444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Тереньтьев » Прапорщик 1914: Февраль (СИ) » Текст книги (страница 13)
Прапорщик 1914: Февраль (СИ)
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 13:00

Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"


Автор книги: Михаил Тереньтьев


Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

Глава 16
«Двадцать три фамилии»

На путях стояла мука.

Первого марта я приехал в узел затемно, и первое, что увидел при фонаре, был состав из тридцати с лишним крытых вагонов, стоявший на четвёртом пути так, как стоят долго: снег на крышах слежался и обтаял по краям от солнца, а под буксами намело до самых осей. Вагоны были опломбированы. На третьем стоял ещё один такой же, на пятом – наполовину разгруженный и брошенный. Между ними по натоптанной тропе ходили люди, и ходили не по делу, а насквозь, – так было короче к депо.

Мука тут была. Мука тут стояла шестые, десятые и двенадцатые сутки, и её было столько, что ею можно было завалить любую лавку в городе.

Сдвинуть её было нечем.

Из пяти маневровых паровозов узла в работе числились два, и оба второй день ходили под литерными; третий стоял в промывке; четвёртый ждал колосников; про пятый мне сказали, что он «в Тосне», и на вопрос, чей он теперь, ответили пожатием плеча. Кондуктор, у которого я это выспрашивал, был немолодой, в тулупе поверх шинели, и говорил охотно, – за трое суток его никто ни о чём не спросил.

– А наряд-то был?

– Нарядов было три.

– От кого наряды?

– Один от управы. Один от военных. Третий вчера привезли, на думском бланке.

– И что вышло?

– И ничего, ваше высокоблагородие. По трём нарядам одну машину не разделишь.

В конторе на стене висела телеграмма, пришедшая накануне и вывешенная, должно быть, для успокоения: в ней сообщалось, что мука идёт в большом количестве и что в ближайшие дни столица будет ею залита. Телеграмму читали. Двое стояли перед ней и читали вслух, водя пальцем, и вид у обоих был не насмешливый, а внимательный.

Мука шла. Мука шла в большом количестве. Она пришла и стояла в двухстах саженях отсюда, за пломбами, под снегом, и от этого в городе не прибавилось ни фунта.

* * *

На Фонтанку я попал к десяти и понял с порога, что пришёл не за тем, за чем сюда ходят.

В подъезде часовые. В коридорах людно. По лестнице носят ящики.

Меня спросили, к кому. Я сказал: мне нужны сведения о движении хлебных поездов на Петроград.

Меня переспросили. Я повторил.

– От кого вы?

– Я подполковник Северцев, при комиссии по продовольствию столицы.

– Это я слышал. Я спрашиваю: от кого.

Мы посмотрели друг на друга.

Дело было не в грубости. Человек передо мною за сутки выучил единственный вопрос, который тут теперь имел смысл. Не «что вам нужно». Не «на каком основании». А – чей вы.

– Ни от кого, – сказал я. – Мне нужно число.

– Ни от кого не бывает, – сказал он и не рассердился. – Ваше высокоблагородие, я тут четвёртые сутки. Вчера у нас было три власти к обеду, и все три с бумагами. Покуда не знаю, чей человек, я ему ничего не дам.

– Я пришёл не за бумагой.

– Все так говорят.

Он всё-таки провёл меня наверх. Наверху я двадцать минут говорил с тремя людьми и вынес из них одно.

Приказом по министерству со вчерашнего вечера телеграммы к отправке принимаются только за подписями двенадцати лиц, и я не из них, и это правильно, и я против этого ничего не имею. Но я пришёл не отправлять. Я пришёл спросить. И выяснилось, что спросить некому: нигде не записано, где какой состав, и не было записано никогда.

Я это знал и раньше – и всё-таки надеялся.

На всей русской дороге нет человека, который мог бы посмотреть и сказать. Есть провод. По проводу можно спросить у станции, и станция ответит – если там кто-нибудь сидит, если он захочет ответить и если он знает. Так нынче ночью искали царский поезд: не смотрели в сводку, а связались с Николаевской дорогой и спрашивали.

– Спрашивайте, – сказал мне наконец пожилой служащий, устав от меня. – Провод свободен, аппарат вон. Только я вам не скажу, у кого спросить.

– У меня есть у кого спросить.

Он посмотрел на меня уже иначе и придвинул книгу.

– Тогда пишите сюда. Час, станция, кому и от кого. Порядок такой: провод казённый, и всякий запрос по нему записан.

Я вписал первую строку. Порядок был правильный, и вписал я её охотно.

* * *

Лист Карцева я развернул на подоконнике, – стола мне не дали.

Он писан на обороте старого путевого бланка: чистой бумаги у Карцева в тот ноябрьский вечер под рукой не случилось, а откладывать он не захотел. Сквозь его крупные строчки с наклоном влево просвечивают типографские графы для вёрст и часов, и фамилии стоят ровно там, где у бланка положено быть перегонам. Четыре месяца он пролежал сложенным вчетверо, и три из них – в запертом столе; на сгибах бумага протёрлась до просвета. С февраля я вожу его в конверте, несложенным.

Двадцать три фамилии, с должностями и станциями, без адресов. Против семи крестики.

Я стал считать вслух, – вслух сбиться труднее. Считал долго, с четверть часа, и трудные повторял по два раза. Мимо носили ящики и ходили мимо, а напротив, на подоконнике, сидели трое и ждали своей очереди, и делать им было решительно нечего.

Стрешнев, Дно, старший стрелочник – свезли в больницу с грудью в декабре, и я не знаю, вернулся ли. Ставлю под сомнение. Мокрушин, Валк, весовщик – Валк на рижской дороге, чужое управление, своего провода туда у меня нет, а Тарабрин, проехавший её в феврале, весовщика этого не помнил. Вычёркиваю. Хрулёв, Дно, конторщик товарной – видел сам в январе; в феврале его отстранили из-за моего письма, и на месте ли он нынче, не знаю. Оставляю.

Дальше пошло быстрее, – дальше пошли те, о ком я не знал ничего.

Про них у меня было только то, что написал Карцев: станция и должность. Ни возраста, ни примет, ни того, женат ли, ни того, за кого он нынче. Крестики Карцев ставил тем, кто, по его словам, сделает и не спросит, – и ставил их в ноябре, когда «сделает и не спросит» значило одно, а нынче значит другое и, может быть, обратное.

К половине двенадцатого счёт был такой. Четверо заведомо недоступны: двое за фронтом, Мокрушин в Валке и Скорняков, старший весовщик в Гатчине, – Скорняков умер в январе, о чём мне написали в феврале, и крестик Карцева так и остался против него стоять. Пятеро под вопросом: живы ли, там ли, на месте ли. Двое отказались бы наверное, и одного из двоих я не стал бы и просить: он в декабре взял с меня слово больше не писать, и слово я держу.

Оставалось двенадцать.

Из восьми, которым я писал в начале февраля, ответили четверо, и это была лучшая четвёрка листа: Лаптев, Тропин с Тосны, Мухин из Вырицы и телеграфист Гурьев из Любани, которого Карцев отметил крестиком последним и приписал сбоку одно слово: «шустёр».

Двенадцать из двадцати трёх. Чуть больше половины.

Число это меня не обескуражило. Половина списка, собранного человеком, который знает эту дорогу сорок лет, – это было больше, чем в то утро имелось у любого учреждения в этом городе.

В первом часу за окном переменилось. С утра подмораживало и небо стояло высокое и пустое, а тут вдруг понесло снегом – крупным, редким, весенним; хлопья пролетали через солнечный луч и на секунду делались золотыми. Я досмотрел до конца, держа палец на строке, и вернулся к строке.

* * *

Первая же телеграмма подтвердила то, чего я испугался ещё в феврале.

Я запросил Дно дважды: из двенадцати против этой станции стояли четыре фамилии. Хрулёв, конторщик товарной. И ещё трое – стрелочник, машинист резерва и артельщик при пакгаузе.

Через час с четвертью пришёл один ответ.

Отвечал Хрулёв – с того самого места, откуда его в феврале отстраняли, – и за всех: стрелочника взяли в ополчение в январе, машинист резерва в отпуску по болезни с осени, артельщика перевели ещё летом на Псков. Одна станция. Один человек.

В феврале я это заподозрил, глядя на почерк. Хрулёв это доказал.

Я вычеркнул троих и почувствовал, как список под рукой садится, будто ткань после стирки. Двадцать три было на бумаге. Двенадцать я насчитал утром. К обеду вышло девять, и из девяти – восемь мест: двое сидели на одной Любани.

Восемь окон на трёх дорогах.

* * *

Лаптев отозвался последним и передал больше всех.

Я знал, что так будет. Он один из семи с крестиком, кого я видел в глаза, и он один в феврале приписал в письме шесть слов не по делу: «а что стоит у нас, спрашивайте».

Теперь он передавал с Луги по пунктам.

Семь вагонов с рожью на запасных. Наряд от четырнадцатого февраля, не исполнен. Паровоз при станции есть. Литерные третьи сутки не идут вовсе, и машина свободна. Начальник станции на месте. Людей на формирование и подачу хватит.

И дальше – то, ради чего я всё это затевал, и то, что он сказал мне ещё в феврале своими словами, на улице за Обводным, сплюнув в снег.

Нужен человек, который скажет: подать. Сам он сказать не может – он помощник, не по чину. Начальник станции скажет, если ему будет откуда.

«Откуда» лежало у меня во внутреннем кармане. Оттиск вчерашнего воззвания о снабжении хлебопекарен – с двумя подписями разом, Совета из левого крыла и думского комитета из правого. Бумага без адресата и без номера, которой вторые сутки.

Я передал в Лугу семь строк как запрос, не как распоряжение. Может ли состав быть подан в счёт общего распоряжения о снабжении хлебопекарен столицы? Распоряжение подписано обоими. Подателем запроса и лицом, к которому обращаться за подтверждением, значится подполковник такой-то, при комиссии такой-то, адрес такой-то.

Фамилию я поставил не по праву.

Через сорок минут пришёл ответ, и он был не от Лаптева. Отбивал сам начальник станции, и вопрос был короткий: по какому ведомству подполковник Северцев и кто за него отвечает.

Ведомства у меня не было. Отвечать за меня было некому – ни справа, ни слева, ни в управе. Я стоял у аппарата и понимал, что сейчас мне ответят «сведений не имею», и это будет правильный ответ, и я на его месте ответил бы так же.

Я велел передать: подтвердить может помощник начальника станции Лаптев.

Аппарат молчал больше часа. Потом застучал, и по первым словам я понял, что стучат не мне: Лаптев отвечал своему начальнику по тому же проводу, а ленту, идущую мимо, никто не прячет.

«Знаю его с февраля. Приходил ко мне сам, за Обводный, и слушал до конца. Отвечаю».

Через двадцать минут Лаптев отбил четыре слова: «Пошёл в шестнадцать двадцать».

* * *

К шести часам вечера у меня на подоконнике лежала картина.

Ответили семь окон из восьми; восьмое, Плюсса, молчало весь день. Каждый отвечал за свою станцию и за то, что видел с неё в обе стороны до соседней, а на трёх станциях спросили сами и передали чужое. Из этого складывалось следующее.

На ближних участках трёх дорог – Николаевской, Варшавской и Виндавской – стояло, не двигаясь более трёх суток, девятнадцать составов с продовольствием, в них около четырёхсот вагонов. Причины стоянки названы три, и только три: нет паровоза под маневровую подачу – одиннадцать составов; занят путь и некому расцепить – пять; не найден получатель, наряд выписан на учреждение, которого больше нет, – три.

Ни в одном ответе не назван снег. Всю зиму я слышал про заносы, и всю зиму заносы были правдой; а нынче семеро, стоящих на путях и видящих их глазами, не назвали снег ни разу.

Из девятнадцати я сдвинул один. Тот, где был Лаптев. Остальные восемнадцать стояли там, где у меня не было никого, и знание о том, что они там стоят, не подвигало их ни на вершок.

Третью причину я записал отдельной строкой и подчеркнул. Две первые казённые: паровоза нет, путь занят. Третья означает, что вагон с рожью стоит нетронутым оттого, что некому расписаться. Три состава, около шестидесяти вагонов, стоят из-за подписи.

Первого февраля я разграфил себе пять звеньев, и пятое, «очередь», всю зиму оставалось самым пустым: я не мог сказать, кому и сколько уходит. Нынче, на четвёртой неделе, оно заполнилось не тем ответом, какого я ждал. Оно пустое не оттого, что счёт плох. Оно пустое оттого, что на том конце нет никого, кто имел бы право взять.

Шестьдесят вагонов. Считая вагон за тысячу пудов и выход муки из ржи в три четверти, это сорок пять тысяч пудов муки: один суточный подвоз и ещё пять тысяч пудов сверх него – по той норме в сорок вагонов муки, какую я знаю с осени. Основание я выписал сбоку, чтобы читающий видел, где я перевёл одно в другое.

Я сидел над этим и говорил себе вслух, что это много.

* * *

Пакет я собрал к девяти вечера, и собрал в трёх экземплярах.

Первый – в правое крыло, в военную комиссию. Второй – в левое, в продовольственную. Третий – Мансурову, в продовольственную управу, где он сидел с утра: там были люди, умеющие читать вагонные числа и не умеющие ничего другого.

Внутри лежало три листа. Первый: перечень девятнадцати составов – где стоит, с какого числа, сколько вагонов, чего груз. Второй: три причины с числами против каждой. Третий, и самый короткий: как это получено – семь станций, семь имён, семь часов, когда снят ответ, и по какому проводу.

Третий лист я писал дольше первых двух вместе. Я мог его не писать вовсе: никто бы не заметил, и выглядело бы солиднее – сведения, добытые комиссией, точка. Но тот, кто видит семь фамилий и семь часов, может пойти проверить сам, и переспросить, и поймать меня на ошибке.

Я нарочно оставил там свою ошибку – ту, с четырьмя фамилиями на Дне, – и написал прямо, что в ноябре счёл одно место четырьмя и прибавил троих лишних.

Тарабрин, переписывавший набело, дошёл до этого места и остановил перо.

– Это так и оставлять?

– Оставлять как есть.

– Ваше высокоблагородие, они за это зацепятся.

– Пусть зацепятся, Илья Матвеевич. Бумага без единой ошибки значит, что её не проверяли.

Он переписал как есть, но, кажется, не согласился.

И нигде на трёх листах не стояло, что это моё. Ни «мною установлено», ни «по моим сведениям». Сведения были не мои. Мои были только вопросы и часы.

* * *

Пакет читали в трёх местах в ту же ночь, а слышал я только одно.

В правом крыле меня посадили в проходной комнате ждать, покуда позовут, и за стеной спорили громко. Военный голос требовал брать составы под охрану и говорил, что для этого нужны люди, а людей нет. Второй, помоложе, отвечал, что охрана – предлог и разгружать надо силами самих рабочих. Спорили с полчаса, и оба называли числа. Числа были мои.

К полуночи из управы прислали записку в четыре строки: и то и другое вздор, потому что без паровоза состав не сдвинуть ни охраной, ни рабочими, а одиннадцать составов из девятнадцати стоят без паровоза вовсе.

Все трое возражали друг другу, все трое ссылались на один и тот же второй лист, и ни один не назвал того, откуда взяты числа.

Я ждал, что три стороны увидят одно и то же и от этого перестанут спорить. Вышло наоборот: они впервые заспорили по-настоящему. До этого спорить было не о чем – у каждого была своя молва. Спор о том, откуда взять одиннадцать паровозов, есть разговор, у которого может быть исход. Спор о том, идёт ли мука, исхода не имеет вовсе.

Меня позвали в правое крыло объяснить второй лист, и там вышло то, чего я не ждал.

Спросили не про паровозы. Спросили, откуда взяты семь фамилий на третьем листе.

– Из частной записи путейского инженера. Он отдал её мне в ноябре, на платформе, и с тех пор я его не видел.

– А сами люди?

– Людей я не вербовал и не подчинял. Они отвечают, потому что их спросили.

– И все семеро согласились отвечать вам лично?

– Четверо ответили мне ещё в феврале. Трое – нынче.

Человек за столом помолчал и сказал то, что я потом записал слово в слово, чтобы помнить:

– Ваше высокоблагородие, работа хорошая. Скажу прямо: нам нужны сами фамилии. Тогда с ними станет говорить комиссия. Сразу со всеми, за час.

– Фамилий не отдам.

– Отчего не отдадите?

– Назавтра они станут отвечать «всё благополучно». – Я подождал. – И первую четвёрку собрал не я. Её собрал путеец Карцев, за сорок лет.

Человек за столом сложил руки поверх бумаги.

– Подумайте, – сказал он. – Только имейте в виду: я прошу из вежливости. Провод казённый, и всякий запрос по нему записан – час, станция, кому и от кого. Книга лежит на Фонтанке.

Я вышел в коридор и постоял там.

Из левого крыла прислали спросить о том же самом – могу ли я дать такую же картину по Финляндской и Балтийской. Я ответил, что не могу: у меня там нет никого.

* * *

Мансуров пришёл ко мне сам, около полуночи, и принёс своё.

Он не сел и шинели не снял. Лампа у меня горела одна. Он стал так, чтобы лист лёг под свет, а сам остался в тени, и ждал, пока я дочитаю.

Лист он положил на подоконник.

– Николай Петрович. Взгляните и скажите, что вы об этом думаете.

Это был список. Двадцать три фамилии, с должностями и станциями. Мой список.

Не мой почерк, не карцевский бланк, не крестики – переписанный набело, чужой рукой, на хорошей бумаге. И против каждой фамилии, всех двадцати трёх, стояло по одному слову.

«Надёжен». «Сомнителен». «Из бывших». «Надёжен». «Не выяснено».

– Откуда это у вас?

– Принесли под вечер, – сказал Мансуров. – В управу, для сведения. Составлено, сказали, по разговорам с людьми.

Под вечер – это прежде, чем мой пакет вышел из этой комнаты.

Я стал читать порядок. Карцев писал по перегонам, с юга на север, – так пишет тот, кто сорок лет ходит по этой дороге ногами.

Тут первыми стояли трое: Стрешнев, Мокрушин, Хрулёв. Дно, Валк и снова Дно – не порядок перегонов, а порядок моего утреннего счёта. Дальше шли остальные двадцать, и дальше порядок был карцевский.

Это были те трое, кого я назвал поимённо, прежде чем перейти к незнакомым. Назвал вслух нынче утром, у подоконника в коридоре, где носили ящики и ходили мимо. Прочие двадцать я тоже читал вслух – подряд и без разбора, как читают список, – и в чужой копии они подряд и стоят, карцевским порядком.

Я перевернул лист лицом вниз – тем самым движением, каким в феврале перевернул перед Мансуровым лист Карцева, – и подержал так.

Наступил март.

Потом перевернул обратно и дочитал.

Против Стрешнева стояло «сомнителен». Это моё слово. Я сказал его вслух – ставлю под сомнение, – и человека, который с декабря лежит в больнице, оно повело дальше уже без меня. Против Мокрушина в Валке – «из бывших». Что с Мокрушиным, не знает в этом городе никто, и должность у него в чужом списке проставлена неверно: артельщик вместо весовщика. Против Гурьева, шустрого телеграфиста из Любани, единственного, кто ответил мне нынче в тот же час, – «не выяснено».

А против троих с Дна – тех, что я вычеркнул после ответа Хрулёва, потому что их там нет, – стояло «надёжен».

И против Скорнякова стояло «надёжен».

– Тут один мёртвый, – сказал я, дочитав. – Скорняков, весовщик в Гатчине. Умер в январе. И трое с Дна, которых давно нет на местах. И против всех четверых – «надёжен».

– Я знаю, Николай Петрович.

– Тогда зачем вы это принесли?

– Затем, что вы один можете сказать, где тут враньё. – Мансуров смотрел на лист, а не на меня. – Я не о списке. Я прошу вычеркнуть покойника. Одного, Николай Петрович. Чтобы по нему никого не искали.

Я взял перо и вычеркнул Скорнякова.

Против Стрешнева поставил вопросительный знак и написал сбоку: «сведений нет». Против троих с Дна – «на месте нет». И остальных восемнадцать не тронул, и Мансуров не просил.

Он сложил лист и убрал, и уже в дверях остановился.

– Вы всё-таки его составили, – сказал он. – Не вы. Но составили.

* * *

Во втором часу ночи ко мне пришли двое от гарнизона.

Один был из выборных – не Костюченко, чужой, из другого полка, лет двадцати пяти, с обмороженной щекой. Второй молчал всё время и только слушал. Меня нашли по фамилии, стоявшей на третьем листе пакета, – по той самой, из-за которой я его и подписывал.

– Ваше высокоблагородие, к вам вопрос от роты.

– Слушаю вас.

– Нам говорят: помогайте разгружать. Вагоны стоят, хлеба нет, люди нужны. Это верно?

– Верно. Девятнадцать составов. Одиннадцать стоят без паровоза, и там люди ничего не сделают. А пять стоят оттого, что расцепить некому. Вот там нужны.

– Про вагоны мы знаем. У нас нынче хлеб был свежий, первый раз за неделю. Пекли на Обводном, из прежнего. А рожь из Луги к мельнице идёт – это мы тоже знаем.

Он сказал это мимоходом, не придав этому никакой важности. Я не стал его останавливать.

Он подумал и спросил второе, и второе было не про хлеб.

– А по какой бумаге мы пойдём?

Я стал говорить про воззвание с двумя подписями, но он меня остановил – вежливо, ладонью.

– Я не про то, чья подпись. Я про то, кем мы там будем. – Он говорил медленно, подбирая, и было видно, что он это уже говорил сегодня и не один раз, и что слова у него ещё не улеглись. – Намедни нам читали приказ Родзянки: нижним чинам вернуться в казармы, а офицерским чинам вернуться к своим частям и водворить порядок. Мы его так и поняли: водворять будут над нами. Мы не пошли. Работать-то мы пойдём. Только не сказано, кем мы туда идём.

– Как это – кем будете?

– А так. Солдату приказывают, и за него отвечает начальство. Гражданину платят по договору. – Он поглядел мимо меня, в окно. – А нам не сказано.

Второй, молчавший всё время, сказал от двери:

– В казарме говорят: сходим, а после нас же и посадят.

– За что?

– За то, что ходили.

Я молчал. Говорил он по моей же части: я вторую неделю только тем и занимаюсь, что ищу, кто под чем подпишется.

– Вы нам дайте вперёд бумагу про нас, – сказал он. – Не про хлеб. Про нас: кто мы теперь и чего с нами нельзя. А потом уже давайте про вагоны, и мы пойдём хоть сейчас.

– Такой бумаги пока нет.

– Мы знаем, что нет. – Он застегнул шинель. – Стало быть, напишем сами.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю