

– Здесь не называют.

Очень удобно. Люблю людей, которые приходят ночью, зовут тебя настоящим именем и сразу начинают загадки. Обычно после этого либо режут, либо женят. И неизвестно, что хуже.

Я посмотрел по сторонам.

Улица пустая. В окнах темно. Вода капала с крыши в бочку. Где-то за стеной храпел человек или очень усталая свинья.

Метка под рубахой молчала. Но это ничего не значило. Я уже знал места, где она вела себя не как должна. Курганы. Перводрево. Железная бляха сухого волхва, из-за которой время стало гладкой стеной, а Леший – скулящим стариком за пнём.

На метку полагаться было нельзя.

Вот радость-то.

– Передай хозяйке, – сказал я, – что поздно. Пусть ждёт утром.

Старуха наконец вынула руку из рукава.

На ладони лежал перстень.

Тяжёлый. Серебро потемнело от времени. Плоская площадка с резаным знаком Числобога. Не храмовая грубая метка, не ремесленная подделка, не купеческое украшение для тех, кто любит выглядеть причастным к тайнам. Родовая вещь. Дорогая. Старая.

И память Святослава узнала её раньше меня.

Холодный ободок касается виска.

Женская рука приглаживает волосы.

Голос сверху: “Не вертись”.

Запах сухих трав, тёплой ткани и масла для рук.

Мать.

Я взял перстень.

Пальцы сжались сами.

Старуха смотрела молча.

– Где? – спросил я.

– За Меринкой. В доме, где стены умеют молчать.

– Очень поэтично. Я спросил где.

– Проведу.

– Без имени?

– Имя скажет хозяйка.

Я должен был развернуться и уйти.

Дойти до отрядного двора. Поднять Вьюна, Рябого, пару крепких. Сказать Бересту. Послать за старухой людей. Обложить дом. Проверить. Не лезть ночью одному за материнским перстнем.

Вот ровно так сделал бы разумный человек.

К сожалению, разумный человек в этой истории вообще редко появлялся. А если появлялся, быстро уходил, не желая пачкаться.

Я сунул перстень за пазуху.

– Веди.

Глава 23 Усадьба боярина

Старуха кивнула. Мы пошли к реке.

Меринка ночью была чёрной. Лёд у берегов стоял, посередине темнели полыньи, снег на переправе был затоптан санями и людьми. Через реку ходили пешком, пока февраль держал. Не везде, конечно. В Меринку провалиться – удовольствие короткое, зато бодрящее до смерти.

Прямо через Меринку ходили только дураки и те, кого потом весной находили ниже по течению. Старуха вела по бабьей тропе: криво, долго, зато мимо сторожей.

Мы шли почти час.

От одного примёрзшего вешка к другому, мимо старой проруби, вдоль темневших вмерзших жердей. Ветер полз по реке низко и зло. Лёд под ногами иногда потрескивал, и каждый раз я вспоминал, что пришёл сюда не только один, но ещё и после пьянки.

Умный княжич.

Перспективный.

На другом берегу старуха вывела меня к заросшему спуску, потом между огородами, мимо пустых гряд и низких плетней. Февральские огороды выглядели как кладбища для капусты: чёрные палки, мерзлая земля, снег, ямы, в которых можно оставить ногу и достоинство.

Усадьба стояла за высоким тыном, недалеко от боярских дворов. Не дворец, но крепко. Ворота с железными полосами. Сторож у калитки. Две собаки на цепях. Хозяйственные постройки, тёплый свет в окнах, запах дыма и еды. Нормальное богатое место, где люди прячут не только добро, но и грехи.

Провели меня не через главный вход.

Боком.

Через маленькую калитку, потом вдоль стены, мимо кладовой и тёмной конюшни, в боковую дверь. Если в доме действительно прятали жену и дочь Меровича, парадный вход был бы последним местом, куда надо вести сына.

Внутри было тепло.

Слишком тепло после улицы. Я снял шапку, вытер мокрый лоб рукавом. Старуха провела меня по узкому коридору, где горела одна лучина, потом остановилась у двери и постучала: два раза тихо, один раз громче.

Изнутри ответили:

– Веди.

Голос.

Я его не знал.

А Святослав знал.

Не полностью. Не как живой человек, который слышит мать и сразу становится сыном. Скорее как старая рана знает погоду.

Старуха открыла дверь.

Горница была большой.

Не бабья клетушка, не маленькая светёлка для тайных слёз, а нормальная боярская горница: стол, лавки, широкая печь, занавесы, низкие сундуки у стены, полки с посудой, два окна с плотными ставнями. Здесь можно было принимать гостей, прятать разговоры и, как позже выяснилось, устраивать очень бодрые семейные встречи с поножовщиной.

В горнице стояла женщина.

Не молодая. Но и не старая. Лицо бледное, собранное, волосы под тёмным покрывалом, руки сжаты перед собой. Рядом с ней – девочка лет десяти. Худая, большеглазая, в тёплой рубахе, с косой через плечо.

Женщина смотрела на меня.

Долго.

Потом сделала шаг.

– Святослав.

Сказала не как старуха на улице. Не осторожно. Не проверяя.

Так, будто это имя принадлежало ей раньше, чем мне.

Я молчал.

Она подошла ближе, подняла руку, но не коснулась лица. Остановилась в ладони от щеки.

– Лицо другое, – сказала она тихо. – А глаза... нет. Глаза его. И шрам.

Я сам не знал про шрам.

Память Святослава знала.

Маленькая белая полоска у виска, почти под волосами. В детстве упал с лестницы у женской половины, разбил голову о край сундука. Мать тогда ругалась не на него, а на лестницу, сундук, служанку и весь мир сразу. Очень справедливо. Мир виноват почти всегда, просто доказать трудно.

Женщина всё-таки коснулась моего лица.

Пальцы были тёплые.

Я стоял как дурак.

То есть как человек, который два месяца учился считать смерть, а теперь не знает, куда деть руки, потому что перед ним мать тела, в котором он живёт.

Девочка выглянула из-за её плеча.

– Это он? – спросила она.

Женщина кивнула.

– Это твой брат.

Сестра.

Радмила.

Имя пришло само. Не моё. Святославово. Маленькая, крикливая, когда-то совсем мелкая, с вечной ленточкой в волосах. Он помнил её не такой. Младше. Толще. Смешнее. С молочными зубами и привычкой хватать его за рукав.

Теперь передо мной стояла худенькая девчонка с глазами, которые слишком рано научились бояться.

– Ты живой, – сказала она.

Хороший вопрос, если подумать.

Даже не вопрос, а проверка.

– Пока да, – ответил я.

Мать закрыла глаза.

Не заплакала сразу. Просто выдохнула, как человек, который слишком долго держал в себе воздух. Потом обняла меня.

Я не обнял сразу.

Не потому что не хотел. Потому что не знал, имею ли право.

Святослав имел.

Я – не очень.

Тело решило раньше головы. Руки поднялись, легли ей на спину. Она дрожала. Не сильно. Сдержанно. Так дрожат люди, которые долго не могли позволить себе дрожать.

И вот тут я почти поверил.

Не полностью. Полностью я уже давно ничему не верил. Даже себе. Особенно себе.

Но достаточно.

Это было хуже.

Меня посадили за стол.

На столе уже стояли еда и питьё. Хлеб, мясо, пироги, мёд в кувшине, травяной отвар в маленьком горшке. Нормальный богатый стол для поздней тайной встречи: быстро, сытно, без лишней роскоши. Мать сама подвинула ко мне тарелку.

– Ешь. Ты исхудал.

Я посмотрел на мясо и понял, что сейчас умру от сытости.

После десятницкой пьянки в меня можно было положить разве что покойника. И то небольшого. Внутри уже жили мёд, каша, кусок жареного, ещё мёд, плохой тост Сивака и подозрение Рыся про украденную удачу. Места для материнской заботы организм не предусмотрел.

– Не могу, – сказал я. – Ел недавно.

– Хоть хлеба. После льда живот пустой оставлять нельзя.

– Правда не могу.

Радмила подвинула чашу.

– Тогда пей. Мёд греет.

– И пил тоже.

Мать нахмурилась.

– Ты с дороги.

– Я с пьянки.

Сказал – и сам понял, что звучит не очень сыновне. Радмила вдруг прыснула, закрыла рот ладонью. Мать посмотрела на неё, потом на меня, и у неё впервые дрогнули губы.

– Десятник, – сказала она. – Уже пьянки.

– Должность требует жертв.

– Жертвы обычно приносят богам.

– У нас десятникам. Разницы мало, только боги реже требуют закуски.

Она улыбнулась.

И стало больно.

Потому что память Святослава знала эту улыбку.

Дальше говорили долго.

Не подряд. Не красиво. С перебивками, молчанием, тяжёлыми местами. Мать спрашивала, где я был. Я рассказывал не всё. Про Перводрево – обрывками. Про смерть – ещё меньше. Про то, как стал Нечаем, почти ничего. Она слушала. Иногда закрывала глаза. Иногда сжимала край рукава так, что белели пальцы.

Радмила сидела рядом и смотрела, будто боялась моргнуть, а я исчезну.

Мне снова предложили пирог.

Я отказался.

Потом мёд.

Отказался.

Потом отвар, потому что после вина и ночного льда “горло схватит”.

Тут я почти согласился. Голова действительно гудела. Но желудок сказал, что если я сейчас волью в него ещё что-нибудь травяное, он вернёт миру всё, что получил за вечер, причём без сортировки.

– Позже, – сказал я.

Мать кивнула, но чашу не убрала.

Разговор перешёл к роду.

– Из прямых, – сказала она, – остались мы. Ты, я, Радмила.

Я посмотрел на девочку.

Она сидела тихо, обеими руками держала край стола.

– Боковые? – спросил я.

Мать чуть заметно поморщилась.

– Есть. Должны быть. Твой отец... был человеком широкого сердца.

Очень дипломатично.

В моём прошлом за такое обычно говорили иначе. Но княгиня не могла сказать дочери: “папа был кобель редкий, потому теперь по земле бегает десяток твоих полубратьев и полусестёр”. Хотя смысл был примерно такой.

– Сколько? – спросил я.

– Не знаю точно. Около десяти. Признанных мало. Непризнанных больше. В слободах, у боярских людей, у дружинных вдов, может, в дальних деревнях. Я думала, ты знаешь.

– Я сам себя недавно нашёл. И то не до конца.

Она опустила взгляд.

– Я надеялась, что ты их соберёшь.

– Зачем?

– Кровь рода. Опоры. Знаки для тех, кто ещё помнит Меровичей. Одного тебя мало, Святослав. Одного княжича можно назвать самозванцем. Нескольких людей одной крови – труднее.

Холодная мысль.

Правильная.

И оттого неприятная. Мать говорила не как женщина, нашедшая сына. Говорила как княгиня, у которой из дома остались обломки, и она всё равно считала, какую стену из них можно сложить.

– Кто ещё с вами? – спросил я.

– Люди.

– Какие?

Она посмотрела на Радмилу.

– Не сейчас.

Вот это было разумно. В заговоре имена не бросают на стол между хлебом и мёдом. Особенно если за стеной боярский дом, под рукой Борята, а в городе велесовичи нюхают каждый слух.

– Бояре? – спросил я.

– Не все довольны Борятой.

– Это я уже слышал.

– Слышать мало. Они теряют не честь. Честь можно пережить. Они теряют деревни, перевозы, торг, промыслы. Велесовичи пришли не помогать Боряте, а есть. Сначала чужих, потом своих. Уже забирают доли у тех, кто сам открывал им ворота. Скоро Борята будет князем только на словах. Остальное заберут те, кто стоит за ним.

– И им нужно знамя.

– Им нужен законный Мерович.

– То есть я.

– Да.

Честно.

Без ласки.

Хорошо.

– А потом?

– Потом ты вернёшь своё.

– А бояре получат своё.

Она не стала отрицать.

– Те, кто рискнёт, должны получить награду.

– Конечно. Бесплатно у нас только умирают.

Радмила тихо сказала:

– Ты злой.

Я посмотрел на неё.

– Да.

– Раньше был не такой.

Тут ответить было нечего.

Раньше меня вообще здесь не было.

Мать снова подвинула чашу.

– Выпей хотя бы отвара. Голос хрипит.

– Потом.

Она задержала руку.

Не настаивала грубо. Просто матерински. Заботливо. Так, что отказаться было почти стыдно.

Почти.

Но желудок был сильнее стыда.

– Как вы меня нашли? – спросил я.

Мать убрала руку.

– У нас остались люди.

– У кого “у нас”?

– У рода. У тех, кто не присягнул сердцем.

– Сердцем обычно присягают те, у кого нет земли.

Она посмотрела устало.

– Ты стал жесток.

– Я стал жив.

– Это не одно и то же.

– Пока помогает.

Она не ответила.

И не сказала, как именно меня нашли.

Я не стал давить. Если она действительно пряталась среди боярских домов, то каждое имя могло стоить головы. Возможно, не только её.

Старуха стояла у двери.

Тихо. Как слуга.

Я почти забыл о ней.

Почти.

Радмила опять попыталась подсунуть мне пирог. На этот раз маленький, с ягодами.

– Хоть кусочек. Чтобы желудок не крутило.

– Ты в сговоре с десятниками? – спросил я.

Она не поняла.

– Они меня уже пытались убить мёдом. Теперь ты пирогом.

– От пирога не умирают.

– Ты мало знаешь о моём желудке.

Она засмеялась.

Мать тоже.

И вот именно в этот момент, когда в комнате стало почти тепло, почти нормально, почти возможно, окно с треском распахнулось внутрь.

В горницу влетел Леший.

Не вошёл. Не появился страшной тенью. Не материализовался из старого проклятия.

Влетел как мешок костей, грязи и злости, сбив занавес, зацепив локтем ставень и едва не рухнув на стол.

– Не жрать! – заорал он.

И бросил матери в лицо горсть серой пыли.

Всё произошло быстрее, чем я успел встать.

Мать вскрикнула.

Пыль ударила ей в лицо, легла на кожу, на волосы, на губы. На миг ничего не изменилось. Только она подняла руки к глазам.

Потом её ударило болью.

Настоящей.

Она выгнулась, как от кипятка, захрипела, пальцами разодрала себе щёки, будто хотела снять кожу раньше, чем кожа сама поползёт. Лицо потекло.

Не как в сказке. Не красиво.

Сначала смазалась линия щеки. Потом кожа пошла пятнами, будто под ней кто-то шевельнул пальцами. Губы стали тоньше, нос провалился, глаза поплыли в стороны. Голос сорвался на визг – уже не её.

Мать перестала быть матерью не сразу.

Вот что было хуже всего.

Несколько ударов сердца она ещё оставалась похожей. Достаточно похожей, чтобы тело Святослава внутри меня успело взвыть.

Радмила отпрянула.

Леший швырнул вторую горсть – уже в неё.

Девочка закричала.

Не детским голосом.

Она упала боком на лавку, задёргалась, ножками ударила по столу, и её лицо тоже начало срываться. Детские щёки смялись, кожа посерела, коса расползлась грязными прядями. Передо мной уже была не девочка, а мелкая сухая баба с острыми зубами и глазами, полными злобы.

Обе ведьмы бились в болевом шоке, царапали себе лица и не могли даже подняться.

Старуха у двери выпрямилась.

Очень ровно выпрямилась.

– Опоздал, лесной, – сказала она.

– Успел, – прошипел Леший. – Нечай сытый. Сытый Нечай – живой Нечай. Редкая польза пьянства.

Старуха улыбнулась.

Теперь уже не как слуга.

Дверь за её спиной распахнулась.

В горницу вошли стражи.

Не влетели, не посыпались, как пьяная деревенская драка. Вошли быстро и правильно. Восемь человек. Боярские. Короткие кольчуги, железные шапки, щитки, топоры, ножи, короткие мечи. Оружие для дома, не для красивой сечи на поле. Люди, которые понимали, что в тесной горнице длинное железо иногда хуже табурета.

За ними – мужчина в дорогой тёмной одежде, с цепью на груди и лицом человека, который уже представил себе награду.

Я узнал его.

Не я – Святослав.

Боярин Доброгост. Когда-то сидел за столом у отца Святослава ниже старших, улыбался слишком часто, дарил дорогие, но не главные подарки и всё время смотрел, кто на кого смотрит. Он тогда проиграл спор о перевозе и весь вечер кивал так, будто это была не потеря денег, а проявление мудрости. Человек из тех, кто всю жизнь ждёт, когда большой дом треснет, чтобы первым вынести сундук и назвать это верностью.

– Живым он был бы дороже, – сказал Доброгост. – Но и мёртвым сойдёт.

Очень любезно.

Всегда приятно, когда твою цену обсуждают при тебе.

Стражи не стали бросаться по одному.

Жаль.

Очень хотелось бы, чтобы жизнь хотя бы раз подыграла дурацким сказкам.

Они разошлись веером, как позволяла горница. Двое к окну, трое от двери, двое вдоль стены, один остался у боярина. Старуха-ведьма шагнула в сторону Лешего. Леший оскалился и вытащил костяной нож, которого секунду назад у него в руке не было.

Меч у меня был.

Конечно был.

Десятник без меча ночью в Мерове – это не человек, а будущий рассказ. Только достать его, когда восемь человек уже закрывают комнату, оказалось сложнее, чем красиво умереть.

– Нечай, – сказал Леший, не глядя на меня. – Эти твои. Эта моя.

– Щедро.

– Не благодари.

Восемь стражей двинулись сразу.

Вот это было неприятно.

Когда враг бежит один – это человек. Когда восемь обученных людей делают шаг одновременно – это уже помещение становится меньше. Очень быстро.

Я включил ускорение.

Не как герой. Как человек, которого сейчас зарежут, если он будет честно жить в обычном времени.

Мир стал резче.

Не медленнее. Не надо сказок. Просто между чужим движением и моим ответом вдруг появилось место. Узкое, дорогое, кровавое место, куда можно сунуть решение.

Первый страж шёл слева, щитком прикрывая бедро, меч коротко. Второй сверху справа – топор. Третий прямо на меня, не для удара, а чтобы связать. Остальные закрывали выход.

Они хотели не убить сразу.

Взять.

Очень лестно. Почти комплимент.

Я сделал то, чего они не ждали: не отступил, а шагнул внутрь.

Под топор.

Топор прошёл мимо уха, стукнул по балке. Я ударил ножом первого под подбородок, туда, где кольчуга кончалась и начиналась самоуверенность. Нож вошёл плохо, зато глубоко. Страж захрипел, выпустил щиток. Я дёрнул его на себя, разворачивая тело между мной и остальными.

Стало тепло.

Метка под рубахой шевельнулась.

Не сильно. Не песней. Просто чужая смерть легла в счёт, как монета в грязную ладонь. Я отметил это краем сознания и сразу забыл. Некогда было радоваться бухгалтерии.

Труп ещё падал, а я уже вырывался из круга.

Не красиво.

Плечом в стол, локтем в челюсть второму, сапогом по лавке. Лавка поехала, кто-то споткнулся. Я скользнул вдоль стены и наконец выдернул меч.

Не свой.

Меч убитого стража.

Короткий, тяжёлый, удобный для дома. Не прекрасное оружие героя, а нормальный кусок железа для близкой работы. То есть как раз то, что надо, когда вокруг слишком много людей с плохими намерениями.

Но стражи были не дураки.

Они не закричали, не полезли по одному, не начали мстить за товарища красивыми замахами. Отступили на два шага, сдвинулись, закрыли щитками середину, короткие клинки наружу. Четверо передо мной. Двое смещаются к бокам. Один у двери. Один у боярина.

Профессионально.

Очень обидно.

– Не играть, – коротко сказал старший из них. – Сжать.

И они пошли.

Строем.

Не воинским широким строем, не полевой стеной. Домашним. Тесным. Один давит, второй режет под руку, третий ждёт, куда я уйду. Щитки не дают мне ударить глубоко. Клинки короткие, быстрые. Топор только у одного, и тот держит его низко, для ноги или локтя.

Я отступил.

Раз.

Ещё.

Спина почти коснулась стены.

Леший в это время дрался со старухой-ведьмой.

И вот это было зрелище.

Она не билась как человек. Суставы у неё работали слишком свободно, руки казались длиннее, чем надо, пальцы цеплялись за воздух и оставляли в нём тонкие тёмные царапины. Она не столько била, сколько пыталась удержать Лешего на месте: поймать за горло, прижать к косяку, договорить что-то шипящее ему прямо в лицо.

Леший не давал.

Он прыгал вокруг неё низко, почти по-собачьи, шипел, плевался, кидал щепки, соль, пепел, какие-то узлы. Один узел попал ведьме на плечо и тут же задымился. Она сорвала его вместе с куском кожи. Леший вцепился ей в руку зубами, мотнул головой, как злая собака, и отпрыгнул с куском мяса во рту.

Нормальные люди так не дерутся.

Впрочем, нормальные люди вообще стараются не доводить до драки с ведьмой в боярской горнице.

Две другие ведьмы постепенно переставали биться.

Плохо.

Порошок Лешего сорвал с них лица и болью прижал к полу, но боль не вечная. Даже хорошая боль. Они шевелились всё осмысленнее. Мелкая, бывшая Радмила, уже пыталась уползти под стол. “Мать” скребла пол ногтями и тянулась к разлитому отвару.

У меня на это не было рук.

У меня вообще рук было преступно мало.

Стражи сжали.

Первый ударил щитком в грудь. Второй снизу в бедро. Я ушёл на полшага, меч скользнул по щитку, бесполезно. Третий сразу добавил сверху, не давая поднять руку. Я ударился плечом о стену.

Вот и всё, подумал я.

Очень короткая мысль.

И тут мёртвый страж у стола поднялся.

Плохо поднялся. Неловко. Как человек, которому забыли объяснить, что он умер, а он не хочет показаться невежливым.

Леонтий.

Кровь из разрезанного горла ещё шла. Значит, тело было тёплое.

Мёртвый страж перекрестился.

Криво. Чужой рукой, чужими пальцами, в языческом доме, среди ведьм, крови, мяса и опрокинутого мёда.

– Господи, укрепи, – сказал Леонтий мокрым голосом.