Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"
Автор книги: Михаил Тереньтьев
Соавторы: Константин Градов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)
Глава 2
«Пять ведомостей»
Просить я не умею.
Всю жизнь я предъявлял основание – предписание, отношение, расчёт – и получал либо отказ, либо исполнение, и в обоих случаях оставался при своём. Просьба отдаёт другому право отказать без причины, и с этим правом ничего не поделаешь, кроме как согласиться заранее. Второго февраля я шёл на Выборгскую с этим согласием и всю дорогу подбирал слова, которых в казённом языке нет.
Завод стоял за длинным забором, и лазарет был в глубине двора, во втором корпусе, – низкое кирпичное строение с двумя входами: парадным, с крыльца, и другим, с торца, к которому вела наезженная санная колея.
У парадного я показал бумагу от комиссии, и меня не пустили: пропуск на завод выдаёт контора, контора до трёх, распоряжений на мой счёт не поступало. Я не спорил; бумага моя тут ничего не значила, и это было первое верное сведение за день.
Пошёл кругом, к торцу.
Там ворота были открыты настежь, и в них как раз вносили человека. Несли двое, на дровнях, без носилок; третий шёл рядом и придерживал ему голову. Санитар в дверях посторонился и крикнул внутрь, чтобы освободили угол.
– Своим ходом – кругом, к парадному, – сказал он мне через плечо. – Лежачих сюда.
Я лежачим не был, но пошёл следом, и меня никто не остановил.
Человека положили в углу, на тюфяк, и стали разувать. Разували долго. Валенки не шли: ноги отекли, и санитар в конце концов взялся за нож и распорол голенище по шву.
– Возьмут ещё? – спросил человек у того, кто держал ему голову. – Мне бы к утру.
Ему не ответили.
– Где взяли? – спросили от печи.
– У Сивкова лабаза, на дворе. С ночи там ждал.
– Чего ждал?
– Разгрузки. Их там с вечера человек тридцать стоит: возьмут в артель или не возьмут. Кого возьмут – тому заплатят за ночь. Кто не дождался, тот на снегу до утра.
Фамилия его была Обухов, звали Терентием, и он был крючник, из тех, что таскают мешки по сходням. Всё это записали с его слов, покуда он ещё отвечал.
Распоротое голенище осталось лежать на полу. Вторая моя графа только что въехала сюда на дровнях.
Подвод мало, а грузить надо. Дешевле нанять того, кто ночь ждал на морозе, чем держать артель. Мука за это лежит одиннадцать часов, а человек – до утра.
В приёмной пахло карболкой и мокрой шерстью. Сушились шинели, полушубки, чьи-то валенки; от печи шёл сухой жар, и первые полминуты после мороза от него делалось дурно.
Коек в лазарете было сто двадцать. Занято сто девяносто восемь: восемнадцать тюфяков на полу в коридоре и шестьдесят коек, на которых лежали по двое.
Она стояла у стола с приёмной книгой и считала. Я узнал её по спине и подождал: до конца счёта она никого не видит, это я знал ещё с осени.
– Тридцать семь по книге за нынешние сутки, – сказала она вслух и записала. Потом обернулась.
За три недели у неё стали короче движения. Больше ничего не переменилось. Она не сделала лишнего шага навстречу – повернулась и осталась стоять у стола.
– Николай Петрович.
– Вера Андреевна.
– Вы по делу или вы посмотреть?
Вопрос был служебный.
– По делу. И дело такое, что я пришёл просить.
– Тогда садитесь. Здесь садятся редко, стула вам хватит.
Стула хватило. Я сел и рассказал всё, что было первого числа: хвост, час отпуска, семь с половиной пудов, трое ушедших ни с чем на одного с хлебом и пятую графу, под которой нет никакого ведомства.
Она слушала не перебивая и один раз посмотрела на дверь, когда там зашумели, – посмотрела и вернулась ко мне: значит, шум был не тот, на который надо идти.
– Вам сейчас внесли крючника от Сивкова лабаза, – сказал я. – Он с вечера ждал на дворе разгрузки. В книге вы его как запишете?
– Обморожением стоп.
– А то, что он ждал на морозе шесть часов и не дождался?
– Про это графы нет. – Она открыла приёмную книгу и повернула её ко мне. – Читайте поводы.
Графы шли поперёк листа: число, час, фамилия – если сказал, – откуда доставлен, кем доставлен, по какому поводу, куда направлен. Записи за второе число были уже начаты; за первое шли двумя столбцами и кончались далеко за полночь.
Я стал читать. Обморожение обеих кистей. Воспаление лёгких. Кисть правой руки в вальцах. Обморожение стоп. Падение с лестницы. Воспаление лёгких. Ожог паром. Воспаление лёгких.
– Ни одного голодного, – сказал я.
– Ни одного за всю зиму. – Она закрыла книгу и придержала ладонью. – В декабре привезли бабу с лестницы. Падать ей было не с чего, Николай Петрович: третий день не ела. В книге у меня написано, что упала. Про то, что не ела, графы нет.
– А если завести?
– Кто станет её заполнять? Фельдшер, у которого за смену сорок человек? И с чьих слов? Тот, кто не ел, не говорит про это первым. Он говорит про руку.
– Значит, того числа, за которым я пришёл, у вас нет.
– Нет. У меня есть другое, и вы за ним не приходили.
Она вынула из-под книги сложенный вчетверо лист. Линейки на нём шли ровно, карандашом по линейке. Чертила не сегодня.
– С двадцать восьмого января я считаю вошедших, которым лечение не нужно.
Я поднял голову.
– Мне не жалости надо. – Она перевернула лист чистой стороной вверх. – Мне надо знать, сколько их: от них зависит, сколько у меня останется дров и когда я не смогу вымыть пол. Они входят в тепло, садятся вдоль печи и сидят, покуда не выгонят. Тридцать первого их было двадцать три. Первого – двадцать девять. Я записываю час входа и час, когда ушли.
– И кто они?
– Разные. – Она развернула лист обратно. – Тут я делю на четыре руки: с ночной смены, кому до утра некуда; женщины с детьми, которых хозяйка не пускает в комнату до вечера; те, кто стоял и не достоял; и прочие. Четвёртая рука у меня свалочная: в неё попадает всякий, про кого я ничего не поняла. Я ею недовольна.
Её четыре столбца и были моей пятой строкой. Только вопросы в них стояли не мои.
– Вера Андреевна. – Я придержал её лист, не разворачивая. – Мне это нужно.
– Знаю, что нужно. Я спрошу, зачем.
– Затем, что у меня четыре звена цепи есть, а пятое – люди, и они нигде не числятся. Если я не знаю, что с ними делается, я не могу сказать, где рвётся.
– Хорошо. Тогда два условия, и оба не обсуждаются. Первое: я не буду ни для кого делить их иначе, чем делю сейчас, – по тому, что человек сказал сам. Ни по сословию, ни по заводу, ни по тому, за кого он нынче стоял. Как только вы попросите отделить рабочих от прочих, я перестану считать вовсе.
– Не попрошу.
– Второе: если моё число не сойдётся с вашим, я не стану подгонять. Я напишу своё, а сходиться будете вы.
Вот тут я замолчал дольше, чем следовало.
– Согласен. – Я вынул книжку и записал оба условия при ней, чтобы видела, что записываю.
– Тогда приходите за листом в субботу. Не раньше. Трое суток надо, а то это не счёт.
Она повернулась к двери прежде, чем там закричали.
В дверях я задержал санитара и спросил про крючника.
– Ноги уйдут, – сказал он. – Обе. Доктор глядел.
– Насколько?
– По плюсну, если повезёт. – Он поправил на плече чужой полушубок. – Он про то ещё не знает, спит.
В приёмной книге против фамилии Обухова стояло: обморожение стоп, доставлен посторонними, направлен в хирургическое. Про лабаз, про тридцать человек на дворе и про то, чего они там ждали, в этой строке не было ничего и по правилам книги быть не могло.
* * *
Городская управа держала продовольственный отдел во втором этаже, в двух комнатах, где топили лучше, чем в лазарете, и где на всех столах лежала одна и та же бумага.
Чиновник, к которому меня послали, слушал стоя и всё время придерживал пальцем страницу в книге, из которой я его вынул, – чтобы не потерять места и вернуться туда, как только я уйду.
Он объяснил, что сведений о вывозе с частных лабазов управа не собирает, поскольку не имеет к тому ни права, ни надобности; что мука расходится по пекарням через полицейские участки; и что если мне нужны участковые сведения, то надлежит обратиться к попечителю, а попечитель ведает по своему участку и в чужой не пойдёт.
Всё это было сказано за четыре минуты и было чистой правдой.
Пятую минуту я потратил на то, чтобы спросить, где сидит попечитель нашего участка. Мне ответили, что попечитель третьего дня слёг.
Я спросил, кто ведёт участок покамест. Мне ответили, что покамест никто и что сведения за январь он, надо полагать, свёл до болезни, а если и не свёл, то тетрадь у него на дому, а на дом к нему теперь не ходят.
Так у второй моей графы прибавилось третье препятствие. Первое – что лабаз частный. Второе – что запроса под него нет. Третье – что человек, который один во всём участке знает, где что записано, лежит с воспалением лёгких, и в этом уже нет ничьей злой воли и ничьего расчёта.
Палец чиновника вернулся на строку прежде, чем я дошёл до двери.
В коридоре меня ждали.
– Подполковник Северцев? – Человек снял шапку прежде, чем я успел ответить, и держал её на весу, не надевая. – Пыжов, Ардалион Львович. Комиссионер. Его превосходительство Пётр Аркадьевич изволили обо мне упомянуть.
Сабуров изволил упомянуть, что он мне не понравится.
Пыжов был лет пятидесяти, с лицом добрым и подвижным, в пальто хорошего сукна, вычищенном до той степени, за которой начинается бедность. Он договаривал за меня и тут же извинялся за это.
– Мне нужны попечительские сведения по участку за январь.
– Знаю. Прежде цены, ваше высокоблагородие. Я так привык: сперва цена, после товар. Иначе выходит одолжение, а одолжений я не делаю и не принимаю.
– Называйте.
– Денег не возьму, и не оттого, что не беру. Тут не тот случай. – Он помолчал. – Хочу, чтобы моя фамилия стояла в казённой бумаге. В любой вашей, хоть в самой малой. «Сведения получены через комиссионера Пыжова». Три слова.
– Зачем?
– Затем, что я сорок лет хожу, и меня знают в сорока домах в лицо, а на бумаге меня нет. Нынче спрашивают, кого ты знаешь. А пойдут спрашивать, где ты записан. Я сорок лет живу тем, что меня знают. Этого мало.
Я подумал, что за такую услугу иные берут дороже и просят подлее.
– Напишу ровно это. Три слова, и ни одного сверх.
– Ни одного сверх мне и надо.
Он достал ведомость из-за пазухи. Она была настоящая: разграфлённая типографским способом, заполненная двумя разными почерками, с помарками и с подписью.
– Списал у писаря, покуда подшивали, – сказал он на мой взгляд. – За два дня до того, как его высокородие слёг.
По участку за январь – двадцать одна пекарня и мелочная лавка, и против каждой: число, число пудов, цена за пуд предельная, цена за пуд уплаченная.
Я нашёл Копылова с третьей строки. За январь – одиннадцать выдач.
Одиннадцать за тридцать один день. Я разнёс их по числам и увидел то, чего не видно в столбце: шли они толчками. Первого и второго – два наряда подряд, ещё по старому запасу. С третьего по девятое – четыре, по два и по три мешка. С десятого по восемнадцатое – ни одного. Потом два, девятнадцатого и двадцатого. Потом опять пусто шесть суток. Потом три в последние пять дней, и последний – тридцать первого, накануне моего промера.
Печь у Копылова одна, и берёт она за ночь своё, сколько ей ни привези. В те четыре дня, когда наряды шли по три, часть муки ложилась в запас, а в шесть пустых суток он выгребал этот запас до дна и кончал раньше полудня. Хвост в такие дни делался длиннее – не оттого, что в городе меньше хлеба, а оттого, что печь шла толчками вслед за нарядами.
Цена в январе тоже двигалась. Предельная стояла одна на весь месяц; уплаченная в первую неделю была ниже предельной на пятнадцать копеек, в последнюю – вровень с ней. Пятнадцать копеек на пуд – деньги малые; важно направление.
– Ардалион Львович, что означает вот это число слева?
– День наряда.
– А день, когда мука приехала?
Пыжов посмотрел на меня с удовольствием – так смотрит человек, которому наконец задали его любимый вопрос.
– А его тут нет.
– Совсем нет?
– Совсем. – Он повёл пальцем вдоль столбца, не касаясь бумаги. – Попечитель отмечает, что отпущено по наряду такому-то, числа такого-то. Наряд писан в участке. Когда после этого мука вышла с лабаза, кто её вёз и доехала ли она в тот же день – про то не пишут: попечитель того не видит и отвечать за то не может. У него спрос один: не отпущено ли сверх нормы и не взято ли сверх цены. На это он вам ответит по всякой строке, хоть за год.
Я держал в руках самую точную бумагу, какую видел за зиму, и она была слепа ровно в том месте, куда я смотрел.
Двадцать пудов, пролежавшие одиннадцать часов за две версты от печи, в этой ведомости стояли выданными накануне. С точки зрения участка всё было исполнено вовремя; с точки зрения хвоста не исполнено вовсе. Между двумя записями лежит ночь, которой ни в одной книге не существует.
Пыжов уже надевал шапку и вдруг остановился.
– А правда ли, ваше высокоблагородие, что хлеба в столице на три недели?
Я оторвался от ведомости.
– Кто говорит?
– Все говорят. Третий день. У Спасского в конторе говорят, на бирже говорят, вчера тут, в управе, барышня спросила, не запасаться ли ей мукой на дом. Число хорошее, круглое. Такие ходят быстро.
Он ждал ответа, и я видел, что ждёт он его не из любопытства: ему это число нужно было для дела, и всё равно, в какую сторону.
– Я такого числа не знаю.
– Стало быть, знает кто-то другой. – Пыжов надел шапку. – Оно уж пошло, ваше высокоблагородие. Ему вашего согласия не надобно.
Он поклонился и пошёл к лестнице, а на середине обернулся:
– И вы у меня спрашивайте не только то, что в ведомостях. Я и про остальное знаю. Только за остальное плата другая, и я вам её покамест не назову.
* * *
Четвёртого февраля к вечеру я сдвинул лампу на середину стола и разложил бумаги так, чтобы все они попали в круг света.
От окна тянуло; в комнате держалось градусов десять, не выше, и чернила в дороге до пера успевали густеть, так что перо приходилось окунать чаще обыкновенного. Я надписал сверху на каждом листе «1 февраля».
Потом зачеркнул эту надпись на трёх из четырёх.
Узловая ведомость считала продовольственные хлеба счётным вагоном в тысячу пудов; сутки у неё шли от полуночи, а рожь, пшеница и мука были сложены в одну строку. Попечительская считала пуды муки по нарядам и знала цену, но не знала часа; первого февраля у неё не было вовсе – была неделя с тридцатого января по пятое. Пекарная считала пуды печёного, и сутки у неё начинались в четыре утра, когда вынимают из печи, так что ночная выпечка ложилась в прошедший день. Лавочная считала фунты, часы и отпуск в одни руки.
Четыре честные книги. Ни одна не лжёт. Общей формы у них не будет: каждая ведётся для своего спроса, и всякий, кто сведёт их в одну таблицу, сведёт вместе с ними и четыре разных вопроса, на которые они отвечают.
Была и пятая, которой у меня не было и не будет.
В городе стоит гарнизон, и он ест. Его расход идёт по военному ведомству, казармы снабжаются не одной дорогой, и никакого их числа в моих бумагах нет. Я записал это отдельной строкой и подчеркнул: сюда не заглядывать, покуда не получу настоящих листов. Прикидка тут хуже прочерка, потому что прочерк видно, а прикидку через неделю начнут цитировать.
Как начнут цитировать три недели, которые уже пятый день ходят по конторам и биржам и которых я не называл.
Сабурову я отказал в них четвёртого дня и полагал, что тем дело кончилось. Дело не кончилось: число вышло гулять само, без подписи и без основания, и теперь всякий, кто спросит меня, правда ли это, услышит «не знаю» – и пойдёт спрашивать дальше, покуда не найдёт того, кто скажет «правда».
Ответ Турову я написал в тот же вечер, коротко.
Части его я не видел четвёртый месяц. Про валенки и подковы отвечать было нечем: мои бумаги до его дивизионного обоза не доходят. Написал, что запрос по подковам подам через комиссию и что срока обещать не могу. Про столицу написал одну строку: по газетам тут не понять и вблизи.
В восьмом часу принесли записку из лазарета. Нёс её мальчишка лет тринадцати с завода, в отцовской шапке, и ждал в сенях: велено было ждать ответа.
Лист был тот самый, расчерченный от руки. Три полных суток, первое, второе и третье февраля.
Вошедших не за лечением – шестьдесят один.
С ночной смены – двадцать шесть. Женщин с детьми – четырнадцать. В свалочной руке – двенадцать.
Тех, кто стоял в хвосте и не достоял, – девять.
Девять.
Я вписал число в свою графу и не сразу заметил, что вывел его дважды, одну цифру поверх другой.
Я искал четыреста пятьдесят семь человек и нашёл девять. Не оттого, что остальные сыты. Оттого, что моя мысль была устроена удобно: человеку не дали хлеба – значит, он появится там, где считают. Он не появляется. Он идёт домой, ложится, встаёт затемно и становится в другой хвост.
Обухова среди этих девяти тоже нет.
Он не стоял у лавки и не входил в приёмную за теплом – его внесли на дровнях в хирургическое. В моей четвёртой графе его нет: он в лавку не заходил. В её пятом столбце его нет: он поступил больным. В попечительской ведомости он есть, но не он, а мешки, которые в ту ночь не понёс, потому что его не взяли в артель.
Мальчишка в сенях кашлял.
Внизу листа было приписано её рукой, тем же карандашом:
«Николай Петрович. Вы спросили не о том. Куда делись ваши, я не знаю и знать не могу. Я знаю, кто входит в мою дверь. Сложите – сошлются на меня. Считать буду и дальше, но своё. В. Лаврова».
Я написал на обороте: «Ваше число верное, моё – вопрос. Сложу – поправьте меня при свидетелях», – отдал вместе с двугривенным. Он ушёл.
Потом я вычеркнул свою пятую графу.
Не поправил и не расширил, а вычеркнул и написал заново, её словами, разделив на два вопроса. Сколько ушло от лавки без хлеба – это моё, и мерю я это у двери. Сколько вошло в приёмную не за лечением – это её, и мерит она это у своей двери. Первое второго не объясняет. Между ними лежит пустое место, и в этом пустом месте с вечера стоят тридцать человек у Сивкова лабаза и ждут, возьмут их в артель или нет.
Теперь у меня было два счёта, а не один, и второй мне не подчинялся.
Оставалась дорога.
Первая графа пришла числом, но число без людей на месте ничего не значит: чтобы узнать, отчего вагон стоял на узле четверо суток, нужен человек, который в те сутки был на узле. Таких людей у меня двадцать три, и все они записаны на одном листе.
Я оделся и пошёл на Литейный, хотя был десятый час и в комиссии никого не могло быть.
Швейцар пустил, посветил мне до двери и ушёл вниз. Я отпер комнату, зажёг лампу, обошёл стол слева и потянул правый ящик.
Ящик не пошёл.
Я потянул ещё раз, уже зная, и сел на край стола, и рассмеялся коротко и невесело, как смеются над собственной давней предусмотрительностью.
Ключ от этого ящика я в декабре отдал сам. Не по забывчивости, а нарочно: тогда мне казалось умным, чтобы единственный ключ был не в том же доме, что и лист. Тарабрин, писарь-чертёжник, который всю осень вёл при мне два списка и умел не спрашивать, зашил его в подкладку и уехал в Ригу, за пятьсот вёрст, и там он и есть – в подкладке, у человека, который не может тронуться с места без предписания.
Глава 3
«Ключ в подкладке»
– Ключ, – сказал Сабуров. – Где ключ?
– В Риге. Зашит в подкладку.
Он поставил чашку, но руки с неё не снял.
– Отчего в подкладке?
– Оттого, что в декабре мне казалось разумным держать единственный ключ в другом доме, чем лист. А теперь мне нужен лист.
Он подвинул мне через стол половину листа.
Это была выписка, сделанная чужой рукой для чужой надобности, и в ней стояло: «по сведениям комиссии при Особом совещании, наличного хлеба в столице до трёх недель».
– Мне это вернули вчера. Как наше.
– Мы этого не писали.
– Я вчера же и написал, что не писали. Бумага моя пойдёт обычным ходом и ляжет туда недели через три. Ровно к сроку, который в ней опровергается. – Он забрал выписку и придавил её чашкой. – Вашего согласия числу не понадобилось, Николай Петрович. Хватило вашего молчания.
Второго числа Пыжов спрашивал меня об этих трёх неделях в коридоре управы, и я ответил, что такого числа не знаю. С тех пор оно обошло конторы и биржу и вернулось в казённую бумагу с фамилией учреждения вместо подписи.
– Считайте, – сказал Сабуров и отодвинул остывшую чашку на угол.
Дорога первая – по команде. Рапорт наверх, отношение в инженерное управление двенадцатой армии, ответ, предписание. В ноябре, когда Тарабрина прикомандировывали ко мне впервые, рапорт шёл двадцать один день, из них одиннадцать суток бумага пролежала между двумя столами внутри одного здания. Оснований думать, что с ноября бумага пошла быстрее, у меня нет. При обычном ходе Тарабрин будет здесь к концу месяца.
– Вторую я вам назову сам, – Сабуров подпёр щёку. – Просить, чтобы ключ прислали. Письмо вашей сестры милосердия из Румынии шло девять суток. Ключ в конверте пойдёт тем же ходом и пропадёт легче письма.
– И второго ключа нет. Слесарь его без замка не сделает.
Дорога третья – вызвать человека. Пятьсот двадцать семь вёрст: до Пскова двести сорок одна по Варшавской, от Пскова до Риги двести восемьдесят шесть. Двое суток, если сядет.
Третья короче первой в десять раз, и в ней есть человек, которого можно спросить.
– Есть и четвёртая. – Сабуров смотрел в чашку. – Слесарь, два свидетеля, акт. Полчаса.
Я об этом думал ночью и всё утро.
– Не надо, ваше превосходительство.
– Отчего? – Он сдвинул очки на лоб.
– Оттого, что появится бумага, в которой будет написано: такого-то числа в комиссии вскрывали запертый ящик стола подполковника Северцева. Что в нём лежало, из акта не видно. Всякий, кто эту бумагу возьмёт, впишет туда что ему нужно. В этом доме уже читали мои числа и делали из них чужой вывод.
– А я вам скажу, отчего надо. – Сабуров отставил чашку и придвинулся. – Акт подпишу я, и в нём будет стоять моя фамилия рядом с вашей. Бумага скверная, зато наша, и лежать она будет в нашем деле. То, что вы задумали, ляжет в чужом.
– В чьём же?
– У Виктора Аполлоновича. Он не берёт деньгами, вы это знаете. Он берёт тем, что помнит. – Сабуров смотрел на меня без всякого выражения, как смотрят на подчинённого, которому уже не отсоветуешь. – Я старше вас на двадцать лет и одолжений таких брал много. Их не отдают деньгами и не отдают службой. Их отдают тогда, когда попросят, и тем, что попросят.
– Я это знаю, ваше превосходительство.
– Знаете и всё-таки пойдёте.
– Пойду. Оттого, что ваш акт прочтут завтра, а его просьба придёт неизвестно когда, и, может быть, никогда.
– Она придёт, – сказал Сабуров. – Хорошо. Отношение я подпишу. Телеграфом отношений не шлют; почтой оно пойдёт первой дорогой, и мы обманем себя третьей. Мой почерк вам не поможет. Вам нужен человек в Риге, который кладёт бумагу сверху.
– Такого человека я не знаю.
– Такого человека знает Лощинин.
* * *
Виктор Аполлонович принял меня в четвёртом часу, у себя, и полминуты снимал и надевал обручальное кольцо и слушал.
Он делает это, когда считает; я заметил это ещё осенью и с тех пор жду не ответа, а того, чтобы кольцо остановилось.
– Инженерное управление двенадцатой. Писарь-чертёжник, прикомандированный. Перевода никто не отменяет, прикомандирование отзывают. Отношение будет?
– Отношение будет к вечеру.
– Вам нужна подпись начальника. Подпись вам даст любой. – Кольцо остановилось на второй фаланге. – В Риге сидит человек, который мне должен. Начальник он маленький: раскладывает утреннюю почту в три стопки.
– И что из этого?
– И ваша будет в верхней.
Я вспомнил ноябрьские одиннадцать суток между двумя столами в одном здании.
– Что вы за это возьмёте?
Лощинин не стал говорить, что ничего.
– Возьму вперёд. Придёт день – не завтра, – когда я назову вам людей и попрошу объяснить им числа. Каких людей, вы не спросите. Зачем – тоже.
– А если спрошу?
– Тогда я вам не отвечу, и мы оба будем помнить, что я предупредил.
Три дня назад я обещал Вере Андреевне не делить её людей ни по сословию, ни по заводу, ни по чьей они стороне. Теперь мне предлагали объяснять числа тем, кого назовут, и не глядеть, кому.
– Объяснить числа – соглашаюсь. Смотреть, кому объясняю, я буду глазами.
– Глазами не запрещено, – сказал Лощинин и надел кольцо.
Телеграмма ушла в шестом часу вечера. Отношение Сабурова пошло почтой следом и до сих пор, я думаю, где-нибудь идёт.
Ответ пришёл в одиннадцатом часу того же вечера, в шести словах: «Отпускаем шестого предписание выдано выезд утренним».
Пятое число было воскресенье. За четыре часа воскресного вечера в Риге нашли начальника и выправили предписание. Двадцать один день и четыре часа – это одна и та же дорога, и разница между ними лежит не в законе.
* * *
Варшавский вокзал ночью с шестого на седьмое не спал, но и не жил.
Поезд из Пскова ждали к девяти. Я пришёл в половине девятого, взял в кубовой стакан кипятку за копейку и встал у второго пути.
В девять не подали.
В четверть десятого вышел жандарм и сказал, что поезд задерживается в Луге и что справляться после одиннадцати.
Направление тут отпало ещё осенью пятнадцатого, и вокзал стал принимать санитарные. Один такой стоял на четвёртом пути, и его разгружали тремя носилочными парами на двенадцать вагонов.
– С какого фронта? – спросил я санитара.
– С Северного. Из-под Риги, – ответил он, не оборачиваясь.
– Январские? – спросил я.
– Январские и есть. Которые обмороженные – те январские.
Я досмотрел вторую пару, и это была ошибка.
Один лежал на носилках, поставленных на снег, и ждал, покуда освободится место в карете. Он не спал. Из-под шинели, накинутой поверх одеяла, торчали забинтованные култышки в том месте, где полагается быть ступням.
Я присел на корточки.
– Как звать тебя?
– Пасынков Егор, ваше высокоблагородие. Сибирского стрелкового.
Я знал одного Пасынкова, и тот был не Егор, и обеих ног у него не стало под Ригой в декабре. Фамилия распространённая. Я это себе и сказал.
В одиннадцать сказали: после часу.
В час сказали: идёт, но по Луге пропускали воинский, и потому будет к двум.
От выхода к площади сидела вторая очередь – не за чем-нибудь, а просто в тепле до утра: беженцы с узлами, женщины, дети, старик в дублёном полушубке поверх сюртука. Городовой их не гнал; гнать было некуда.
Старик держал узел на коленях, хотя все кругом спали и на узел его никто не глядел.
Часу во втором он спросил, скоро ли поезд. Я ответил, что обещают к двум.
– Мне всё равно. Я утра жду. В девять присутствие откроют.
Ходил он туда, по его словам, третью неделю, из дома в дом, и бумага, с которой ходил, была выписана до пятнадцатого февраля. Какая бумага и какое присутствие, я не спросил, а сам он не сказал.
В два не было ничего.
В третьем часу тот же жандарм подошёл ко мне вторично.
– Ваше высокоблагородие изволят кого встречать?
– Прикомандированного писаря.
– Фамилия?
Я назвал фамилию писаря.
Он достал не книгу, а книжечку, и записал в неё карандашом, и это было хуже книги, потому что книгу спрашивают, а книжечку нет.
– И вашу дозвольте. Порядок такой: кто на ночном перроне не по билету.
Я назвал свою, и часть, и учреждение, и смотрел, как он это пишет.
Ночь я просидел здесь затем, чтобы не появилось бумаги, в которой моя фамилия стоит рядом с этим делом. Бумага появилась в третьем часу, карандашом, в чужом кармане, и в ней стояло больше, чем стояло бы в акте о вскрытии ящика.
В третьем часу я перечитал записку из лазарета, пришедшую накануне. Две строки: за пятое число вошедших не за лечением тридцать четыре, из них не достоявших одиннадцать.
За трое суток с первого по третье их было шестьдесят один, по двадцати в сутки. Теперь тридцать четыре за одни.
Точек у меня две. По двум я не знаю, растёт оно ровно или прыгает. Знаю только, что двадцать стало тридцатью четырьмя.
Поезд подали в четвёртом часу, в двадцать минут.
Опоздание – шесть часов двадцать минут. Записал.
Тарабрин вышел одним из последних, с фанерным чемоданом и в шинели, застёгнутой на все крючки.
Шинель стала не по нему. Стоял он прямее прежнего и не переступал с ноги на ногу.
– Ваше высокоблагородие.
– Здравствуй. Ключ цел?
Он положил ладонь на грудь и подержал.
– Где стояли дорогой?
– В Пскове. Четыре часа с четвертью.
– Отчего так долго?
– Воинский пропускали, потом другой воинский. – Он переложил чемодан в другую руку. – На платформе стояли эшелоном, а нас в вокзал не пускали, потому что вокзал под ранеными. Кипятку взял в кубовой, стакан отдал соседу, у него ребёнок.
Он сказал это ровно, как докладывают о расходе, и я не стал спрашивать, ел ли он что-нибудь за сутки.
За углом здания стоял единственный ванька и заломил три рубля до Литейного; я дал два с полтиной.
– За такие деньги нынче овса не берут.
Поехал он всё-таки скоро.
В пролётке Тарабрин молчал, а потом сказал:
– У меня для вас худое. Не про меня.
– Говори, чего уж.
– Требование от нашей части на подковы я в управлении видел сам. Оно пришло девятого января и лежало у нас до двадцать шестого.
– И что, отказ?
– Отказ. Резолюция: «за неимением, при первой возможности». – Он смотрел на спину извозчика. – Я его переписывал в исходящую книгу. Своей рукой.
Я обещал Турову подать запрос по подковам через комиссию. Запрос мой лёг бы на тот же стол и получил бы ту же резолюцию, только двумя неделями позже.
– Сколько было лошадей?
– В требовании было сто десять. По второму листу, за январь, – восемьдесят четыре.
Двадцати шести в части нет. Пали, отправлены или списаны – по какой графе, из двух листов не видно, и Туров об этом не написал ни строки.
Тарабрин помолчал полверсты.
– Меня насовсем вернули или на срок?
– В отношении сказано: для занятий. Срока не поставлено.
– Стало быть, до первой надобности.
– Стало быть, так.
Он поправил чемодан на коленях.
– Я в Риге два месяца писал чужой рукой. Своей рукой – два раза, и оба про подковы.
* * *
Утром седьмого принесли записку от Мансурова: буду к семи, есть просьба. Так что весь день мы работали под неё.
Ящик отперли в одиннадцатом часу при Сабурове и при писаре Сухареве, который потом расписался в том, что ящик отпирали ключом.
Сухарев расписался, подул на подпись и спросил, подшивать ли расписку к делу.
– Не надо, – сказал я. – Ящик отперли ключом, никакого дела тут нет.
– Как прикажете, ваше высокоблагородие.
Он сложил листок вчетверо и убрал к себе, в свою тетрадку, где у него записано, кто что брал и кто что подписывал. Тетрадку эту у него никто не спрашивает, и оттого в ней записано всё.
За сутки моя фамилия легла в две чужие книжки, и обе завёл не я.
Прежде этого Тарабрин снял шинель, положил её на стол подкладкой вверх и попросил у Сухарева ножницы.
Он не резал. Подцепил нитку у самого края и распустил в три приёма, тем движением, каким распускают неудачную строчку, и на середине один раз проверил пальцем, там ли ещё то, что зашито.
Ключ был обёрнут в кусок чертёжной кальки. Калька истёрлась на сгибах до дыр, и по этим дырам видно было, что подкладку он щупал часто.




























