444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Тереньтьев » Прапорщик 1914: Февраль (СИ) » Текст книги (страница 8)
Прапорщик 1914: Февраль (СИ)
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 13:00

Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"


Автор книги: Михаил Тереньтьев


Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

Первые пятьдесят шагов никто не слушал.

Потом стали оборачиваться.

Толпа расступалась не сразу и не вся: расступались те, кто был ближе, и расступались, чтобы посмотреть. Но там, где посмотрели, обоз проходил, и за ним смыкались, и следующие тридцать шагов начинались заново.

На углу нас остановили.

Человек лет сорока, в хорошем пальто и без шапки, встал перед первой лошадью и взял её под уздцы. За ним встали ещё трое.

– Куда везёте?

– В лавку Сорокина, – сказал Костюченко.

– Знаем мы эти лавки. Свезёте на склад и запрёте.

Народу вокруг за эти двадцать секунд прибавилось втрое, и прибавилось молча. Я это заметил не глазами: стало теплее. В феврале, на морозе, посреди улицы вдруг стало теплее, потому что люди подошли близко и стояли плотно. Нас с Костюченко здесь двое, и оба без оружия, и это правильно, – и одновременно с этим у меня сделалось сухо во рту.

Я откинул рогожу.

– Мешков одиннадцать. По пять пудов. Идите с нами до лавки и смотрите, как их снимут.

– А там и снимете, и обратно погрузите.

– Тогда идите и смотрите до конца. И рассказывать станете вы. Мне тогда никто не поверит.

Он не отпустил уздечки. Он посмотрел назад, на тех троих, – и мимо них, на то, сколько народу успело собраться, покуда мы говорим. Отойти просто так ему было уже нельзя.

– Пойдёт Гаврилов, – сказал он наконец и назвал одного из троих. – И я пойду.

Они пошли, и до самой лавки шли рядом с обозом, и на них смотрели больше, чем на нас. У лавки они стояли, покуда снимали мешки, и один называл вслух, до одиннадцати.

Потом они ушли, и никто из них не сказал спасибо, и это было правильно.

Четвёртую подводу мы до места прямым путём не довели.

Это было на Финляндском переулке, к шести часам, уже в сумерках. Толпа там стояла плотно и стояла молча, и молчала нехорошо: не слушала, а ждала чего-то, чего мы не знали. Костюченко прошёл вперёд шагов на двадцать и вернулся быстрее, чем ушёл.

– Кругом, – сказал он.

– Что вы там увидели?

– Ничего не увидел. Мне не ответили.

– Как это – не ответили?

– Я сказал: мука в лавку, Сампсониевский. Обыкновенно оборачиваются. А тут не обернулся никто.

Мы повернули и пошли кругом, и потеряли сорок минут, и мешки доехали.

Что было в Финляндском переулке, я не знаю до сих пор.

Ни один мешок не пропал.

* * *

Между третьей подводой и четвёртой я вышел к реке. Было около пяти.

Мосты держали. У въезда стояли конные городовые и не пускали не всех подряд, а по виду: рабочего не пускали, чиновника пускали, женщину с корзиной пускали.

А по льду шли.

Шли не колонной и не толпой. Шли поодиночке и парами, по всей ширине реки, на протяжении версты и больше. Чтобы запереть обе набережные, надо было ставить людей через каждые двадцать шагов и держать их так весь световой день, со сменами, – а это тысяча человек в сутки на одну реку, и в этом городе таких людей не было.

По льду шли с вещами. Женщина тащила за собой санки, на санках лежал мешок, и она останавливалась через каждые полсотни шагов и стояла посреди реки, отдыхая. Двое мальчишек прошли мимо неё, вернулись и потащили санки вдвоём.

У спусков стояли наряды речной полиции, по двое и по трое.

Один раз при мне они пошли навстречу – трое к спуску, куда поднималось человек тридцать. Люди не побежали и не стали спорить. Они разошлись вправо и влево и поднялись в двух других местах, шагах в сорока, и наряд остался стоять посередине.

Тогда же, у Литейного, я видел казаков.

Их полсотни, и стояли они в переулке, и толпа от них шагах в ста. Офицер, молодой, подал команду, и полусотня тронулась шагом. Шли ровно, а лошади неохотно: мостовую накатало, и она скользила.

Они прошли половину и стали.

Никто не поворачивал и никто не кричал. Аллюр делался всё медленнее, и на середине расстояния он сделался нулём.

Офицер повторил команду. Полусотня стояла.

Потом из боковой улицы вышли конные городовые, десятка два, не больше, и пошли на толпу рысью и без остановки. Через полминуты на мостовой остались только те, кто упал, и те, кто их поднимал.

Я полез в карман за карандашом, чтобы записать час.

Карандаш был в правом. Двадцать лет он лежит в левом. Я стоял в подворотне и смотрел на собственную руку, которая только что сходила не туда.

Приказ был отдан и не был исполнен. Не отменён, не оспорен, не обсуждён – просто не исполнен, и никто из тех, кто его не исполнил, не сказал ни слова.

Ни один. Они не отказались: они замедлились.

Вечером Рожнов спросил меня, что я видел у Литейного, и спросил не из любопытства: ему к ночи подавать сводку по участку, и в сводке есть графа о поведении войск.

Я знал, как это назвать в бумаге, и знал, что назову неверно, как ни назови. Написать «войска отказались повиноваться» – ложь: офицер не арестован, и полусотня к вечеру вернулась в казармы в полном составе. Написать «беспорядков в войсках не наблюдалось» – ложь другая, и хуже первой.

– Ничего не видел, – сказал я.

Это была третья ложь за день, и первая моя.

* * *

Мимо лазарета я прошёл в восьмом часу, потому что дорога с Финляндского всё равно шла мимо.

Труба над кухонным крылом дымила.

Я постоял у ворот и не пошёл внутрь. Крутиков из тринадцатой роты был там второй час, и это значило, что до утра в лазарете будет хлеб – пудов на десять, не больше: столько возьмёт одна ночная топка, а часть муки останется. Вся она пролежала три недели в двадцати шагах от холодной печи.

Десять пудов на сто девяносто человек – это по два фунта с малым, то есть на одни сутки.

Я и этого не считал бы, если бы не одно: за весь день это была единственная печь в городе, которую затопили оттого, что я утром постоял у поленницы и послушал.

* * *

Сабуров вызвал меня в девятом часу, и в кабинете, кроме него, никого не было.

Он стоял у стола, и на столе лежала одна бумага, короткая, и он на неё не смотрел.

– Николай Петрович. Вы нынче водили подводы.

– Водил. Четыре подводы.

– Про это уже известно, и известно наверху, и там оно понравилось. – Он придержал бумагу двумя пальцами, но не поднял. – А теперь то, зачем я вас позвал. Оттуда просят двух вещей.

– Слушаю вас.

– Первое: прекратить всякие разговоры войск с толпой. Караул стоит и молчит.

– Мои люди не разговаривали. Они называли адрес.

– Это и есть разговор. Для того, кто это писал, всё, что не команда, есть разговор.

Я промолчал.

– И второе. – Он посмотрел на меня в первый раз за весь разговор. – Просят список. Не длинный. Тех, про кого вы можете сказать наверное, что они выполнят приказ, если придётся стрелять.

В коридоре ходил писарь. Половицы под ним считали шаги.

– Сколько у меня времени?

– До завтра, к полудню.

Шестнадцать дней назад Мансуров попросил у меня список надёжных, и я ему отказал, и на вопрос, какой список дам взамен, ответить не смог. Шестнадцать дней. Слово было то же самое, и значило оно теперь другое.

– Вы понимаете, что будет, если я его дам?

– Понимаю, – сказал Сабуров. – Тех, кого вы назовёте, поставят первыми.

– А если не дам?

– Тогда список составит кто-нибудь другой, и составит по чутью. Знать он не будет. Я это вам говорю не в уговор. Я к тому, чтоб вы взвесили обе стороны.

Он подвинул бумагу ко мне через стол и не отнял пальцев.

Я на неё посмотрел. Она была разлинована в две графы, и вторая была узкая – под чин.

– Николай Петрович. Если вы напишете хоть одну фамилию, вы напишете её не на бумаге. Вы напишете её на человеке.

Глава 11
«Хлеб есть»

Стёкла в лавке на углу били в девятом часу, и били их не голодные.

Голодный стекло не бьёт: голодный стоит. Хвост на морозе держится по шести часов и не расходится, потому что уйти значит потерять место.

Здесь же стояло человек сорок, и стояли они не в ряд.

Кинул первый камень мужчина в приличном пальто, и кинул не в дверь, а в вывеску, где по чёрному золотом стояла фамилия. Дверь осталась цела.

Я пошёл к нему и сказал, чтобы прекратил.

Он обернулся, увидел шинель и не испугался. Это было первое за всю зиму, чего я в этом городе не встречал: на шинель до сих пор оборачивались.

За ним обернулись ещё двое, и стало их трое против одного, и все трое стояли ко мне лицом, а не боком, как встают, когда собираются уходить.

Взять его за рукав я мог. Отпустили бы меня не сразу, и решали бы, когда отпустить, не я и не он, а те сорок человек за его спиной, которым до сих пор не было до меня дела.

Я рукав не тронул.

– Вам чего, ваше высокоблагородие?

– Того, что лавка казённого надзора, и вы её портите.

– А мы не портим. Мы имя правим. – Он сказал это, глядя не на меня, а мимо, на дверь. – Сказано же – мука есть. Стало быть, она у него.

– Кем сказано? – Я не понял.

Он вытащил из кармана газету, сложенную вчетверо, и сунул мне, не разворачивая.

Она была свежая, утренняя, и на первой полосе, в левом столбце, стояло объявление командующего войсками округа.

* * *

Я прочёл его четыре раза. На четвёртый поймал себя на том, что ищу ошибку, и не нахожу.

Мешки в задней комнате у старика я считал сам вчера, и вышло столько, сколько выходило по этому объявлению. Отпуск муки в пекарни идёт – я держал ведомости в руках. Подвоз идёт: шестнадцатого пришло меньше, чем нужно, но идёт.

И про то, что многие получали хлеб в запас на сухари, было там сказано верно. Я сам это вписал двадцатого числа, отдельной строкой: скупка на сухари после слуха о карточках. Слух пошёл девятнадцатого, от распоряжения градоначальника, и в четыре дня вымел лавки дочиста.

Пока я дочитывал, у него за углом выбили второе стекло.

Спрашивали не про муку. Спрашивали про хлеб. Между мукой и хлебом стоит печь, а в печи пекарь, а пекарь взят в четырнадцатом году, и об этом в объявлении нет ни слова.

А потом я вспомнил четырнадцатое число.

Четырнадцатого февраля в «Биржевых» была напечатана беседа с тем же лицом и за той же подписью, и в ней стояло, что в столицу прибывают большие партии муки, в среднем по двадцать пять поездов в день.

Поездов, а не вагонов.

Я тогда показал Тарабрину, и Тарабрин не посмеялся, а спросил, не описка ли.

Проверить это можно было не выходя из комнаты, по той же полосе. Ниже, через три строки, в той же беседе стояло, что пекарням отпускается тридцать пять тысяч пудов в день. Двадцать пять поездов и тридцать пять тысяч пудов не помещаются в один столбец: поезд везёт не мешок. Одно из двух чисел лишнее, и лишнее – то, которое красивее.

Ошибка была не в счёте, а в единице, и вышла она оттого, что диктовавший не различал вагона и поезда, как не различают того, чем не занимаются.

Десять дней спустя тот же человек подписал верное объявление.

Подписи верят не за один раз, а за все разы.

* * *

К старику на перекрёсток я зашёл на обратном пути.

Стекло у него было выбито одно, левое, и заложено доской изнутри. Доску прибили криво, второпях, и нижний угол отходил.

Он отпер на цепочку, увидел меня и цепочки не снял.

– Чего вам, ваше высокоблагородие?

– Доска у вас отходит. Дайте молоток, я поправлю.

– Не надо мне этого.

– Так задует.

– Не надо, – повторил он. – Вы уйдёте, а доска останется. И скажут: вон, ему офицер чинил.

Я стоял и держал руки в карманах, чтобы не делать ими ничего.

– Кто же это сделал?

– А я почём знаю. Люди. – Он помолчал. – Ваше высокоблагородие, вы мне вот что объясните. Я тут тридцать восьмой год торгую. Меня знают в трёх домах поимённо. Отчего меня нынче бьют, а вчера не били? Мука та же, я тот же, хвост тот же.

Ответ у меня был, и выговорить его оказалось трудно.

– Оттого, что вчера думали: муки нет ни у кого. А нынче в газете напечатано, что есть.

Старик подумал, не снимая руки с двери.

– Стало быть, мне хуже от того, что сказали правду.

– Выходит, что и так.

– Ну и не надо было. – Он взялся за цепочку, но снимать не стал. – Вы там передайте кому следует: не надо было.

– Кому следует – это кому?

– А я почём знаю кому. – Он в первый раз посмотрел мне в лицо. – Вы же в шинели. У вас там все свои.

Я хотел объяснить, что это не так и что до того, кто подписал объявление, мне столько же ходу, сколько ему, и не стал, потому что объяснять это надо было бы долго, а он всё равно остался бы прав: шинель у меня, а не у него.

– Передам, – сказал я.

– Ну и хорошо. – Он затворил дверь и уже из-за двери прибавил: – А доску я сам прибью. Вы бы ровно прибили, оно бы и видно было, что ровно.

* * *

В передней штаба сидели трое, и по рукам было видно, что это пекари: у одного ногти были срезаны под самое мясо – так их держат при месиве.

Они сидели с одиннадцати и ждали, когда их примут, и старший держал на коленях прошение, сложенное вдвое.

– По какому делу? – спросил я, потому что мне надо было чем-нибудь занять четверть часа.

– По объявлению, – сказал старший. – Нынче напечатано, что мука есть и что выпечка идёт как прежде.

– А она не идёт?

– Она идёт, сколько можем. – Он развернул прошение и опять сложил. – Дают нам тридцать тысяч пудов, а надо бы пятьдесят. Ну, пускай тридцать пять – справились бы. Только беда не в муке, ваше высокоблагородие.

– В чём же?

– Печь есть, мука есть, а печь хлеб некому. Пекаря забраны. Мы вот просим полторы тысячи человек отпустить обратно, хоть на полгода.

Он помолчал.

– А после этого объявления на нас нынче кричат. Говорят: не печёте, прячете, воруете. Прежде говорили: муки нет. А теперь напечатано, что есть, – стало быть, мы её съели.

Приняли их к часу, и прошение у них взяли, и переслали, куда следует, – я после узнавал. В отдел по отсрочкам.

* * *

Сабуров ждал меня к полудню, и я пришёл в четверть двенадцатого.

Бумага лежала на столе там же, где вчера, в две графы, и вторая была узкая.

– Ну что же, написали?

– Не написал.

Я подвинул бумагу к нему через стол – на ладонь, не больше, – и руку убрал.

– Пётр Аркадьевич, мне нынче велели передать вам одну вещь. Лавочник с Выборгской просил передать кому следует, что не надо было печатать.

– Не сейчас. – Сабуров бумагу не тронул. – Отчего не написали?

Я приготовил три ответа и всю ночь их перекладывал. Сабуров сел, и два первых стали не нужны раньше, чем я открыл рот.

– Оттого, что такого списка нельзя составить. И оттого, что он у вас уже есть.

– Поясните оба пункта.

– Меня просят назвать людей, которые наверное выполнят приказ стрелять. «Наверное выполнит» – свойство не человека, а положения, в которое человека поставили. Один и тот же унтер в цепи через улицу от толпы и он же в карауле у склада – это два разных человека, и различие между ними не в нём.

– Допустим и это.

– У вас уже есть перечень частей, на которые в этом городе рассчитывают. Он составлен в январе, части в нём названы поимённо, и разделён он между шестью полицмейстерами. Я его не видел, но он есть: план охраны без перечня частей не пишется.

– Договаривайте.

– Если сверх этого перечня у меня просят фамилии – значит, перечню больше не верят.

Сабуров накрыл бумагу рукой и не убрал её.

– Это вы повторите под протокол?

Я молчал.

– Не повторите. – Он убрал руку. – Стало быть, вы этого не говорили. И я не слышал. И ещё, Николай Петрович, чтоб вы понимали, во что вам это станет.

– Слушаю вас.

– С нынешнего дня я не могу вас никуда представить. Ни к чему. Ни на строевую, ни на отдельное поручение. Не оттого, что я против, – оттого, что при всяком представлении спросят, отчего он в феврале не дал списка, и мне придётся отвечать, а отвечать я буду одним: записано, что вы отказались. Отчего – не записано.

– Вы полгода просились в часть. Вы туда теперь не попадёте. Не завтра и не летом.

– Я это понял.

– Не уверен, что поняли до конца. Вы не наказаны. Вас просто больше некуда двигать, и на вас это не написано нигде, и жаловаться не на что.

– Дальше ничего. Список я не напишу.

– Хорошо. Я передам, что вы отказались.

Он придвинул к себе чернильницу и переставил её на палец левее.

– А теперь ответьте мне для меня одного. Если бы вам нужно было знать наверное – не список, а знать, – как бы вы это узнавали?

– По трём вещам. Кто вооружён. Где размещён. И кто стоит рядом.

– Разъясните по порядку.

– В запасном полку винтовок меньше, чем людей, и заметно меньше. Кто вооружён, тот и может исполнить, прочие не могут физически. Кто живёт отдельно от роты, тот меньше слышит роту. И третье: человек в цепи смотрит не на толпу, он смотрит на соседа. Поставьте рядом двоих, которые исполнят, и третий исполнит. Поставьте рядом одного, который не хочет, – и не исполнят все трое.

Я договорил и увидел, что Сабуров записывает.

Он не писал весь разговор. Он взял перо на третьей фразе.

* * *

Из комиссии я вышел в первом часу и до двух мерил Литейный из конца в конец.

У моста стояли конные городовые и не пускали не всех подряд. За мостом, на той стороне, стояла толпа, и была она не такая, как вчера: вчерашняя шла, а эта стояла и разговаривала.

Я подошёл к краю, где стояли пятеро мужчин в рабочем.

– … а он пишет: мука есть.

– Так мука-то есть.

– Ну и что же с того.

– Значит, придерживают. Значит, кому надо, тому отпускают.

Я вмешался не по чину и не по делу.

– Это можно проверить.

Они обернулись все пятеро.

– Как проверить-то?

– Книгами. В продовольственном отделе управы накладные: сколько пришло на станцию, сколько ушло в лавки, по какой лавке и в какой день. Это не тайна, это отчётность. Пойдёмте сейчас, вам покажут, и вы сами сложите.

Они переглянулись, и никто не двинулся с места.

Тот, что говорил про придерживание, посмотрел на меня внимательно и без злобы, и в этом взгляде было то, чего я не ждал: он мне поверил. Он поверил, что книги есть, что в них правда и что их покажут.

– Не пойдём мы туда.

– Отчего же не пойдёте?

– А чего мы там увидим? Что всё сходится. У них всегда сходится. Оттого и стоим.

Кулак в кармане я разжал через квартал.

За полгода я построил себе ремесло на том, что число можно проверить и что проверенное число убеждает. Первую половину у меня не отняли.

* * *

В казарму я приехал в четвёртом часу, и Рожнов встретил меня во дворе словами, которых я не ждал.

– У меня забрали половину учебной команды. Утром, в девятом часу.

– Куда именно взяли?

– В распоряжение начальника района. Шестьдесят человек с винтовками и с патронами. Расписки нет: приказано устно, через адъютанта.

– А роты ваши не тронули?

– А роты не тронули.

– Дайте мне ключ от цейхгауза.

Он посмотрел на меня и дал.

В цейхгаузе было холоднее, чем на дворе, и пахло ружейным маслом и мешковиной.

Каптенармус, пожилой, с наградной медалью на будничной гимнастёрке, сперва не понял, чего я хочу, а поняв, обиделся: у него всё числилось по книге, и книга была в порядке, и он мне её тут же и подал.

– Книгу вашу я смотреть не стану, – сказал я. – Я считать буду.

Считали мы сорок минут. Полные ряды я брал числом по гнёздам, неполные – поштучно; каптенармус проходил впереди, показывал пустые места и снимал только крайнее ружьё, чтобы за ним не оказалось второго. Я вёл палочки, и оба мы молчали, потому что при счёте разговаривать нельзя.

Вышло тысяча триста две штуки.

Из них триста двадцать стояли отдельно, в углу, под рогожей, и я спросил отчего.

– К ним обойм нет, – сказал каптенармус. – Стрелять можно по одному патрону. В книге они числятся годными.

– И правильно числятся. Они годны.

– Годны, – согласился он. И, помолчав: – Только я бы с ними на улицу не пошёл.

На девять тысяч семьсот с малым человек – меньше полутора тысяч винтовок, а с обоймами и того меньше.

Учебная команда вооружена вся.

Я вышел во двор, и Рожнов ждал там же, где я его оставил.

– Ну, что вышло?

– Тысяча триста две.

– Знаю. – Он провёл ногтем по краю кармана. – Я вам скажу, что вы сейчас думаете. Взяли тех, у кого есть винтовка и кто живёт отдельно от роты. Это не наряд. Это отбор.

– И вы теперь знаете, что́ о прочих думают.

– Я это знал и раньше. – Он посмотрел на казарму. – Я не знал, что об этом знают наверху так же точно, как я.

Из дверей вышел Костюченко и остановился, увидев нас.

– Павел Ефимович, – сказал Рожнов, не оборачиваясь, – тебя в команду не взяли.

– Не взяли меня. – Он не двинулся.

– А отчего не взяли, знаешь?

– Знаю. Я сам из эвакуированных. И до армии в мастерской работал.

Он сказал это и не стал ждать, чтó ответят, а спросил сам:

– Ваше высокоблагородие, а вы бы меня взяли?

Рожнов в его сторону не повернулся.

Я стоял и думал, и думал я не про то, взял бы или нет, а про то, что ответ у меня есть и он неправильный: взял бы, потому что этот исполнит, если решит, что надо, и не исполнит, если решит, что не надо, и в обоих случаях сделает это молча и до конца. Он был бы в моём списке первым, если бы я его писал.

– Не знаю, Павел Ефимович.

– Это вы честно. – Костюченко надел шапку. – А те, кто брал, знали.

Рожнов застегнул карман.

– Покуда команды нет, караулы стоят по-прежнему и стоят по узлам: водокачка, склад, ворота. Ни одна пара не выходит на улицу. Если придёт приказ восстановить порядок – я его исполню так: буду держать свои узлы.

– А если спросят, отчего не вышли?

– Отвечу: держал то, что мне указано держать. Слова в приказе общие, и каждый понимает их по себе.

* * *

К четырём я был на Знаменской.

Толпа стояла у памятника, и с постамента говорили. Что говорили, я с моего места не разбирал.

Между толпой и Лиговской стояли казаки. Полусотня, в рассыпном строю, лошади мордами к толпе.

Городовых на площади не было. Мне сказали после, что городовых прогнали: лошади шарахнулись от свиста и от кусков льда. Я застал следующее.

Офицер, молодой, привстал на стременах и подал команду.

Полусотня не двинулась.

Я стоял шагах в сорока и слышал команду ясно; её слышали и они, потому что двое передних тронули поводья и тут же отпустили.

Он подал её второй раз, громче, и на этот раз обернулся вахмистр и что-то ему сказал, коротко и не по уставу – не возразил, а объяснил, – и офицер выслушал и больше команды не подавал.

Что сказал вахмистр, я не разобрал. Но я видел лицо офицера, когда тот договорил, и лицо было такое, какое бывает у человека, которому только что сообщили вещь, известную всем, кроме него.

Из толпы закричали «ура» – и кричали не оратору.

Тот казак, что стоял ближе других, снял папаху и поклонился. За ним поклонились ещё двое.

Митинг под памятником шёл ещё с четверть часа, и всё это время его охраняли те самые люди, которые были туда поставлены, чтобы его разогнать.

Я достал часы, посмотрел и через минуту достал опять. Времени я так и не запомнил.

На углу я прикинул по привычке: полусотня сабель против полутора тысяч человек.

Прикидка не имела смысла.

* * *

Пыжов нашёл меня в восьмом часу и нашёл не в коридоре, а на улице.

– На Малой Посадской нынче убили женщину. – Здороваться он не стал.

– Кто же её убил?

– Вот об этом и разговор.

Он рассказал коротко. Улицу перед тем очистили, и было тихо. Из публики у одного дома выстрелили в наряд полиции и не попали. Через несколько минут выстрелили из другого места, и этим выстрелом женщине пробило голову.

– Имени нет, – сказал Пыжов. – Никто её не назвал, и по сей час не назвали. Лет сорока, в чёрном платке, и при ней была корзина, а в корзине пусто.

– А стрелявшего нашли?

– Нашли мещанина с раной в бедре, который говорит, что стрелял конный городовой Марчук. – Пыжов остановился. – Ваше высокоблагородие, я к вам не с новостью. Я с просьбой.

– Говорите, что за просьба.

– Револьвер Марчука осматривали при двух свидетелях. Свидетели полицейские, и оттого им веры нет. Мне нужен третий, кто в этом понимает и кто не оттуда. Посмотрите ствол и скажите, что видели.

Мы прошли два квартала. В участке было натоплено и пахло сургучом, и за столом сидел помощник пристава, и по лицу его было ясно, что я пришёл не вовремя и не по своей части.

Марчук стоял у стены. Лет тридцати, с рябым лицом, и держался он не испуганно, а обиженно, как держится человек, которого при всех проверяют в том, чего он не делал.

Револьвер мне подали в тряпке, и я развернул её сам.

Осматривать это я умею. За девять лет я перебрал их сотни, и в четырнадцатом году принимал по описи двести шестнадцать штук за одно утро, и знаю руками, как выглядит ствол, из которого стреляли вчера, и как – из которого стреляли месяц назад и потом чистили.

Все семь патронов были на месте, и я вынул каждый и оглядел капсюль. Гнёзда чистые.

Ствол я поднёс к лампе и смотрел долго.

Нагара не было вовсе. И не было того сального налёта, какой остаётся, если протирали наспех и недавно: такой налёт видно по краю нарезов, и он не снимается тряпкой, его надо выводить.

Из этого револьвера в тот день не стреляли, и не стреляли из него давно.

Я сказал это вслух. Писарь записал за мной слово в слово, и я перечёл написанное и подписал под своей фамилией и чином.

Марчук у стены переступил и сказал: покорнейше благодарю.

Я ему не ответил.

На улице Пыжов закурил.

– Ну вот. Теперь есть третий.

– И что же теперь будет?

– А ничего не будет. – Он посмотрел на меня искоса. – Через три дня в трёх домах будут говорить, что городового отмазал офицер из комиссии. И назовут фамилию, вашу. И, ваше высокоблагородие, я вам это говорю не в укор: я вас сам и попросил.

Я шёл до угла и молчал.

Ствол был чист. Я это видел глазами и подписал рукой, и подпись моя стоила ровно столько же, сколько стоило утром объявление о муке.

– И ещё одно, за то же, – сказал Пыжов у поворота. – Нынче по частям пошло словесно: завтра на улицу выходят по особому расчёту. Не роты. Отобранные.

– Откуда пошло?

– Из вашей комиссии. Генерал велел передать начальникам районов по телефону.

– По какому расчёту?

– По трём приметам. У кого винтовка. Кто живёт отдельно. И кого с кем поставить.

Я остановился посреди панели.

Две первые приметы у них были и без меня. Их видно из ведомости, их знает всякий каптенармус, и по ним шестьдесят человек взяли в девятом часу утра, когда я ещё стоял у разбитой лавки.

Третьей у них не было.

Кого с кем поставить – это не свойство части и не строка в ведомости. Это расстановка, и она делается на месте, и с нею можно взять любую роту, потому что рядом всегда есть кого поставить.

Я дал им её сам, около полудня, добровольно и хорошо.

Домой я не пошёл. Я вернулся в комиссию, сел за свой стол и положил перед собой чистый лист.

Я просидел над ним до второго часа ночи.

Лампа коптила, и я дважды подвинчивал фитиль, и оба раза подвинтил не в ту сторону.

Лист я убрал обратно в ящик, и ящик запер, и ключ положил в карман, где с седьмого февраля лежит ключ от правого ящика.

Утром надо было идти на службу.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю