Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"
Автор книги: Михаил Тереньтьев
Соавторы: Константин Градов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)
Глава 5
«Запасной батальон»
Очередь к третьему котлу шла вокруг двора в три оборота и у самого котла сбивалась в ком.
Ком этот держался плечо в плечо, был он шириной шагов в семь при ширине прохода в три, и оттого людей с краю выдавливало в снег. Один упал на колено, поднялся и не потерял места только потому, что за него держались.
Котлов в этом дворе было три, и кормились с них четыре роты. Работал третий: первые два кончились в половине десятого.
Раздатчик бил черпаком по краю бака, и на каждый удар ком подавался вперёд.
– Не напирай! – крикнули из середины. – Не напирай, я сказал! Он же тебе не отдаст скорее!
От крика стало хуже.
Я стоял у ворот шестую минуту и уже понимал, чем это кончится, когда от крыльца пошёл человек.
Он не бежал и не кричал. Вошёл в ком сбоку, там, где напирала задняя половина, положил руку на плечо крайнему и назвал роты:
– Вторая, назад до водокачки. Четвёртая, где стоишь. Раздача по третьему котлу – четвёртая, потом вторая, потом кто с ночного наряда.
Ком держался ещё. Потом отдал назад на полтора шага, потом ещё, и очередь снова стала в один ряд, а хвост её пошёл к водокачке сам, без понукания.
Он постоял ещё минуту, посмотрел, как раздают, отошёл к стене и прикурил с одной спички.
Погон на нём был старшего унтер-офицера.
– Костюченко, – сказали за моей спиной. – Павел Ефимович. Он у меня во второй.
Я обернулся на голос.
Полковник был сухой, лет пятидесяти, сутулый от привычки читать на ходу; в левой руке он держал сложенные листы и, здороваясь, переложил их в правую, чтобы подать левую, а после спохватился и переложил обратно.
– Рожнов. Предписание ваше я прочёл: расквартирование, продовольствие, внутренний наряд. – Он кашлянул коротко и в сторону. – Вы всё видели. Извиняться не стану.
* * *
Казарму строили в девяностых годах и строили на роту с запасом.
Нары в ней шли в четыре яруса, и четвёртый был под самым потолком, так что человек там лежал, не имея возможности сесть. Между ярусами были протянуты верёвки, на верёвках сушились портянки, и оттого воздух был не тяжёлый даже, а плотный: его приходилось отодвигать, входя.
В одиннадцатом часу утра на нарах лежало человек триста. Не спали – лежали, потому что стоять было негде, а сидеть не на чем.
На четвёртом ярусе, у окна, лежал на боку пожилой солдат и что-то шил, держа работу перед самым лицом: разогнуться он не мог, а свету было ровно столько, сколько давало окно.
– Давно тут? – спросил я снизу.
Он глянул вниз, увидел шинель и погоны и полез с нар.
– Лежи, не вставай.
Он всё-таки слез, потому что так было положено, и стоял передо мной, держа в руке иглу с ниткой.
– С Покрова, ваше высокоблагородие.
Четыре месяца. В начале войны переменный состав держали здесь два месяца, а нынче вдвое дольше, и человек, взятый в октябре, к февралю всё ещё сидел в столице и шил.
– Отчего не отправили?
– Не могу знать. Списки читают, меня не читают.
Числа Рожнов давал сам, не дожидаясь вопроса, и давал в том порядке, в каком их спрашивает всякий, кто хоть раз читал строевую записку.
По списку – двенадцать тысяч четыреста.
Налицо – девять тысяч семьсот с небольшим; разница в две с лишним тысячи не значит, что их нет: часть в командировках, часть в лазаретах, часть в бегах, и по каждой графе своя бумага, а сходятся эти бумаги раз в месяц.
Мест на нарах по постройке – тысяча семьсот. Лежит на них восемь тысяч двести, считая четвёртый ярус.
– А остальные полторы тысячи?
– По обывательским квартирам, по чайным, по двум сараям и по одному пустому лабазу.
– Списки квартирного довольствия у вас?
Рожнов помолчал, прикидывая ответ.
– Списки ведёт не батальон. Их ведёт квартирная комиссия при округе, и последний свод мне присылали в ноябре.
– Стало быть, где живут полторы тысячи ваших людей, вы сегодня не знаете.
– Не знаю где.
Я попросил список. Он сказал, что дать не может, потому что дать нечего.
Тогда он повёл меня в чайную за углом – показать хоть одно место.
Чайная была закрыта с осени, самовары холодные, и в двух комнатах жило сорок с чем-то человек. Спали на полу и на столах. Печь топилась, дрова возили из батальона, и это было единственное, что связывало этих людей с частью, кроме утреннего построения.
– А считает их кто?
– Унтер приходит утром и вечером.
– А что с ними днём?
– А днём они одни, ваше высокоблагородие. Сорок два человека, и никого над ними. – Рожнов задержался в дверях, не входя. – И таких мест у меня одиннадцать. Да ещё тысяча с лишним по квартирам, по двое и по трое, и тех я не считаю вовсе.
В комнате были три колоды карт, одна гармонь и ни одной винтовки.
Приёмный покой был во втором этаже того же корпуса и состоял из одной комнаты на двадцать коек.
Лежало в ней тридцать четыре человека, и фельдшер сказал, что за январь через комнату прошло больше четырёхсот, из них с воспалением лёгких восемьдесят с чем-то.
– А тяжёлых куда?
– В городские, ваше высокоблагородие. Только их не берут.
– Отчего же не берут?
– Оттого, что мы военные, а они городские, и у них своих без нас сто девяносто на сто двадцать коек. – Фельдшер сказал это без злобы, будто речь шла о погоде. – Возьмут, если привезти и оставить. Так и возим.
Сто девяносто на сто двадцать я слышал в декабре от Веры Андреевны. Нынче у неё сто девяносто восемь.
– В январе вышел приказ развернуть батальон в полк, – сказал он, когда мы вышли на воздух. – Управление полка, учебная команда, караульная, починочная мастерская, нестроевая рота. Рот у меня шестнадцать. Мастерской нет. Нестроевая одна на всё. Управления полка нет, есть я и три человека.
– А по бумагам у вас что?
– По бумагам у меня полк.
На плацу в это время занималась одиннадцатая рота.
Занималась без винтовок: винтовки в этот час были у учебной команды, и ротный вёл строевое учение – повороты, ружейные приёмы без ружья и хождение в ногу по кругу.
Человек показывает, как он берёт на плечо то, чего у него нет; сосед повторяет за ним; ротный поправляет угол локтя.
– Стрелять они когда учатся?
– Нынешний набор выводили два раза. Оба раза – по три патрона.
– Шесть патронов за четыре месяца.
– Шесть. Это не норма, Николай Петрович. Это сколько выдали. Я в округ писал трижды.
Он не прибавил, что ему ответили, и я не спросил.
Цейхгауз помещался в подвале углового корпуса, и вход в него был с торца, под лестницей, так что мимо двери шёл весь батальон.
Внутри пахло ружейным маслом и мокрым деревом.
Трёхлинейных винтовок было триста сорок две. Берданок – девятьсот шестьдесят, и к ним патронов по счёту, который Рожнов назвал негромко и который я записывать не стал.
– На девять тысяч семьсот, – сказал я.
– Учат по очереди. На роту выдаётся десять винтовок на час с четвертью, и за этот час человек берёт её в руки один раз. Караулы ходят с берданками. – Рожнов постучал костяшкой по косяку. – Замок вот этот я менял в ноябре.
– А ключей от него сколько?
– Два. Оба у меня.
Смены у этой двери нет. Есть один человек и его карман.
* * *
Списков он мне дать не мог и оттого дал другое: вечером сам принёс приходо-расходные книги по приварочному и провиантскому довольствию.
Я взял их, стараясь не показать, сколько это для меня значит.
Четвёртого февраля я приписал к своему листу шестую графу: гарнизон. Против неё поставил прочерк и подчеркнул, что заглядывать сюда, покуда не будет настоящих листов, нельзя, а прикидка хуже прочерка.
Настоящие листы лежали теперь передо мной на столе командира батальона.
Хлеб в батальон шёл не через управу и не через полицейские участки. Он шёл по интендантскому наряду, из окружного магазина, своим транспортом, и приходил в те же сутки, на которые был выписан: в январе из тридцати одних суток недоставка случилась четыре раза, и все четыре по метели.
У Копылова в январе было девять пустых суток подряд из тридцати одних, и это на одну печь.
Рука шла ровно, покуда я переписывал числа. На третьем столбце я поставил кляксу, чего со мной не бывает, и промокнул её рукавом, а не пресс-папье, которое стояло тут же.
– Вы, я вижу, что-то нашли.
– Нашёл, Яков Арсеньевич. Ваши люди ходят по городу в увольнение?
– По воскресеньям и по надобности.
– Стало быть, они видят хвост у булочной и знают, что у них хлеб был утром.
Рожнов долго молчал, а потом сделал то, чего я от него не ждал: пододвинул книгу обратно к себе и переложил обложкой вниз.
– Про это я думал. И думать про это мне не по чину.
* * *
Шестую строку я предъявил Рожнову в тот же вечер, целиком, как она была написана: оружие употребляется только по письменному приказу за подписью, в котором сказано, кто приказывает, кому, что сделать, по какому адресу и к какому часу; исполнение свидетельствуют двое, названные в том же приказе поимённо; приказ без адреса, без часа или без свидетелей не исполняется.
Он прочёл, вернул лист и сказал одно слово:
– Нет, не пойдёт.
– Это отчего же нет?
– Оттого, что мне через неделю прикажут выслать роту на завод, и приказ придёт по телефону, и в нём не будет ни адреса, ни часа. И я её вышлю. – Он придвинул лист ко мне ребром, не глядя. – А ваша бумага останется, и по ней выйдет, что я приказ исполнил незаконно. Мне довольно того, что я его исполню.
Он был совершенно прав, и возразить мне было нечем, кроме того, что в этом и вся беда, – а этого я говорить не стал.
Про кухню и цейхгауз он тогда же прибавил, что об этом можно думать, потому что оружия там не употребляют, а имущество считают.
Так шесть строк съёжились до трёх дежурств ещё до того, как я предложил их кому-нибудь.
* * *
Костюченко пришёл на другой день сам, и пришёл не ко мне, а к Рожнову, и это было правильно.
Я сидел в ротной канцелярии на подоконнике, потому что стульев было два и оба заняты. За окном на плацу считали в ногу, и счёт был слышен через раму, а на подоконнике лежала наледь с той стороны, которую не отскабливали с Рождества.
– Ваше высокоблагородие, я по кухне и по цейхгаузу.
– Говори, что там у тебя.
– Лист с порядком раздачи висит один, а раздают по другому. Третий месяц. Пусть с вечера вешают тот, по какому раздают.
Рожнов провёл ногтем по краю нагрудного кармана.
– Это первое. Второе?
– У цейхгауза при выдаче один человек и две руки. Пусть будет двое, и второй с роты.
– Комитета не будет. – Рожнов не поднял глаз от стола.
– Я про комитет не говорил.
– Ты про него не говорил. Он из этого сам выйдет. Я в пятом году видел, как выходит.
Костюченко достал из-за обшлага сложенную вчетверо бумажку, посмотрел в неё и убрал, не прочитав.
– В пятом году я был на заводе подручным. Тоже видел.
Он говорил, стоя вполоборота, и правую руку держал у бедра, ладонью назад.
Позже я узнал от Рожнова, что Костюченко два года был на фронте, вышел по ранению в шестнадцатом и попал сюда на поправку, да так и остался: в маршевую роту его не берут по руке, а списать вчистую не за что.
Он этого мне не сказал ни в тот день, ни после.
Сказал он другое, уже во дворе, когда мы вышли и Рожнов ушёл вперёд.
– Ваше высокоблагородие. Вы при комиссии. Освидетельствование мне назначали дважды, и оба раза писали: к строевой негоден, к нестроевой годен.
– И чего ты хочешь?
– Третьего освидетельствования. С маршевой ротой уйти.
Я поглядел на его руку, которую он держал у бедра ладонью назад, и на плечо, из которого доставали осколок.
– Тебя не пропустят.
– Знаю, что не пропустят. Я и не прошу вас хлопотать. Я прошу вас не хлопотать за меня в обратную сторону, ежели вас спросят.
Вот этого я не ожидал вовсе и переспросил.
– Меня тут держат за то, что я нужен, – сказал Костюченко. – Оттого и не пропускают. Ежели вы напишете, что я тут нужен, меня не пропустят и в четвёртый раз.
Когда мы вернулись в ротную канцелярию, Рожнов ждал у стола, пока Костюченко договорит.
– Ты вот что скажи. – Рожнов растопырил пальцы на столе и упёрся. – Поставлю я к двери двоих. Через месяц придёт человек и спросит: отчего двое у цейхгауза, а у денежного ящика один? Через два месяца спросят: отчего от роты ставят к двери, а ротного не ставят? Ты этого человека знаешь?
– Знаю я таких.
– И что ты ему ответишь?
– Отвечу, что к денежному ящику я не просился.
– А он тебя не спросит. Он тебя мимо пройдёт.
Костюченко на это не ответил.
Я слез с подоконника.
– Павел Ефимович. Ты чего хочешь: чтобы у двери стояли двое или чтобы рота знала, кто у двери стоял?
Он ответил не сразу.
– Второго и хочу.
– Тогда пары тебе мало. Тебе нужен приказ по батальону. Он и так пишется каждый день, его подписывает командир, и его читают перед строем.
Рожнов положил свои листы на стол и придвинул к себе чернильницу.
– Это каких же дежурств.
– Кухня, цейхгауз и ночная смена у ворот. Больше пока незачем.
– А отчего не по всем?
– Оттого, что по всем вы не удержите, и через неделю приказ станет враньём.
Он посмотрел на Костюченко, потом опять на меня, и заговорил медленно, как человек, подбирающий формулу, которой будет отбиваться полгода.
– Пишу так. Второй ответственный при приёме и выдаче казённого имущества. Рота никого не выбирает. Назначаю я, поимённо, и снимаю тоже я.
– На это согласен.
– Ты погоди соглашаться. Ты подумай, что с тобою будет, когда назначенный тобою прапорщик прошляпит, а спросят с тебя перед ротой, отчего ты за него стоял.
Костюченко подумал и второй раз за день ответил не сразу.
– Тогда пускай прапорщик будет с роты, а не из управления.
– Кутейников с роты, из вольноопределяющихся, четвёртый месяц.
– Кутейникова знаю. Он у нас в декабре хлеб перевешивал при людях.
– И что же с того?
– И то, что недовес был, и он его записал.
* * *
Приказ Рожнов подписал в тот же вечер, и подписал не как одолжение мне, а как свою бумагу, каковой она и была.
Против цейхгауза стояло: прапорщик Кутейников, старший унтер-офицер Костюченко.
Утром тринадцатого я пришёл смотреть смену.
Смена у цейхгауза идёт от восьми до восьми. Кутейникова я застал в половине восьмого: он пересчитывал винтовки по второму разу, шевеля губами, и при моём появлении сбился и начал сызнова.
– Считайте. Я подожду.
Он досчитал, записал в книгу число и час и только тогда обернулся.
Костюченко пришёл без четверти восемь, поздоровался с Кутейниковым за руку, встал у косяка и больше за всю смену не сказал ему ни слова, покуда не понадобилось.
В девять пришли за винтовками для учебной команды.
Пришёл каптенармус с запиской от начальника команды. Записка была правильная: команда, число винтовок, час возврата.
Кутейников – мальчишка лет двадцати трёх, с длинной шеей и в шинели не по росту – прочёл её и пошёл считать винтовки вслух.
На восемнадцатой он остановился.
– По записке двадцать.
– Двадцать и есть по записке.
– В стойке восемнадцать. Две вон те, у стены, с прошлой выдачи, они не вернулись в стойку и в книге не отмечены.
Каптенармус сказал, что это одно и то же.
– Одно и то же, – согласился Кутейников, – а книга разная.
Костюченко всё это время держался у косяка и молчал. Потом отделился, взял обе винтовки от стены, поставил в стойку, дождался, чтобы каптенармус посмотрел, и сказал ему:
– Расписывайся: двадцать принял, из них две от прошлой выдачи.
Каптенармус расписался.
Две винтовки с прошлой выдачи простояли у стены и не числились нигде.
Рожнов пришёл к десяти, выслушал Кутейникова, посмотрел на стойку и ничего не сказал.
На дворе, уже уходя, он остановился.
– Три дежурства. Не тринадцать.
– Три, Яков Арсеньевич. Ночная смена у ворот со вчерашнего.
Ночную я смотрел сам, в третьем часу. Часовой у ворот дремал стоя, привалившись к столбу, а второй, от роты, ходил взад и вперёд по протоптанной дорожке шагов в двадцать и не давал себе останавливаться. Спросил я у него одно: кто его поставил. Он ответил – приказ, и назвал обе фамилии, свою и прапорщика, в том порядке, в каком они стояли в приказе.
Это было всё, чего я хотел от ночной смены, и больше я его не тревожил.
Рожнов вынул из кармана свой список, и я в первый раз увидел, что это такое: два листа, исписанных мелко, столбиком, с фамилиями и против каждой – рота и одно слово.
– Что это у вас там?
– Люди, которых я знаю по фамилии. – Он убрал листы. – Триста одиннадцать из всей части. Больше не выходит: я тут третий год.
– И вы понимаете, что подписали не потому, что я вас уговорил.
– Вы меня не уговорили. Ключей два, и оба у меня, а мне пятьдесят один год и я в декабре лежал с грудью девять дней. – Он застегнул шинель. – Если я слягу, у этой двери не будет никого. Теперь будет двое, и одного из них знает рота.
* * *
Полковая канцелярия – так она называлась в новых бумагах, хотя по старой памяти все ещё говорили «батальон», – помещалась в двух комнатах на втором этаже, и сидели в ней четверо: два писаря, делопроизводитель и рассыльный.
Я зашёл за копией приказа, чтобы иметь её у себя.
Делопроизводитель искал долго, и, покуда искал, я от нечего делать читал то, что лежало сверху.
Сверху лежало отношение в окружное интендантство о недостаче мануфактуры при последней приёмке.
Бумага была составлена хорошо.
Она была составлена так хорошо, что я прочёл её дважды: сперва как читают всякую казённую бумагу, а после – как читают чужую работу. Всё, что могло быть спорным, шло в ней с оговоркой; всё твёрдое – без оговорок и первым; и цифра, невыгодная батальону, была не в конце, где её ищут, а в середине, где не ищут, – и была верна.
И почерк был не писарский. Писарь пишет ровно и одинаково, потому что его этому учили. Здесь буквы были быстрые, с наклоном, с длинными выносами вниз, и цифры в столбце шли впритык, как их ставит человек, который сам эти столбцы после складывает.
– А кто это писал?
Делопроизводитель не сразу выпрямился у шкапа.
– Это? Это у нас один пишет.
– Это из ваших кто?
– Рядовой. Из четырнадцатой.
Рядовой, пишущий рукой офицера, бывает один и тот же во всякой части, и объяснение ему одно.
– Он у вас в канцелярии на должности?
– Никак нет. Должности такому тут не дадут. – Делопроизводитель нашёл наконец копию и стал её складывать. – Он к нам ходит по надобности, когда бумага трудная. Мы его и в наряд-то стараемся не ставить, чтоб был под рукой.
– А фамилия его?
Делопроизводитель подумал.
– Фамилию не скажу. Не оттого, что нельзя, – я её не помню. Он у нас в книгах нигде не проходит. Мы его знаем: который из четырнадцатой.
Он оглянулся на второго писаря. Тот тоже не знал.
Разжалованного нельзя произвести в унтер-офицеры, нельзя послать в командировку, нельзя уволить в отпуск. Он числится рядовым и только рядовым.
И всё, что он пишет, не отражается нигде.
Я шёл в эту часть за человеком, у которого есть караул, оружейная и суточный наряд, – за тем, кому можно предъявить бумагу с адресом и часом. Нашёл я обратное: руку, у которой нет ни должности, ни ведомости, ни строки в наряде, и которая пишет за всю часть.
Внизу, у выхода, стоял Костюченко с двумя из своей роты и что-то им объяснял, водя пальцем по вывешенному листу. Лист был вчерашний, с порядком раздачи по котлам, и висел он на дверях, как и было условлено.
Он меня увидел, мы коротко поклонились друг другу, и на этом в тот день расстались.
Я вышел за ворота, и первое, что попалось на глаза, был хвост у мелочной лавки, человек на сорок.
Внутри ворот хлеб получили утром и по наряду, все до одного.
Между этими двумя вещами лежало двадцать шагов и ворота с часовым, и часовой держал берданку, потому что трёхлинейных на всех не хватает.
Глава 6
«Две вырезки»
Объявление командующего округом было расклеено на тумбах ещё с вечера, и к девяти утра у той, что стоит на углу Шпалерной, толпилось человек двадцать.
Читали не с начала. Начало у таких бумаг всегда одинаковое, и читающие это знают; они ищут глазами то место, где сказано, что будет.
Место это было в третьем абзаце и говорило, что всякие уличные скопления воспрещаются и что при недостаточности полицейских средств для прекращения их будут вызваны войска на общем основании.
– «На общем основании», – прочёл вслух человек в форменной фуражке почтового ведомства. – А это на каком?
Ему не ответили: в объявлении этого не было.
Основание известно и писано сорок лет назад: решает гражданское начальство, средства к усмирению должны быть исчерпаны, перед стрельбой предупреждают трижды. Из тумбы этого не вычитаешь, и не для того она расклеена.
Я стоял третьим справа и думал о том, что шестая строка моего перечня написана ровно про эту тумбу и что от неё до объявления шагов пятьсот и вся дорога казённой бумаги.
Из батальона я вёз копию приказа по части – ту, где против трёх дежурств стояли две фамилии, – и всю дорогу думал не о ней, а о руке, которой нет ни в одной ведомости.
К Таврическому я не пошёл, а пошёл по Шпалерной – мне было по дороге, и на Шпалерной стоит главная водопроводная станция, третья строка моего перечня.
Их я встретил у самой станции.
Шли человек двести, может быть, двести пятьдесят, с Выборгской стороны, по мостовой, занимая половину её ширины. Шли не в ногу и без песни. Впереди человек шесть держались рядом и разговаривали между собой, как разговаривают идущие по делу; за ними тянулись остальные, и хвост колонны был реже головы и всё время отставал.
Ни знамени, ни надписи я не видел. Кричали двое или трое, и кричали не хором, а по очереди, и кричали одно слово, которое в эти дни кричат везде.
У ворот станции стояли двое: сторож с берданкой и второй сторож, тот самый, что спрашивал меня про две бумаги с одинаковым часом.
Второй стоял в воротах, заложив руки за спину, и смотрел на проходящих.
Он не запирал ворот. Запирать их значило показать, что там есть что запирать.
Конных городовых было десятка полтора, и они вышли не навстречу колонне, а сбоку, от Потёмкинской, и пошли вдоль неё шагом, тесня к панели. Приём этот я видел прежде. Разгонять им не разгоняют: идущий по панели уже не в строю, он идёт по своим делам.
Так и вышло. Через полторы минуты по мостовой шли только городовые, а по обеим панелям – двести человек, которые больше никуда не шли.
Стрельбы не было. Крика было много. Один упал, и его подняли свои, и я не разобрал, ударили его или он поскользнулся; в такой толчее это не разбирает и сам упавший.
Он дождался, покуда последние пройдут, и только тогда затворил одну створку из двух.
– Ваше высокоблагородие, – сказал он мне, – вы про бумаги-то мои напишите. Нынче мимо шли, а завтра зайдут.
– Зайдут спрашивать про воду?
– Зайдут спрашивать, у кого ключ от машинного. – Он подумал. – Ключ у меня и у механика. Двое нас.
Двое – это лучше, чем у Рожнова с его цейхгаузом, и я ему этого не сказал.
Свою бумагу в печати я увидел в одиннадцатом часу.
* * *
Сабуров положил передо мной две газеты, обе за нынешнее число, и обе развёрнутые на нужном месте.
– Читайте по очереди. И считайте.
Первая была правого направления, и заметка в ней называлась «Голос из армии».
В ней было сказано, что боевой штаб-офицер, вернувшийся с фронта, составил и подписал перечень мер к охранению порядка в столице, и что перечень этот, в отличие от думских речей, содержит нечто исполнимое. Далее шли пять строк – хлеб, больницы, вода, мосты, телеграф – и шестая.
Шестая была приведена так: «оружие употребляется только по письменному приказу за подписью, в котором сказано: кто приказывает, кому, что сделать, по какому адресу и к какому часу».
И точка.
Про двух свидетелей не было ни слова. Про то, что приказ без свидетелей не исполняется, – тоже.
В таком виде моя шестая строка требовала от начальства писать бумаги, и только. Она стала образцом канцелярского порядка при употреблении оружия и потеряла единственное, ради чего писалась.
Вторая газета была оппозиционная, и заметка в ней шла без заглавия, в подборке мелочей.
Там было напечатано: «в обращающемся по городу перечне, составленном офицером, прямо сказано, что приказ без адреса, без часа или без свидетелей не исполняется».
И тоже точка.
Первых пяти строк не было вовсе. Не было того, что перечень – про хлеб, воду и больницы, которые должны работать при всяком, кто окажется наверху. Не было слова «служба».
В таком виде я говорил солдату, что бывают приказы, которых можно не исполнять, и не говорил ему, что при этом надо носить воду и печь хлеб.
Я прочёл обе трижды и на третий раз стал сверять по своему списку.
Правая вырезка: двадцать три слова из моего текста, все верны, порядок не тронут.
Оппозиционная: десять слов, все верны, порядок не тронут.
Ни одного искажения. Ни одной вставки. Я не мог указать ни на единое слово и сказать: этого я не писал.
– Ну? – Сабуров сел по ту сторону стола.
– Обе цитаты точны построчно.
– Я про другое спрашиваю.
– Тогда – из одного текста сделали два, и оба против меня.
Сабуров прошёл до печки и обратно, потом ещё раз.
– Вас вызовут, – сказал он. – Не завтра. Дня через три, через четыре – как дойдёт по инстанции и как найдут, кому поручить. Вопросов будет два: с чьего разрешения действующий штаб-офицер составляет бумаги для штатских и отчего эта бумага печатается в двух направлениях сразу.
– На первый я отвечу.
– На первый вы ответите плохо, потому что разрешения у вас нет. На второй вам отвечать нечем вовсе, и это будет видно.
– Есть и третий вопрос, – прибавил он, – и его вам не зададут, потому что задавать его неприлично. Отчего ваша бумага понадобилась обеим сторонам в один день.
Я этого не знал и сказал, что не знаю.
– Оттого, что нынче о заседаниях Думы писать не велено. Полосу чем-то заполнить надо. – Сабуров сел. – Вы им не были нужны, Николай Петрович. Вам просто выпал день, когда всё остальное запрещено.
Это было унизительнее всего прочего и вернее всего прочего.
Он остановился у окна и на этот раз ничего в руки не взял.
– Вас ведь предупреждали. Не я.
Меня предупреждал Мансуров, в пятницу, своими словами: я не смогу этого удержать. Я тогда ответил, что понимаю, и в самом деле понимал – только понимал не то.
– Полагал, что обрежет одна сторона, – сказал я.
Я полагал именно так, и в этом была вся моя ошибка. Я держал в уме одного противника, который выбросит свидетелей, и готовился к нему. Мне не пришло в голову, что второй выбросит службу, и что оба будут цитировать честно.
* * *
Корнилий Петрович Астахов – тот самый, что в ноябре напечатал моё опровержение, когда оно уже никому не было нужно, и через месяц после этого вылетел из штата. С тех пор я обязан ему одной услугой и не обязан ничем больше, и это лучшее положение, в каком можно быть с газетчиком.
Застал я его в редакции, но не за столом.
Стола у него не было с ноября. Он сидел на подоконнике в коридоре, положив на колено папку, и правил чужую корректуру карандашом: за штатом ему платили половину и полосы не давали.
– Обе видел. – Астахов не поздоровался. – Первую ещё вчера, в наборе, – она шла в ночь. Вторую набирали под утро, уже по ней.
– А откуда знаете?
– По обрезу. У правых кончается на «к какому часу». Оппозиционные взяли ваш конец и обрезали ровно там же, где кончили правые. Стало быть, читали они газету, а лист ваш в глаза не видели.
Он сказал это, не отрываясь от корректуры. За штатом он работал больше, чем работал в штате.
– Кто же резал?
– Никто не резал. – Астахов оторвался от корректуры. – Вот в этом вся и штука, Николай Петрович, и вы её не поняли, иначе не пришли бы ко мне с таким лицом. Резать не надо. Надо взять ровно столько, сколько лезет в двадцать строк, и остановиться там, где тебе выгодно остановиться. Двадцать строк – это норма мелочи. Ваш перечень в двадцать строк не лезет.
– Стало быть, он не лезет ни в какую газету.
– Целиком – ни в какую. И не влезет.
Он отложил карандаш.
Десятого числа я поставил Мансурову три условия, и второе было: напечатают пять строк без шестой – опровергну публично. Напечатали наоборот, шестую без пяти, и по букве условие не нарушено ни в одну сторону.
По существу нарушено дважды.
– Опровержение по существу вам не пропустят. Скажут: спор об общественном порядке во время войны. Пропустят другое: письмо в редакцию с указанием, что текст приведён неполно, и с полным текстом при нём.
– Полный текст напечатают?
– Полный не напечатают. Строчку «полный текст имеется у автора и может быть предъявлен» напечатают. Такие вещи проходят: тут не мнение, тут поправка к цитате.
Мы сидели на подоконнике вдвоём, и мимо ходили с гранками.
– Что вы за это возьмёте? – спросил я.
Астахов не ответил сразу; такого вопроса ему, видно, давно не задавали.
– Полосу мне вы не вернёте. – Он подумал. – Возьму вот что. Когда у вас будет следующая такая бумага – а она у вас будет, – дайте мне её прежде, чем она пойдёт по рукам. Не для печати. Чтоб я знал раньше их.
– Это зачем?
– Затем, что человек за штатом живёт тем, что знает раньше. Больше у меня ничего нет.
Я согласился на половину: обещал дать ему знать, что бумага есть, и не обещал показывать её первым.
Он согласился на половину без спора и слишком легко для человека, который только что назвал целое.
Письмо мы составили тут же, на подоконнике, в семь строк.
В нём было сказано: в двух повременных изданиях от нынешнего числа приведены части одного и того же перечня; в первом опущено требование двух свидетелей, во втором опущены пять строк о непрерывности хлеба, воды, больниц, мостов и телеграфа; порознь эти части силы не имеют, а полный текст находится у составителя и может быть предъявлен.
Подпись: подполковник Н. П. Северцев.
– Чина не снимайте. – Астахов переписывал набело, не поднимая головы. – С чином это бумага служащего человека, который поправляет неточность. Без чина это выступление.
* * *
Мансуров пришёл ко мне сам вечером четырнадцатого. Шапки он не снял и заговорил раньше моего вопроса.
– Я не резал ни строки. Списков было четыре, отданы целиком, все шесть строк с подписью.
– И в чьи же руки?
– Двум своим. Третий – человеку из союза городов, для доклада. Четвёртый я сам отнёс в редакцию.
Он назвал оппозиционную, и это было честно: мог бы и не называть.
– Полный текст. Они взяли десять слов.
Обвинять было не в чем. Ни одного из трёх условий он не нарушил: программой перечень не назвал, строк не резал, ссылался полным текстом. Он сделал ровно то, о чём мы условились.
– Полторы тысячи, – сказал я. – Сколько из них грамотных?
– Половина.
Семьсот человек, каждый из которых, переписывая, останавливается там, где кончилась страница или где ему надоело.
Мансуров поправил шапку, которой не снимал.
– Если бы я держал, вашего перечня не знал бы никто.
Он ушёл, а я остался с этим сидеть.
Он был прав, и правота его была той породы, от которой нет никакой пользы: перечень работает наполовину в двух местах сразу, и я не знаю, лучше ли это, чем нисколько.
* * *
Тарабрин ждал меня в комиссии с двумя листами и с тем выражением, какое у него бывает, когда он проверил трижды.




























