444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Тереньтьев » Прапорщик 1914: Февраль (СИ) » Текст книги (страница 18)
Прапорщик 1914: Февраль (СИ)
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 13:00

Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"


Автор книги: Михаил Тереньтьев


Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Глава 21
«Без перчаток»

Десятое число было назначено днём похорон.

Их назначили ещё пятого, и город к ним готовился неделю, и в это утро на улицах было пусто не по-будничному, а тем особенным пустым, какое бывает, когда все ждут в одном месте. Похорон не было. Не сосчитали тел: по моргам вторую неделю не сходилось опознание, и место спорили – одни за Дворцовую, другие за Марсово, – а на Марсовом рвали мёрзлую землю круглые сутки, и рвали её плохо: промёрзла она на полтора аршина.

Я приехал к Рожнову по хлебу и попал на собрание.

Я не знал, что оно назначено. Рожнов узнал утром. Комитет объявил накануне вечером, а командиру объявить забыли – или не сочли нужным. В марте между этими двумя вещами разницы уже не было.

Собрались в манеже. Больше нигде столько не помещалось.

Пол земляной, опилки свежие поверх старых. Пахло конюшней, которой тут не было с ноября. Дышали триста человек, и под потолком стоял пар.

Стол вынесли из канцелярии и поставили посредине. За столом сидели трое: председатель от четвёртой роты, писарь и Костюченко.

Меня посадили сбоку, у стены, на скамью с фельдфебелями. Не предлагали и не возражали. Я сел: стоять у входа было хуже.

Первым разбирали приварок. Потом двоих, не вернувшихся из отпуска. Это заняло сорок минут. Один виноват, и это ясно; второй не виноват, и это ясно ещё яснее. Голосовали одинаково.

Потом председатель сказал:

– Теперь читаем присланное.

Писарь встал и развернул листок.

Я узнал его через два слова.

Читал он скверно, по складам. От этого вышло хуже, чем если бы читал хорошо: каждая фраза доходила отдельно и успевала осесть.

Он прочёл про то, что автор разжалован по приговору суда в декабре четырнадцатого года и просит об этом помнить. Прочёл, за что разжалован, – и прочёл верно, ничего не приписав и ничего не убрав. Прочёл, что за два года с лишним рядовой службы ни разу не был под взысканием.

Потом он прочёл четвёртую строку сверху на второй странице.

«Подполковник Н. П. Северцев, обвиняющий меня в том, что я привожу верные числа без их условий, девятого марта сего года при девяти свидетелях признал, что за восемь дней до того сделал в своей бумаге то же самое и своею рукой снял с собственного пятого пункта условие в сто семьдесят знаков».

Тише стало не сразу. Секунды через три – когда до задних рядов дошло, что фамилия, которую прочли, сидит у стены на скамье.

Оборачивались не разом. Волной, от передних к задним. Это было долго.

Писарь дочитал до конца и не сел.

Потом он взял со стола второй лист – другой, писанный не тою рукой и уже с полями под подписи, – и прочёл требование: чтобы все резолюции о продовольствии впредь проверялись не одним офицером, а комитетом и офицером вместе.

Лист этот принесли готовым. Я отметил это машинально и тогда ещё не понял, чего оно стоит: за десять дней я привык, что резолюции на таких собраниях не сочиняют, а приносят, и что человек с готовым текстом в кармане приходит на собрание раньше собрания.

Требование было разумное.

– Вопросы к прочитанному, – сказал председатель.

Встал солдат из вторых рядов, немолодой, с бородой, подстриженной коротко и криво, и повернулся не к столу, а ко мне.

– Ваше высокоблагородие, вы это признали или нет?

Титулование отменили пятого, и я это знал, и он это знал, и в манеже это знали все. Он сказал так по привычке сорока лет, и поправлять его я не стал.

– Признал. – Я сказал это, не вставая, и после сообразил, что вставать было надо.

По манежу пошло движение.

– Стало быть, всё так и было? – Он не садился и ждал.

– В том, что прочитано, неправды нет.

Он подумал и сел – сел разом, всем весом, как садится человек, которому ответили не то, чего он шёл добиваться.

Встал второй, молодой, писарского вида, в очках с одной дужкой, перевязанной ниткой.

– Господин подполковник. – Он выговорил это раздельно, и было слышно, что раздельно. – А отчего вы сняли?

Вот тут я и стал, и стоял дольше, чем можно стоять при трёхстах.

Не оттого, что не мог ответить. Оттого, что ответ у меня был один, и я знал заранее, как он прозвучит в манеже, где триста человек стоят в шинелях и ждут причины.

– Не влезло, – сказал я.

В манеже не поняли. Кто-то в третьем ряду переспросил соседа вслух.

– Как это – не влезло?

– В сорок строк. Внизу третьей полосы было сорок строк, одну занимал адрес петитом, а текста у меня выходило сорок две. Требовалось убрать не меньше ста десяти знаков. Я снял одним куском сто семьдесят – вторую половину пятого пункта – своею рукой второго марта ночью, в наборном цехе.

Тишина вышла другая, чем была до того. До того меня слушали. Теперь на меня смотрели.

Молодой в очках усмехнулся, и усмешка вышла нехорошая – не злая, а понимающая.

– Ну да. – Он поправил дужку на нитке. – Стало быть, как строке не хватило места, так у нас на фронте и не стало сказано, кого слушать.

Он сел, и сел с шумом, задев соседа локтем.

Я мог ответить, что не поместилось бы у любого и что верстают не офицеры. Мог сказать, что сам же и назвал это первым, при девяти, за день до того, как это напечатали. Ни в одном слове я бы не солгал. Только всякое из этих слов начиналось с «зато», и потому я не сказал ничего.

Встал третий, и третий был мой.

Пулемётчик Шматько, которого я знал ещё по маршевой в шестнадцатом, стоял, держась за спину переднего, и было ему неловко, и говорил он в пол.

– Ваше высокоблагородие, я не про то. Я про вот что. Ежели вы там при девяти сами сказали, что не так сделали, – так вам за это чего было?

– Ничего мне за это не было.

– Это как же так – ничего?

– Некому. Спросить есть кому, а взыскать не нашлось никого: за четыре дня я не отыскал ни одного человека, который сказал бы мне, что он за это отвечает.

Шматько постоял, подумал и сел.

Поднялся четвёртый, из фельдфебелей, с моей же скамьи, и обратился он не ко мне, а к столу.

– Дозвольте вопрос не по бумаге. Ежели он офицер бывший и написал такое про офицера, – на него суд чести есть?

– На него нет. – Спрашивали при мне, и отвечать пришлось мне.

– Отчего же это нет?

– Оттого что суду чести подсуден офицер. Он рядовой.

Фельдфебель постоял, соображая.

– А чин-то ему вернут?

– Такой бумаги я не знаю.

– Как это – не знаете? – сказал он с досадой. – Вы же по бумагам.

– По бумагам и говорю. Мне за четыре дня не назвали ни одной, по которой чин возвращается сам собой. Может, она есть и я её не нашёл. Может, её нет вовсе. Никто из тех, кого я спрашивал, назвать её не мог.

Он сел, и на лице у него осталось то, с чем уходят от прилавка, где обвесили, а спорить не с кем.

Костюченко поднялся и стукнул по столу костяшкой.

– Прения кончены. Ставлю на голос.

Резолюцию приняли. Против были двое, воздержалось четверо.

Я досидел до конца, потому что уйти в середине значило бы уйти от вопроса.

Потом триста человек стали выходить, и я вышел вместе со всеми, в общем потоке, и на дворе меня обтекали, и никто не толкнул и никто не заговорил, и это было хуже, чем если бы толкнули.

* * *

Костюченко нашёл меня во дворе, когда я уже шёл к воротам.

Он держал листок сложенным вчетверо, зажав его в кулаке у самого сгиба, – не отдавать нёс, а сверялся с ним всю дорогу.

– Николай Петрович. На два слова.

Мы отошли к поленнице. Он развернул листок, посмотрел в него, хотя знал наизусть, и сложил обратно.

– Я вчера был при том, как вы это разбирали. Я всё слышал.

– Слышали и записали.

– И я не про то, врёт он или нет. Я про то, что вы там сказали про себя.

– Вы сказали при девяти: приём тот же. Что вы своё пятое сами обрезали.

– Сказал при них.

– Я тогда подумал, что это по-мужски. – Он опять развернул листок. – А нынче четвёртая строка сверху. Вот.

Он не подал мне бумагу и не стал читать вслух. Он просто держал её раскрытой на весу, пальцем под строкой, и ждал, покуда я прочту сам.

Строка была моя. Мои же слова, отданные при девяти, и отданные добровольно.

– Он ничего не выдумал. – Костюченко смотрел не на меня, а на листок.

– Ничего.

– Вот это и худо. Ежели бы выдумал, я бы пошёл и сказал, что врёт. А тут мне идти нечего.

Он сложил листок вчетверо тем же движением и сунул в карман.

– Меня нынче трое спрашивали, за кого я. Я сказал, что ни за кого, что разберусь.

– И как же вышло?

– Не разобрался. – Он посмотрел на меня прямо. – Я вам скажу, как это читается снизу, и вы не обижайтесь. Читается так: господа между собой считаются, а обрезали в обеих бумагах одно и то же – то, что нас касается. У него отброшено, у вас отброшено. Он хоть признался, что нарочно. Вы признались, что нечаянно. Нечаянно – оно, знаете, для нас не легче.

Возразить я мог. У меня было чем: в моём пятом отброшенное я сам же и назвал, и назвал первым, и не под давлением. Но всё, что я мог сказать, начиналось со слова «зато», и я сказать этого не смог.

– Что вы теперь будете делать? – спросил я.

– Работать буду. У меня четырнадцать человек в комитете и рота, которой всё равно, кто кого разоблачил. – Он взялся за верхний крючок и не застегнул. – И скажу я вам это от себя, не от комитета. Вы про свои сто семьдесят знаков молчали бы – и было бы вам сейчас куда легче. А сказали – и мне с вами теперь тяжелее, а верю я вам больше. Это две разные вещи, и обе правда.

* * *

Одиннадцатого по городу пошла бумага из Совета: всем больницам, лазаретам и лечебным заведениям немедля доставить сведения об убитых, раненых и находящихся на излечении – в Государственную думу, комната тринадцать, к четырнадцатому числу.

Я прочёл это на углу, на наклеенном листе, вместе с тремя посторонними, и посторонние прочли и пошли, а я стоял.

Оттого и не хоронили. Считать некому было.

За полторы недели я привык думать, что в этом городе никто ничего не считает. Оказалось, считают. Просто счёт идёт по лазаретам, по три дня на сведение, и в него не входит ни один из тех, о ком я говорил при девяти.

Лазаретов на Выборгской стороне не сосчитать. Про один я знал, кто в нём старшая сестра, и знал, что она третьи сутки не спит, и знал ещё, что если я приду туда с этим листом в руках, то приду не помогать.

Я туда не пошёл.

Ответ я написал ночью и переписал набело к семи.

Он занял полторы страницы и был устроен просто. Первое: полный текст моего пятого пункта до правки и после, сорок две строки текста и тридцать девять, сто десять знаков необходимой резки и сто семьдесят снятых. Второе: что снятое я назвал сам, при девяти, за сутки до того, как это напечатали. Третье, и оно было главное: что тот, кто меня в этом уличает, делает то же самое четвёртый месяц и делает нарочно, и вот как это доказать.

На третьем я и стал.

Доказать это можно было одним способом: развернуть его хлебные числа по частям гарнизона – этой столько ртов, той столько, и где какая стоит. Иначе отброшенного условия просто не видно, а видны верные числа. Мне это объяснил Бережной ещё в четверг, объяснил при мне и подробно, и спорить мне было не с чем.

Я знал это, когда садился писать. И всё-таки написал, потому что четыре дня надеялся, что найду обход.

Обхода не было. Я вычеркнул третий пункт и перечёл, что осталось.

Осталось вот что: снял, признаю, назвал сам, а что он делает то же самое – не докажу. Половина письма. Оправдание без обвинения.

За всю службу я не читал ничего гаже.

Я знал, чем это кончится, ещё с четверга. В наборную я всё-таки пошёл.

Бережной был на месте и работал, и по тому, как он не обернулся на дверь, я понял всё раньше, чем он сказал.

– Знаю зачем. – Он не обернулся и от кассы не отошёл. – Не наберу, и не просите.

– Отчего?

Он тогда обернулся, и я увидел, что ему это стоит.

– Оттого что не я решаю. – Он вытер руки. – Вы, поди, думали, что упрётесь в бумагу?

– На бумагу и рассчитывал.

– Не упрётесь. Совет вчера постановил: выходить беспрепятственно. Удостоверений больше не спрашивают и разрешений не спрашивают. Военную, правда, никто не снимал, – но вам-то она нынче и не помеха: у вас в письме ни одного числа нет.

Удовольствия в его голосе не было.

– Нас тут одиннадцать человек. Я в четверг читал ваш счёт вслух и сам говорил, что счёт сходится. Нынче я поставил на голос, набирать ли ваш ответ. Двое за. Восемь против. Один не голосовал, это я.

– Отчего вы не голосовали?

– Оттого что мне стыдно и в ту, и в другую сторону, – сказал он. – Я вам скажу, чего они говорят, а вы решайте, дурно это или нет. Они говорят: господин подполковник признался в том же самом, в чём обвинял. Признался красиво, при свидетелях. А теперь пришёл, чтоб мы ему напечатали, отчего это не считается.

– Это неверно, и вы это знаете.

– Это неточно, – поправил он. – А неверно оно только для того, кто был в той комнате. Их там не было, и меня там не было.

Он взял верстатку и подержал её без дела.

– Николай Петрович, я вам однажды дверь открыл, и хорошо, что открыл. Только дверь-то не моя. Она общая, и нынче общее говорит нет.

Я сложил свои полторы страницы и убрал в карман.

– Тот листок вы набирали?

– Не я. – Он посмотрел прямо. – Но набрали у нас, и я знал с вечера, и не сказал вам. Вот это на мне.

Я вышел на улицу и постоял.

Четыре месяца я искал дверь, через которую можно ответить. Нашёл её в январе; она была одна и работала.

Десятого с неё сняли предпоследний запор. Удостоверение, разрешение, чужая подпись – ничего этого больше не спрашивали.

И она перестала открываться ровно тогда, когда открылась почти совсем.

* * *

Записка пришла ещё накануне, вечером десятого, с посыльным мальчишкой, и была написана от руки, и рука была та самая.

«Милостивый государь Николай Петрович. Ежели Вам угодно говорить со мною, я буду одиннадцатого от четырёх до шести в чайной на Знаменской, во втором зале от входа. Приходить не обязаны. Рядовой 14-й роты А. Вельяминов».

Обращение стояло без чина: так пишут равному, которого не обязаны признавать старшим.

Одиннадцатого я пришёл туда в четверть пятого: в четыре было бы похоже на послушание, а в пять – на вызов.

Чайная жила не чаем, а тем, что в ней было тепло. В первом зале стоял ор и мокрый пар от шинелей, и половой ходил боком. Во втором было тише и пустее, и половина столов стояла неубранной со вчерашнего.

Он сидел у окна, спиной к залу, и это было первое, что я отметил: прежде он никогда не садился спиной. Перед ним стоял чайник и два стакана, и второй стакан был налит и накрыт блюдцем, чтоб не остыл.

Я сел напротив. Скамья была узкая, и сесть иначе как лицом к лицу тут было нельзя.

Два года и три месяца я не видел его вблизи. За это время я представлял себе эту минуту раз двести и всякий раз представлял её неверно: мне рисовалось, что я войду и он поднимет голову, и в этом подъёме будет всё. Он головы не поднял. Он налил чай.

Он не постарел, а высох. Скулы стали резче, шея тоньше, и на виске появилась впадина, какой у сорокалетних не бывает от возраста. Шинель была солдатская и сидела на нём хорошо, оттого что он умел носить всякую. Светлые глаза остались светлыми, и в них ничего не переменилось, и я на этом поймал себя: я ждал, что переменится.

А руки лежали на столе. Я их разглядел, и он это заметил, и рук не убрал.

Пальцы были в чернилах – застарело, до синевы под ногтем, тем несмываемым слоем, какой набирается за год письма и уже не сходит ни щёлоком, ни песком, – и на среднем стоял желвак от пера, крупный и обношенный. Кожа на костяшках потрескалась поперёк и зажила плохо, как заживает у человека, который зимой ходит без ничего и всякий день берётся голой рукой за железо.

Я вспомнил, что в тринадцатом году он подавал бумаги, не снимая палевых лайковых перчаток, и что это раздражало решительно всех, и что он об этом знал и оттого не снимал.

– Чаю. Я заплатил.

Он налил мне сам, и сделал это как хозяин, и деньги были солдатские.

– Спрашивайте, зачем звали.

– Отчего вы решили, что спрашивать буду я?

– Оттого что записку писали вы.

Он подумал над этим ровно столько, сколько нужно, чтобы показать, что подумал. За окном по Знаменской прошли санитарные дроги, и мы оба проводили их глазами, и оба сделали вид, что не проводили.

– Хорошо. Тогда первое. Девятого числа при девяти свидетелях вы сказали, что сняли со своего пятого пункта условие. Это верно?

– Верно. Так и было.

– Второе. Вы сказали, что приём тот же, что и мой.

– Сказал при них же.

– Третье, и на этом я кончу с вопросами, на которые знаю ответ. Вы сказали, что в вашей цепи недостаёт звена и что вы его придерживаете нарочно. Двое от Совета это слышали. Оба записали.

Я взял стакан и подержал его. Он был горячий сквозь салфетку, и это оказалось кстати.

– Слышали оба и записали оба.

– Вот теперь вопрос, на который я ответа не знаю. – Он поставил локти на стол и подался вперёд. – Отчего вы сказали всё три раза?

– Что «отчего»?

– Я спрашиваю не про мораль. Я спрашиваю про работу. – Он говорил тихо и ровно, и в голосе не было ни торжества, ни укора, и меня это разобрало сильнее, чем разобрал бы крик. – Вы вышли к девяти людям, из которых двое были против вас, и по своей воле отдали им три вещи, каждая из которых стоит вам дороже, чем всё, что вы у меня отняли. Я хочу понять, что вы за это получили.

– Ничего не получил.

– Ничего. – Он повторил это и наконец откинулся. – Вот и я так сосчитал.

Он молчал с минуту. За стеной в первом зале кто-то запел, и его сейчас же оборвали, и вышло на два такта. Мимо прошёл половой с подносом, и он подождал, покуда тот отойдёт, и подождал ещё немного, уже без надобности.

– Давайте о деле.

Он вынул из-за пазухи сложенный лист. Разворачивал он его медленно, по сгибам, и разгладил ладонью каждый сгиб отдельно, прежде чем повернуть ко мне, и я успел заметить, что бумага истёрта на второй складке, – стало быть, лист этот носили и раскрывали не в первый раз и не в десятый.

Это была резолюция: собрание такой-то части, о продовольствии, требовать того-то и того-то. Только написана она была не по-собранному. Она была написана представлением: с разрядами, с оговорками, с указанием, что при каком условии.

И числа в ней были верные.

Я проверил четыре и все четыре сошлись. Пятое было моё собственное, из февральской ведомости, и стояло оно с оговоркой, полностью, без единого отброшенного слова.

– Февральская у вас откуда?

– Оттуда же, откуда всё прочее. Приносят.

Он подвинул лист ещё на вершок, и в этом коротком движении было всё то, чего он не стал говорить словами: что бумагу он принёс не для того, чтобы ею хвастать, и что ждать он готов сколько потребуется.

– Тут нет ни одного неверного числа и ни одной снятой оговорки. Прочтите и скажите, есть ли.

Я читал долго и по-подписному: справа налево по строке, отдельно числа, отдельно слова между ними. За четыре года я выучился находить в его бумагах то место, где смысл незаметно перекладывается с одного плеча на другое, и обыкновенно это место сидело в третьем или четвёртом абзаце, где читатель уже устал и ещё не насторожился.

В этом листе такого места не было.

– Требования-то исполнимы?

– В марте – исполнимы. В апреле уже нет, и я это в третьем пункте оговорил. – Он показал пальцем. – Вот.

Оговорка стояла на месте и в нужных словах.

– Чего вы хотите?

– Подписи. – Он назвал это, как называют цену. – Не согласия и не одобрения. Одной строки внизу: числа проверены, подполковник такой-то. Строка ваша, ответственность ваша, содержание не ваше.

– А вам это зачем?

– Затем, что без офицерской строки это листок, а с нею – документ. Вы это знаете лучше меня.

Он повёл плечом, и в этом движении в первый раз проступило что-то от прежнего.

– Мне нужно, чтоб этот хлеб дошёл. Не для славы, Николай Петрович, славы мне взять негде. У меня в роте девяносто человек, и шестую неделю выдача не сходится с раскладкой. Двоих уже свезли в лазарет: один пищи не держит, другой на ногах не стоит.

Я сидел и считал, и считал долго, и он мне не мешал, и не торопил, и не смотрел в сторону, чтобы показать, что не торопит.

Резолюция сходилась. Требования были исполнимы. Хлеб был нужен. Всё, что он сказал, было правдой, и всё это можно было проверить, и я проверил четыре числа из пяти прямо за столом.

И подписать я этого не мог.

– Вы не спросили о плате.

– Не спросил, и не спрошу.

– Так я сам назову. – Он собрал лист и не спрятал, а оставил лежать. – Про сто семьдесят знаков напечатано. Этого не воротишь, и я об этом не торгуюсь. А вот про придержанное звено ещё нигде не стоит. Двое от Совета записали, но в набор это не пошло, и я знаю почему: они ждут, что я сам напишу. Я не напишу.

– Это «никогда»?

– Покуда мне не понадобится.

Ни угрозы, ни намёка, ни той вежливой округлости, которою он в прежние годы обкладывал всякую свою угрозу.

– Вы понимаете, чего вы у меня просите.

– Понимаю. – Светлые глаза он с меня не сводил. – Я прошу у вас строчку, за которую вы отвечаете и которая не содержит ни слова неправды. И взамен не обещаю ничего, кроме молчания о том, что и так знают девять человек.

– Строку дам другую. «Числа на сем прошитом листе проверены; расчёт относится к марту». Каждый лист помечу и под последним подпишусь.

– Нет. – Он ответил сразу. – Подпись, привязанная к одному экземпляру, дальше этого стола не пойдёт. Мне нужна строка в самой резолюции.

Половой принёс хлеб и ушёл. Хлеб был ситный и серый, и лежал он между нами, и никто из нас его не тронул.

Я досчитал.

– Нет.

Он не удивился и не переменился в лице.

Только рука пошла к манжету и остановилась на полпути. Там была шинельная тряпка. Он опустил руку на стол и оставил её лежать, и лежала она открыто, чернильными пальцами вверх, и убирать её он не стал.

– Отчего? Скажите работой, не моралью.

– Оттого что безопасную строку вы сейчас отвергли. Ваша резолюция сходится нынче. А подпись моя останется под ней и в апреле, когда третий пункт перестанет быть исполним. Вы это оговорили честно и в оговорке написали «до апреля». Оговорку снимут не вы. Её снимет тот, кто перепишет ваш лист набело для другого собрания, и снимет он её оттого, что не влезет.

Он слушал не перебивая.

– Я это знаю не с чужих слов, – сказал я. – Я сам снял, и мне тоже не влезало.

Он не отводил от меня глаз. Чай в его стакане давно остыл, и он его так и не выпил.

– Так, – сказал он и больше ничего не прибавил.

Он встал, надел шапку и застегнулся, и делал это не спеша.

– Чай допейте, он оплачен.

* * *

Резолюция вышла двенадцатого к полудню.

Она вышла без моей подписи. Он не подделал её и не приписал мне ни слова.

Под последним пунктом шла петитом одна строка:

«Числа настоящего проверены подполковником Н. П. Северцевым девятого марта при девяти свидетелях и им не оспорены».

Каждое слово было правдой.

Я проверял эти числа девятого марта. Свидетелей было девять. Я их не оспорил.

Не было сказано только, что проверял я их не для этого листа, что листа этого девятого числа не существовало и что накануне я отказался ставить строку своею рукой.

Рожнов явился к трём и принёс лист с собою.

– Это ваше? – спросил он с порога.

– Числа мои. Строка не моя, и руки моей под нею нет.

– Я не про строку. – Он бросил лист на стол и придавил ладонью, будто тот мог уйти. – Я про то, что мне с этим делать. У меня в батальоне читают вслух. Меня спросили, правда ли, что подполковник проверил. Я сказал: правда. Я соврал?

– Не соврали.

– А вышло вранья на весь лист.

Он сел, не спрашивая.

– Я третьего числа отправил роту в ночь по бумаге, где не дописали, – сказал он. – Вы мне тогда объяснили, как это делается. Спасибо, объяснили хорошо.

Мне на это ответить было не с чем.

* * *

Он ушёл в пятом часу, а я взял шинель и поехал в четырнадцатую роту, и поехал не по делу, а поглядеть.

Ротный лазарет помещался в бывшей чайной при казарме, и там стояло восемь коек, и заняты были шесть. Двоих я нашёл сразу, потому что фельдшер их и назвал: Ерёмин и Пахомов, оба из последнего пополнения, оба лежат девятый день, и лежат не от простуды.

– От чего же тогда? – Я спросил, уже зная ответ, и спросил только чтобы услышать его чужим голосом.

– У Ерёмина желудок не принимает, Пахомов от слабости не встаёт, – ответил фельдшер тем же голосом, каким сказал бы про сырость в цейхгаузе. – Отчего именно – не напишу: не знаю. Едят плохо, а «плохую еду» в скорбный лист не поставишь.

Ерёмин спал и не проснулся, покуда я стоял. Пахомов не спал и посмотрел на меня, и ничего у него на лице не было – ни жалобы, ни укора, ни любопытства, – потому что офицер у койки для него был вещь такая же обыкновенная, как потолок.

Я постоял и вышел.

Резолюция, которую я не подписал, шла о той самой выдаче, которой им не хватало. И вышла она без меня, и весу в ней было вдвое меньше, и в комиссии её положат под низ.

А моя фамилия под нею всё-таки стояла.

* * *

Двенадцатого, около десяти, Мансуров сказал мне между делом, что нынче ночью в правительстве постановили отменить смертную казнь.

В газетах этого ещё не было, и он знал по своей части, и передавал наспех, не успев этого обдумать.

Я обдумывал это до полудня и не обдумал.

Человек, которого я четыре месяца искал, был судим военным судом в четырнадцатом году, и суд просил для него крепости, и крепость с него сняли наверху, а разжалование оставили. Стало быть, с ним это ничего не переменяло. И со мною ничего не переменяло. И ни с кем из тех, кого я знал, ничего не переменяло.

А переменяло оно то, что последний довод, который в этой стране был всегда, кончился, и я не мог решить, легче мне от этого или тяжелее, и не решил до сих пор.

К вечеру Тарабрин принёс два конверта разом.

Первый был обыкновенный, из полевой почты. Оттиск круглый, в два ободка, и в середине читалась дата: третье. Стало быть, шёл девять дней.

Писал Сорока.

Он писал длинно, с тремя отступлениями, как всегда, и в середине третьего отступления стояло вот что: к ним пришли две бумаги. Циркуляр по линии от третьего числа и моё разъяснение к Приказу № 1 – обе сразу, одной оказией, и человек, который привёз, не знал, какая из двух главнее, и отдал обе.

«Ваше высокоблагородие, у нас вышел спор, и спор нехороший. В циркуляре сказано движения не останавливать ни при каких обстоятельствах, а в вашей бумаге сказано в округе, а мы не в округе. Половина говорит: стало быть, к нам циркуляр и не писан. Другая половина говорит: тогда и ваша не писана, а какая же тогда писана? Ребята спрашивают, кого слушать, а я не знаю, что отвечать: тут не про веру, а про то, что в бумаге стоит».

Дальше, отступив строку, он приписал вот что.

«И ещё скажу вам прямо. У нас за десять дней два раза не пошли, куда велено. На бумагу при этом никто не сослался ни разу – ни на вашу, ни на ту. Говорили одно: устали, и чужой земли нам не надо. А на бумагу сослались господа офицеры, когда промеж себя объясняли, отчего это вышло».

Дальше он писал про хлеб и про то, что фельдфебель ходит гоголем.

Я перечёл это место трижды.

Девять дней. Обе бумаги дошли туда прежде, чем я успел за свою ответить здесь, и там уже второй раз не исполнили приказ.

Я считал, что спорят в столице.

Второй конверт был без штемпеля и без марки, и на нём была выведена одна строка, и рука была та же:

«Второй адрес – Выборгская сторона. Дом я знаю. Спрашивать не буду».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю