444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Тереньтьев » Прапорщик 1914: Февраль (СИ) » Текст книги (страница 9)
Прапорщик 1914: Февраль (СИ)
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 13:00

Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"


Автор книги: Михаил Тереньтьев


Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Глава 12
«Именной приказ»

По льду шли не так, как по льду ходят.

По льду ходят враскачку, пробуя ногой, и оглядываются на тот берег, с которого сошли. Эти шли ровно, как по улице, и не оглядывались, и в середине реки трое несли на плечах доску, и доска покачивалась в такт, как покачивается всякая ноша, которую несут долго и привыкли.

Застава стояла на Литейном мосту.

Я видел её сверху и сбоку, с угла набережной: пеший наряд у въезда, двое конных в стороне и офицер, который ходил четыре шага туда и четыре обратно. Мост был занят хорошо. Мост был занят совершенно правильно, и мимо заставы не прошёл никто.

Под мостом, саженях в тридцати ниже, шли по реке.

Их было столько, что снег на льду стал тёмным по всей ширине, и полоса эта тянулась от Выборгской стороны наискось, к Гагаринской пристани, и не кончалась. Офицер на мосту стоял к ним спиной. Потом он повернулся, посмотрел вниз и опять пошёл свои четыре шага.

Я стоял и смотрел, как проходит город.

В другой день я бы сосчитал. Я умею считать ход: по минутам, палочками, и складывать после, и я знаю, во сколько обходится ошибка в одну палочку на сотне. У меня были часы, и карандаш, и тетрадь во внутреннем кармане, и была графа, куда это число легло бы. Я даже вынул карандаш.

И убрал обратно.

Считать было не для кого. Я это знал точно: у меня лежало восемь ведомостей, и в каждой числа мои, и ни одно из них ничего не сдвинуло ни на вершок. Внизу, у самого берега, лёд был выбит до чёрного, и там стояла лестница из двух связанных жердей, и по ней поднимались наверх по одному, а внизу придерживали.

Кто-то додумался и принёс жерди. Кто-то стоял и держал.

Я застегнул шинель и пошёл на Литейный, и по дороге в первый раз за месяц думал не о том, что записать, а о том, к кому идти.

* * *

Разрешение мне подали в одиннадцатом часу, и подали не как бумагу, а как одолжение.

– Здесь одна строка, – сказал полковник из штабных, которого я до того встречал только в коридоре, всего два раза. – Про склады. Ваша комиссия ведает продовольственными помещениями, ваш начальник с утра в Особом совещании, вы за него. Подпишите, и мы сегодня же прикроем то, что вы сами полгода просили прикрыть.

Строка была такая: разрешается по требованию чинов полиции и войсковых начальников применять к охране продовольственных помещений все меры, вплоть до употребления оружия.

Ни одного адреса. Ни одного часа.

– Каких помещений? – Бумаги я не взял.

– Продовольственных. – Он смотрел на меня спокойно, как смотрят на того, кто задерживает очередь. – Подполковник, в городе сегодня идут по льду. Вам перечислить всё, что может стать продовольственным помещением к вечеру?

– Мне и нужно перечислить.

– Зачем? – Он не удивился; так спрашивают про лишний шаг.

– Затем, что через два часа лавка на углу сделается продовольственным помещением, и городовой у её дверей будет действовать по моей строке, и отвечать за него буду я, а знать про него не буду ничего.

Полковник положил на разрешение ладонь.

– Все так пишут. – Ладонь он с листа не снял.

Я вынул из внутреннего кармана вторую книжку, ту, где у меня выписки, и открыл её на закладке.

– Правила о призыве войск для содействия гражданским властям, – сказал я. – Статья двенадцатая. Требование о содействии военной силы должно быть письменное. Словесные допускаются в крайних случаях, и тогда лицо, предъявившее требование, остаётся при части войск и следует вместе с нею до места. Статья пятнадцатая: гражданское начальство передаёт военному начальнику указания о требующих охранения местах.

– И что? – Пальцы на листе разошлись.

– То, что перечисляю не я. Перечисляют мне. Я эту строку восьмой месяц требую как своё упрямство и восьмой месяц выслушиваю, что я педант. – Я закрыл книжку. – А она в законе. Двенадцатую статью я знал. Пятнадцатую дочитал на днях.

Полковник помолчал и впервые за разговор поглядел не на меня, а на окно.

– Вы это сейчас нашли?

– Пятнадцатую – в четверг.

Закладку я положил в декабре и больше не перекладывал.

Полковник дослушал до конца и не убрал ладони.

– Правила семьдесят седьмого года, – он придвинул папку к себе. – Подполковник, я эту статью знаю двадцать лет и применял её четыре раза. Хотите, скажу, чем она кончается на деле? Тем, что градоначальник пишет требование в двух строках: «прошу содействия для охранения порядка». Всё. Форма соблюдена, бумага есть, адресов в ней нет, и ваша статья исполнена целиком.

– Пятнадцатая говорит, что он передаёт указания о требующих охранения местах.

– Передаёт устно, при мне, в кабинете. И передаёт то, что помнит. – Он наконец снял ладонь, но не с уступки, а чтобы взять папиросу. – Я вам не возражаю по закону. Я вам говорю, что закон вы прочли верно, а работать он будет ровно настолько, насколько вы принесёте готовое. Вот вам мера: если вы придёте с перечнем, его перепишут на бланк градоначальства и подпишут не глядя. Если вы придёте с вопросом «какие места охранять», вам ответят «все» и это будет по форме.

Я стоял и понимал, что мне не отказали и не помогли.

– Тогда я принесу готовое.

– Приносите. – Он придвинул ко мне разрешение и не убрал его в папку. – И вот что. Эту бумагу я оставлю у себя до вечера. Только имейте в виду: то, что вы принесёте, будет ровно тем, чего вам дадут. Ни строкой больше. У нас по спискам полтораста тысяч, а вывести на улицу можно десять.

– Я знаю, сколько у вас на деле.

– Тогда вы знаете и то, что я вам откажу.

* * *

Рожнов выслушал меня стоя и стоя же взял карандаш.

– Сколько мест?

Он не сел и мне не предложил.

– Одиннадцать.

Он сел и придвинул лист. Провёл черту сверху вниз.

– Пост круглые сутки – три смены. Часовых на посту двое?

– На воротах двое, иначе калитка не держится.

– Значит шесть на ворота. – Карандаш пошёл. – Ночной пост дешевле: две смены, приходят до сумерек, с рассветом уходят. Разводящий на пять часовых, не больше, и круг обходит за полчаса. Полчаса, Николай Петрович. Туда, по постам и обратно.

– Знаю: у меня это в третьей ведомости считано.

– Тогда считайте со мной. Шпалерная и Сампсониевский – это версты четыре. Лазарет на Литейном – ещё две в сторону.

– Три караула, – прикинул я по своей памяти на город.

– Четыре. И к каждому помещение, печка, дрова, начальник. У вас одиннадцать мест – и одиннадцать караулов, ни одним меньше: разводящий круг за полчаса не обойдёт.

Он подвёл черту и подчеркнул.

– Двести двадцать пять человек.

– На одиннадцать мест?

– На одиннадцать мест. – Рожнов положил карандаш. – У меня восемьсот, кого я выведу за ворота, и это всё. Отдам двести двадцать пять – и я не часть, я обоз.

Я взял его лист и вычеркнул телеграф.

Телеграф в ведомстве почт, у него своя охрана и свой начальник, и лезть туда – это переписка на неделю. Вычеркнул склады на Калашниковской: их никто не тронул ни разу, а амбар без людей не остановишь, его надо жечь, и кто станет жечь хлеб в феврале. Вычеркнул электрическую станцию на Обводном – до неё шесть вёрст и чужой район.

Дальше пошло быстрее и без объяснений себе: телефонная станция на Большой Морской, потому что это городское хозяйство и там свой хозяин; мельница; холодильник у Обводного; вторая водопроводная станция у Сампсониевского, потому что она снабжает Петроградскую сторону, а моя рука до Петроградской стороны не достаёт.

Осталось четыре. Три из них легли кучно, в полутора верстах друг от друга, а четвёртое – лазарет Веры на Выборгской, за рекой, и оно одно стоило отдельного караула и отдельной печки.

– Четыре, – сказал Рожнов, посмотрев. – Вода, лазарет на Выборгской, две пекарни. Это я дам.

– Сколько дадите людей?

– Восемьдесят два.

Он обвёл число дважды.

– И запомните возражение, – прибавил он. – Вам его скажут наверху, и скажут не со зла. В правилах стоит, что военный начальник, исполняя указания гражданской власти, наблюдает, чтобы не произошло полного раздробления военной команды.

– То есть мой список сам себя бьёт.

– Ваш список из одиннадцати бьёт. Из четырёх – нет. – Рожнов подвинул ко мне лист. – Четыре я развожу и держу кулак. Одиннадцать – я рассыпан по городу мелкими кучками, и меня можно взять по частям, а взяв три караула, взять и винтовки. Так что вы, вычёркивая, не добрели до милосердия. Вы дошли до места, где бумага перестаёт быть глупой.

– Восемьдесят два и ни одного сверх, и все из четвёртой роты: караул составляется из людей одной роты. Тридцать один из них на воду – там сорок десятин и трое ворот. И вот что, – он поднял глаза. – Вы сейчас думаете, что уступили. Вы не уступили. Вы просто перестали просить того, чего физически нет.

* * *

С Тарабриным мы просидели над заголовком до второго часу.

Он принёс два устава и раскрыл оба сразу, и в правом держал палец.

– Постоянный пост, – сказал он. – Число постоянных постов увеличивается только в чрезвычайных случаях, начальник гарнизона доносит командующему войсками, а на окончательное установление командующий испрашивает через военного министра высочайшее соизволение.

– То есть?

– То есть до государя. – Тарабрин перевёл палец в левый устав. – А вот временные караулы, выставляемые по случаю значительного стечения народа. Подчиняются только начальнику гарнизона и коменданту. Снимаются распоряжением коменданта. Про соизволение – ни слова.

Я взял оба и прочёл сам, – за восемь месяцев я научился читать сам.

Разница была в одном прилагательном.

Одно и то же: то же место, те же часовые, тот же табель, тот же порядок смены. Напиши в заголовке «постоянный» – и бумага уйдёт в Могилёв и вернётся в мае, если вернётся. Напиши «временный» – и она пойдёт в одну дверь на Дворцовой площади и может выйти оттуда сегодня.

– Пишите «временный».

Тарабрин закрыл правый устав.

– Это не обход? – спросил я.

– Это выбор слова. – Он собрал уставы. – Обход был бы, если бы вы написали «временный», а держали годами. Вы напишете срок.

– Какой срок ставить?

– Двое суток. И не с нынешнего дня – с завтрашнего полудня. – Он сказал это, не думая. Он думал об этом до меня.

– А нынешняя ночь? Караул встанет сегодня.

– А нынешнюю ночь вы поставите вперёд срока, и внизу постовой ведомости это запишет караульный начальник – сами вы туда не пишете, вас там нет. Ваше дело добиться, чтобы он записал. – Тарабрин сложил уставы стопкой. – Если обойдётся, никто не прочтёт. Если не обойдётся, прочтут первым делом, и там будет стоять, что вы знали. Двое суток они дадут не глядя. Двое суток – это меньше, чем одно совещание. А потом придёте продлевать. Просить продолжения легче, чем начала: начало обсуждают, продолжение подмахивают.

Я написал: временный, на двое суток, с полудня двадцать шестого.

Бумага моя стала возможной ровно в ту минуту, когда сделалась маленькой.

* * *

Окружной интендант принял меня без доклада: мы с ним встречались по муке шесть раз, и он знал, что я быстро.

– Вода, – начал я с середины: иначе он не любит.

– Что вода? – Он отодвинул сводку.

– Станция на Шпалерной. Если она встанет, у вас через сутки нет пекарен.

Он посмотрел на меня с той усталостью, с какой смотрят на человека, пришедшего просить за город.

– Подполковник, город не моё дело.

– Я не про город. – Я сел без приглашения. – У вас в казармах печи мирного времени, а у тех, кто печёт сам, восемнадцать тысяч едоков. Вы хлеб печёте сами. Тесто на чём ставите?

Он не ответил сразу.

– На воде из крана, на какой же ещё.

– Из какого крана?

– Из городского. – И услышал себя.

– Вот и всё.

Он встал и подошёл к шкафу, и постоял у него, ничего не открывая.

– Сколько вам нужно?

– Мне нужна одна строка от вас наверх. Что временный караул на Главной водопроводной станции есть мера войскового снабжения.

– Это не мера войскового снабжения.

– Это мера войскового снабжения ровно в той степени, в какой ваш хлеб ставится на этой воде. – Я подождал. – Я могу пойти и говорить про лазареты. Я говорил про лазареты в комиссии в четверг, и мне ответили, что раненых не тронут. И, знаете, я думаю, что не тронут.

– Тогда зачем вам станция?

– Затем, что я не умею писать бумаги про то, что кого-то не тронут. Я умею писать про то, чем ставят тесто.

Он вернулся к столу и придвинул чистый лист.

Строку он переписывал трижды, вычёркивая. Я ждал. В том, что вышло, не было ни города, ни очередей, ни детей, ни одного слова из тех, какими это следовало бы назвать.

Была вода для войсковых хлебопекарен.

Строку я взял и поблагодарил, и уже в коридоре разобрал, чем за неё плачу.

Про очередь у Симеоновской я говорил в четырёх кабинетах и в трёх был выслушан вежливо. Про воду для войсковых хлебопекарен меня поняли с первой фразы и второй не потребовали.

* * *

Веру я застал в перевязочной, и она домыла руки, прежде чем повернуться.

– Долго? – Она не обернулась.

– Четверть часа, не больше.

– Тогда идёмте в коридор, тут я вас не услышу.

В коридоре стояли носилки на козлах, и на них никого не было, и она села на край, а я остался стоять.

Я объяснил про временный караул, про четыре места, про восемьдесят два человека. Потом дошёл до места, ради которого пришёл, и оно объяснялось хуже всего.

– Мне нужны две подписи, – сказал я. – На копии.

– Чьи? – Она вытирала руки и не остановилась.

– Начальника заведения и той, кто стоит в смене. Первая – доктора. Вторая ваша.

Она посмотрела на меня и ничего не сказала, и я стал говорить дальше – молчать было хуже.

– В уставе есть военные лазареты, и там особые правила и инструкции, и их утверждает начальник гарнизона, а копия за подписью начальника заведения лежит на месте, в дежурной комнате. Я перенёс эту форму на ваш, а он не военный и за рекой. Если внизу стоят обе подписи, часовому написано, что тут можно. И написано, кем написано.

– И что мне это даст?

– Право говорить. Ваша подпись стоит под тем же листом, что и его. Он не сможет сказать, что вы посторонняя.

Вера смотрела на носилки, а не на меня.

– А что это даст вам?

– Свидетеля, – сказал я. – Я восьмой месяц пишу одно и то же: адрес, час и двое свидетелей, без этого оружие из рук не выходит. Мне всё это время отвечали, что это красиво. Теперь у меня будет бумага, где адрес есть, час есть, и свидетелей двое, и один из них не в мундире.

Она отложила полотенце и протянула руку за листом.

– Подпишу, и доктора приведу. Только вы, Николай Петрович, поймите одну вещь, и лучше сейчас, чем в среду.

– Какую вещь?

Лист я держал в руке.

– Что вы составили список людей. – Перо она уже держала.

– Это не список. Тут четыре места, и все с согласия, и вчера я именно потому и отказался, что там согласия не спрашивали, там…

– Николай Петрович.

– Там их не спросили бы вовсе.

Она не дослушала.

– Я знаю, что с согласия. Я своё дала. – Она подписала, промокнула и вернула лист. – Про то, кто прав, я не говорю. Я говорю про то, что будет лежать на столе. На столе будет лист с фамилиями. Он ваш. Это увидят двое.

* * *

Подпись пришла бумагой, и это оказалось хуже и лучше всего, что я успел придумать по дороге.

Я ждал, что за нею позовут, и что будет разговор, и что мне скажут что-нибудь, отчего станет ясно, чем я это купил. Вместо этого вестовой принёс пакет, я расписался в разносной книге, вскрыл, и там лежал мой же лист, и наверху стояло: утверждаю.

И число. И час – семнадцать сорок.

Я сидел и смотрел на слово «утверждаю», и ничего в комнате не изменилось, и никто не вошёл. За стеной Тарабрин говорил с кем-то про наряды на дрова.

Первый раз за восемь месяцев я написал бумагу, и её исполнили.

В пакете лежала ещё одна бумага, поменьше, и на ней рукой Сабурова, без обращения и без подписи, было написано четыре строки.

«Нёс сам. Про тесто там поняли с первого раза и больше ни о чём не спросили – заметьте это себе и не радуйтесь. Срок двое суток, продлевать буду не я: меня в среду не будет в городе – за то, что я нёс это вместо своего доклада, доклад назначили на среду и не в городе. Вчера я вам сказал, что двигать вас некуда. Я не сказал, что не буду носить за вами бумаги, – вы не спросили».

Я прочёл это дважды.

Он не смягчился и ничего не взял назад. Он просто в первый раз за полгода имел со мною дело, не имея в этом деле своей доли: представлять меня было не к чему, и оттого мою бумагу он нёс уже не как мой начальник, а как человек, которому она показалась годной. Вчерашнее было условием нынешнего. Он мог понести её и раньше – и раньше не понёс бы, потому что раньше это выглядело бы как забота о своём подчинённом, и её взвесили бы вместе со мной.

Я перечёл её всю, от заголовка до последней строки, и она была хорошая. Четыре места, каждое с адресом. Смены с часами. Восемьдесят два человека, поимённо. Люди и во всяком карауле переписаны по сменам, только переписаны они в постовой ведомости, которая уйдёт к коменданту и ляжет в шкаф; тут они стояли в бумаге, на которой сверху написано «утверждаю». С той стороны – по двое на каждом месте, тоже названные: начальник заведения и тот, кто стоит в смене. Одна из них Вера Андреевна Лаврова. И шестая строка, моя, теперь стоявшая не в частном перечне, а в утверждённой бумаге: оружие употребляется для защиты поста, и всякий случай употребления вносится в постовую ведомость с часом и с двумя свидетелями.

Костюченко пришёл в семь, когда я уже отправил копии.

Он прочёл лист от начала до конца, медленно, и сложил вчетверо, и это было плохо, потому что он складывает вчетверо то, что берёт с собой.

– Хорошая бумага.

Листа он из рук не выпустил.

– Кто на пекарне на Тележной?

– Лыков из четвёртой и мастер от хозяина.

– Лыков дельный. – Он подержал лист на весу. – Николай Петрович, вы вчера отказались назвать людей.

– Отказался, и вы это знаете лучше прочих.

– А тут восемьдесят два.

– Тут другое, – сказал я. – Тут они знают, где стоят, и знают, что написано, и подписали.

– Это правда. – Костюченко положил лист на стол и разгладил сгиб ладонью. – И я вам вот что скажу, и не в обиду. Вы вчера не отказались писать список. Вы отказались писать ИХ список. А свой написали за один день, и написали хорошо, лучше, чем они умеют.

– Это не одно и то же.

– Не одно, – согласился он. – Разница есть, и она большая, и я её вижу. Только знаете, кто её не увидит? Тот, кого возьмут по вашему листу через месяц, когда бумага останется, а вас при ней не будет.

* * *

К восьми я поехал на Шпалерную, посмотреть, как встал первый караул.

Мне это было не нужно. Мне просто хотелось увидеть, как стоит то, что я написал, – и я до сих пор считаю, что в этом не было ничего дурного, и до сих пор рад, что поехал, потому что там я получил урок, которого не получил бы за столом.

Ворота станции стоят в глубине, за оградой, и фонарь над ними один. Часовой стоял, где ему назначено, у калитки. Штык в темноте проступил раньше человека.

Я подошёл на положенное.

– Стой. Кто идёт? – Молодой голос, и не сорвался.

Я назвался: чин и фамилия.

– Разводящий ко мне! – крикнул часовой в темноту.

Я стоял и ждал. Разводящий не шёл; он был на дальнем посту: триста шагов туда и триста обратно.

– Я составлял этот пост, – сказал я. – Табель у вас в помещении, там моя фамилия.

– Так точно, – ответил часовой и не двинулся.

Он был прав, и он был прав до последней запятой. Часовой исполняет приказания караульного начальника, караульного унтер-офицера и своего разводящего, и только эти трое могут снять его с поста или переставить. Меня среди этих троих нет и быть не может. Автор бумаги для часового – посторонний человек в темноте, и если бы он меня послушал, бумага моя не стоила бы ничего, потому что её бы слушались все, кто её видел, а видеть её мог кто угодно.

Разводящий пришёл через семь минут. Ефрейтор, немолодой, с фонарём в левой руке и правой свободной.

– Что пропуск?

Пропуска я не знал, и знать не мог.

Пропуск назначается на сутки вместе с паролем, и всегда это название военного предмета на ту же букву, что и пароль: пароль Самара – пропуск сабля. Идёт он в запечатанном конверте, из канцелярии части, под расписку, и приходит к тем, кто в наряде. Я в наряде не состоял. Мою бумагу подписали в семнадцать сорок, а пропуск на эти сутки ушёл в части до полудня, и в нём про Шпалерную ничего не было и быть не могло.

– Пропуска не знаю.

– Тогда извините, ваше высокоблагородие.

Он посветил мне фонарём в лицо, коротко и не в глаза, и остался стоять, пока я не отошёл от калитки на десять шагов.

Мою собственную бумагу исполняли в двадцати аршинах от меня, и внутрь она меня не пускала.

Я постоял ещё минуту у ограды.

За оградой ровно гудело: у станции своя котельная и своя электрическая машина, и она гудит всю ночь, и от этого гула снег у забора был подтаявший и потом смёрзшийся коркой. Внутри работали. Работали всю зиму и работали бы дальше, и никто из тех, кто шёл нынче по льду, туда не собирался.

Я отогнал это и поехал.

* * *

Стрелять начали в девятом часу, когда я ехал обратно.

Невский был ещё людный, и темно было совершенно. У Гостиного двора светились окна, и от часовни свет ложился на снег четырёхугольниками.

Извозчик остановился сам.

Сперва ударило раз, коротко и не страшно, – так хлопает дверь на сквозняке. Потом стало тихо. Потом ударило подряд, и это уже был залп, и в залпе слышно, что стреляют не в воздух: воздух отзывается пусто, а тут отозвалось твёрдо, потому что за людьми стена.

Кричать начали после.

Я дошёл до угла пешком и дальше не пошёл: дальше уже несли, и там стояла карета скорой помощи, пароконная, и распоряжались без меня и лучше меня. Убитых было трое, и это я узнал в ту же ночь. Раненых девять, и это оказалось не всё.

Распоряжался поручик – не из той команды, а из наряда, стоявшего у Садовой, – молодой, без шинели, в одном кителе, и распоряжался хорошо: развёл носилки в две стороны, чтобы не сталкивались, и поставил городового у входа в подворотню, куда сносили.

Я подошёл и назвался.

– Мне нечем вам помочь, ваше высокоблагородие, – сказал он, не поворачиваясь. – Тут врачи.

– Я не за этим. Кто будет записывать?

Он повернулся ко мне впервые.

– Что тут записывать?

– Час. Место. Кто подал команду и подавал ли. Это вносится внизу страницы, с часом и с двумя свидетелями.

– Команду подавали, – сказал он слишком быстро. – То есть предупредили.

– Чем предупредили?

– Голосом. Кричали «разойдись».

– Троекратный сигнал подаётся на трубе, горне или барабане.

– У нас не было трубача. – И поправился хуже, чем следовало: – В нас стреляли. У нас рядовой ранен в голову. Мы весь день ходили конными и не тронули никого.

– Я знаю. Я и хочу, чтобы это было записано.

– Куда, ваше высокоблагородие? В какую постовую ведомость?

И тут я стал.

Постовой ведомости не было и быть не могло. Она заводится на караул, а караула тут нет: есть учебная команда, весь день ходившая по Невскому в конном строю, и поста у неё нет, и здания, которое она охраняет, тоже. Она возвращалась. В неё выстрелили. Начальник остановил её, спешил и приказал стрелять – и был в полном своём праве: без предварения и без всякого указания войскам дозволено действовать оружием, когда сделано нападение на войска.

Он даже соврал мне зря. Ему не нужно было предупреждения.

Всё, что я написал за этот день, стояло в силе. Четыре адреса, часы смен, восемьдесят два имени, две подписи с той стороны и моя шестая строка про час и двух свидетелей. Ни одна буква не была нарушена, потому что моя бумага была не про это.

– Я могу быть вторым свидетелем, – сказал я. – Я слышал отсюда и видел свет от часовни.

Поручик посмотрел на мои погоны, потом мимо меня, на угол.

– Вы посторонний. Извините.

Второй раз за вечер и вторым человеком, и оба раза по уставу, и оба раза правильно.

Я отошёл к тумбе и стоял, пока не пронесли последних. Снег шёл маленький, безветренный, ровно, и на мостовой у часовни он ложился и не таял, и его никто не топтал, потому что там уже никого не было.

Я думал, что мне некуда это записать.

У меня было восемь ведомостей, четыре утверждённых адреса и утверждённая строка про свидетелей, и во всём этом хозяйстве не нашлось одной графы: для выстрела, который никто не приказывал, на месте, которое никто не охранял, при свидетеле, которого не считают свидетелем.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю