Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"
Автор книги: Михаил Тереньтьев
Соавторы: Константин Градов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)
– Где же искать вторую половину?
– В казённом правлении завода. Выше – в ведомстве, которое его учредило. По крайней мере, я начал бы там.
Завод был под секвестром с прошлого года, правление казённое, и учредило его то самое Особое совещание, при котором состояла комиссия, где я служил.
– То есть, возможно, от нас, – сказал я.
– Возможно. – Чиновник придвинул мне чернильницу, чтобы я расписался в получении справки. – Мы к этому касательства не имеем.
Перо я взял и долго держал над бумагой.
Пятизвенный мой лист был составлен на город. Про то, что в городе есть места, снабжаемые мимо города, я не подумал ни разу, и стоял этот завод третьи сутки без хлеба в лавке, чей наряд надо было искать в казённом правлении, а возможно, и в ведомстве, при котором я служил и для которого вёл счёт.
Я расписался. Подпись вышла чужая.
Пыжов ждал меня не в коридоре, а на улице, у входа, что было ново.
– Внутрь я нынче не пойду, – сказал он. – Там с утра сидят двое, которым незачем знать меня в лицо рядом с вами.
Мы пошли вдоль набережной.
– Про вагон слыхал. Хорошо сделали. Только вы поняли, отчего он десять суток стоял?
– Литерный ходит.
– Литерный. – Пыжов не сбавил шагу. – А теперь про то, что от вас ушло. Литерных на той ветке нынче через день, а месяц назад было два в неделю. Идут они на завод. На тот самый.
Я остановился.
– То есть завод, который стоит, получает вне очереди то, что нужно ему для работы.
– Получает. И получал всю зиму. И покуда получал, рожь ваша стояла. – Он поглядел на меня искоса. – Вы всё ищете, кто виноват. А тут никто. Тут порядок: снаряды вперёд хлеба. Писан он в четырнадцатом году, не злодеем и не дураком, и он верный. Только по нему выходит вот что: завод делает снаряды, снаряды везут ему вне очереди, а хлеб при нём стоит десять суток на запасной ветке. И завод встал.
Он дал мне это обдумать шагов двадцать.
– И второе, за то же. – Пыжов стянул варежку и подышал в горсть. – Помните, вы мне про конверт свой июньский говорили? Который единственный со штемпелем.
– Не говорил.
– Не говорили. Тарабрин ваш спрашивал у писаря, а писарь у меня. – Пыжов переступил, чтобы не стоять против ветра. – Так вот. Копий у той бумаги было не две.
– Сколько же их было?
– Не считал. Знаю про одну лишнюю: она шла не полевой почтой и не через канцелярию. Её носили в руках, и носил частный человек, комиссионер вроде меня, только по другой части.
– Назовите имя.
– Имени не назову, покуда сам не проверю. – Пыжов надел варежку. – Другое скажу, и оно вам важнее имени. Тот, кто носил, брал за это деньги. А кто берёт деньги, тот пишет в книжечку, кому и когда отдал.
Глава 8
«Дорога без подписи»
Шинель в передней я снимать не стал.
Заведение было чайное, во втором этаже, с окнами на Загородный, и в нём стоял тот особенный гул, какой стоит там, где все говорят вполголоса, но говорят все разом. Столов десятка полтора. За столами сидели люди в пиджаках и в поддёвках, с портфелями, с папками, с пачками бумаг, перевязанными бечёвкой, и почти у каждого лежал на столе карандаш, а не перо: перо требует чернильницы, а карандашом можно писать где придётся.
Я взял чаю и сел у окна.
Половой поставил стакан и ушёл быстрее, чем ставят чай.
За полчаса ко мне не подошёл никто. Я выпил стакан до дна, хотя к последней четверти чай совсем остыл, и попросил второй, чтобы иметь причину сидеть. За спиной у меня двое торговались про какую-то расписку восемьсот девяносто девятого года, и торговались так подробно, что я к третьему разу знал про эту расписку больше, чем про собственное дело.
Наконец я подозвал полового и спросил громче, чем следовало, не знает ли он человека, который берётся носить бумаги по канцеляриям.
Половой сделал лицо и ответил, что не знает.
Но за соседним столом перестали писать.
Человек лет пятидесяти, в круглых очках и с седой щетиной на щеках, дописал строку, посыпал её песком из собственной жестянки, старой и обтёртой по краю, и повернулся ко мне вполоборота.
– Вы, ваше высокоблагородие, спросили вслух.
– Спросил.
– Тут вслух не спрашивают. – Он протёр очки полой. – Тут спрашивают так: «Мне бы по одному делу, не подскажете ли». И тогда вам подскажут, и вы никого не назвали, и вам никого не назвали.
– Я так не умею и учиться не стану.
– Оно видно. Может, вам за то и скажут.
Тут я и понял, отчего не снял в передней шинели. Со мною говорили не со мной. Говорили с сукном, и если бы сукна не было, я сидел бы тут до вечера.
Он оказался ходатаем по делам, и по каким именно, я не спрашивал, а он не предлагал.
– Человек, который вам нужен, ходит не сюда, – сказал он. – Сюда ходят те, кто берётся ходить. А тот, кто берётся носить, – другая работа.
– Назовите цену. – Я отодвинул стакан.
– Ему? Я не знаю. – Ходатай подвинул ко мне через стол свою жестянку с песком, будто угощал. – А вам – вот какая. Вы его найдёте и станете спрашивать. И покамест вы спрашиваете, он думает одно: пойдёт эта беседа дальше или не пойдёт. Ему ваши вопросы стоят дороже, чем вам его ответы.
– Стало быть, надо обещать.
– Стало быть, надо обещать, и обещать так, чтоб он поверил. – Он собрал свои листы. – А верят у нас тому, кому есть чем платить, если он слово нарушит. У вас чем?
Ответить мне было нечем, и я промолчал.
– Вот и подумайте, ваше высокоблагородие, покуда идёте.
Он застегнул портфель и прибавил, уже стоя:
– И вот что. Ежели дело ваше кончится и кончится хорошо, вы обо мне не помните. А ежели плохо – вы про меня вспомните и скажете, что справлялись у меня. Так вот: я вам ничего не говорил. Улицу вам сказал половой.
Улицу он назвал сам и сказал, где спрашивать, и фамилии не назвал, и я понял по тому, как он застёгивал портфель, что не назовёт её и через час.
Выйдя, я посмотрел на часы. Двадцатое февраля, половина третьего. До вызова оставалось двое суток.
* * *
Конверт лежал в запертом ящике вместе с листом Карцева, и в нём – июньский экземпляр моей же записки, где числа стояли верно, а определения при них были отброшены. В ноябре я его в дело не отдал: он был единственный с конвертом. Штемпель полевой почтовой конторы стоял в правом верхнем углу, круглый, в две окружности, с датой в одну строку между двумя линейками. Двадцать восьмое мая.
Три месяца я объяснял себе этот штемпель одним способом: штемпель поддельный.
Объяснение мне нравилось. Оно было простое, оно делало виноватым одного человека, и оно избавляло меня от необходимости думать про почту, которой я не знаю. Я даже придумал, где такую печатку могли резать.
Тарабрину я про это не сказал. Я положил конверт на подоконник, где светлее, и попросил посмотреть.
Он работал стоя. За те две недели, что я за ним смотрю, он ни разу не сел за чужую работу, и в этот раз не сел, и с четверть часа не говорил ничего, а только поворачивал конверт и раза три поднёс его к самому стеклу.
– Ваше высокоблагородие. Гляньте сюда.
Он повернул конверт клапаном ко мне.
– Не заклеен.
– Не заклеен. И не отклеен. Клапан заложен внутрь. – Тарабрин повёл по нему ногтем. – Так делают нарочно.
– Зачем закладывают?
– Чтоб цензура не резала. Она в шестнадцатом году держала письма до двадцати суток. А если конверт подан открытым, цензор глядит при подателе и при нём же заделывает, и письмо идёт скорее. Кто спешит – закладывает клапан. Это все знают, кто пишет.
– Стало быть, штемпель настоящий.
– Штемпель настоящий, и оттиск свежий был, и давили его крепко. – Он положил конверт. – Кто станет резать поддельную печатку, тот про клапан не знает: он не пишет, он режет. Тут одно с другим не сходится.
Три месяца моего объяснения кончились за полторы минуты, и кончились правильно, а досадно мне было ровно настолько, насколько бывает досадно человеку, который берёг простую мысль.
– Что тогда остаётся?
– Складки, – сказал Тарабрин.
Он вынул из конверта июньский лист, развернул его и положил рядом.
– На конверте свои складки. Он сколько-то полежал с чем-то внутри, и внутри у него было потолще и покороче. Вот, глядите: тут он раздался, тут по краю потёрто. А ваш лист в эти складки не ложится. Он длиннее и тоньше. Он в конверте не лежал.
Я сложил лист и вложил его. Он вошёл свободно, не тронув ни одной старой складки.
– Долго он в нём лежит?
– Судя по бумаге – с ноября, как вы его туда положили. – Тарабрин с конверта глаз не сводил. – А до ноября в нём лежало другое.
Я сел на подоконник рядом с ним.
Конверт шёл почтой честно, с полевым штемпелем, и спешил, и клапан ему закладывал человек, который знал, как ускорить. Но нёс он не мою записку. Мою записку в него вложили здесь. И вложил её тот, у кого были обе вещи разом: конверт с настоящим следом и текст без всякого следа.
– Тарабрин. Мне надо знать, у кого июньский подлинник числится по журналу.
– Это можно узнать. – Он ответил не сразу. – И это не у нас.
– Отчего же не у нас?
– У нас нумерация сплошная с января, я вам говорил. А тут номер через дробь. – Он подвинул конверт ко мне и постучал по углу карандашом. – Дробь эту я так читаю: сперва общий номер, потом по отделению. Значит, брало бумагу учреждение, где есть отделения и столы. У нас отделений нет.
– Это вы наверно знаете?
– Это я так читаю, – сказал он. – Наверно будет, когда сличу с чужими журналами.
– Кто вам их покажет?
– Никто. – Тарабрин положил карандаш. – Но у Сухарева в окружном шурин в одном месте пишет, и Сухарев мне должен.
– Чем это он вам должен?
– Ничем. Я ему в ноябре полторы тысячи строк переписал за две ночи, когда у него рука отнялась. – Тарабрин повёл плечом. – Он предлагал деньги. Я отказался. Надо было брать: теперь было бы легче просить.
Он вернулся тем же вечером. Писал он не садясь и два раза начинал строку заново.
– Отделение нашёл. Форма дроби ихняя, я сличил на четырёх бумагах. – Он положил передо мной листок со срисованными номерами. – И там же узнал вот что.
– Говорите, Тарабрин.
– Расписки нет – и записи нет. Журналист – тот, что ведёт журнал входящих, – раздаёт их под расписку, кому следует, и с той минуты за бумагу отвечает тот, кто расписался. Ревизия – раз в месяц, и идёт она по журналам. – Он потёр глаза. – Стало быть, ваш июньский подлинник по журналу и посейчас там, и числится за живым человеком, который однажды за него расписался.
– И этот человек писал приложение?
– Этот человек расписался, – сказал Тарабрин. – Больше про него ничего не известно.
– А фамилия чья?
– Писана неразборчиво. Чин разобрал.
Он назвал чин, и чин был мелкий, и это было хуже всего: отвечает не тот, кто взял, а тот, кто расписался, и расписываются такие люди по двадцать раз на дню, не читая.
За чужие ночи Тарабрин заплатил своей. Я велел ему идти спать и просидел над его листком до трёх.
* * *
Двадцать первого с утра было холодно и ветрено, и шёл снег – не тот, что метёт, а мелкий и колючий, идущий боком.
Посредника звали не так, как мне сказали, и жил он не там.
Нашёл я его на третьем дворе, в полуподвале, где помещалась контора по найму комнат, и контора была настоящая, с вывеской и с книгой. Я сел на предложенный стул, как садятся у стойки, где отвечают, – и только через минуту сообразил, что вывеска и есть его защита.
Ему было под сорок. Крупный, рыхлый, с очень чистыми руками.
Он выслушал меня, не перебивая, а когда я кончил, сходил и запер дверь на крюк.
– Ваше высокоблагородие. Вы понимаете, что вы сейчас сделали?
– Понимаю.
– Нет, не понимаете. – Он сел напротив и положил на стол свои чистые руки. – Вы назвали при мне число и месяц. Теперь, ежели вас об этом спросят, вы либо скажете, что говорили со мной, либо солжёте под протокол. Третьего нет.
– Есть третье. Мне довольно знать, куда носили. Кто носил – я и спрашивать не стану, и тогда мне нечего будет им сказать.
– Не выйдет.
– Отчего же не выйдет? Я не спрашиваю вашего имени. Я его не знаю и знать не хочу.
– Оттого что вы сидите у меня в конторе. Вы вошли в дверь, над дверью вывеска, а на вывеске моё имя. Вы уже знаете, ваше высокоблагородие. Тут ничего не поделаешь.
Я посмотрел на дверь. Крюк был накинут, и это было единственное движение, которое он сделал с моего прихода.
– Хорошо. Тогда вот второе. Я справлюсь про этот адрес помимо вас.
– Справитесь. За неделю. А у вас до завтра. – Он сказал это без торжества, как говорят про погоду. – Я вам объясню, чего вы, я вижу, не понимаете. Мне за мой ответ грозит меньше, чем вам за ваш вопрос. Сажать меня не за что: закона, чтоб бумаги не носить, нету.
Он развёл руки над столом, ладонями вверх, и подержал их так.
– Отнимать у меня нечего. А у вас чин, и место, и часть, и фамилия в двух газетах.
Он подождал, не отвечу ли я.
– Носил я. – И назвал месяцы. – В июне и в июле. Три раза.
– Что вы носили?
– Пакеты. Заклеенные. Что внутри – не открывал и не спрашивал, и это не благородство, а расчёт: не открывал – не знаю, не знаю – не отвечаю.
– Откуда вы их брали?
– Из рук. Всегда из рук, всегда на улице, всегда днём. Ни разу не из канцелярии и ни разу под расписку. Мне за то и платили.
– Кому вы их носили?
Он поглядел на дверь, хотя дверь была заперта.
– В два места. Одно назову, второе нет.
– Отчего второе нет?
– Второе живое. Первое – нет.
Он назвал первое. Это была редакция, и не та, в которой служит Астахов, и год назад она закрылась.
– А второе место какое?
– Второе, ваше высокоблагородие, это адрес, куда носят письма люди, которым письма получать некуда. Там на дню бывает по сорок человек, и все чужие. Ежели вы туда придёте и станете спрашивать про мои пакеты, вы там ничего не найдёте. А книги там возьмут и станут читать.
– Какие такие книги?
– Все, какие есть. – Он встал. – Я вам его назову, ежели вы мне пообещаете одну вещь. Не денег. Обещайте, что двадцать второго моей фамилии не будет.
И вот тут я заметил, что человек, которому нечего терять, торгуется за своё имя, – и что вся его речь про «отнимать нечего» была работой, а не правдой.
Заметить это мне не помогло ничем.
На двадцать второе я собирался идти с одной вещью, которой у меня и было-то немного: с правдой. Я думал сказать всё, что знаю, и сказать первым. Теперь у меня в этой правде появлялось место, куда я не пойду. Одно место – но спрашивающие про такие места узнают быстро: у них на то и служба, чтоб слышать, где голос меняется.
– Обещаю, – сказал я.
Он назвал.
Я знал этот адрес. Я знал его с января.
* * *
Лазарет на Выборгской я нашёл в третьем часу, и Вера Андреевна была в коридоре, у окна, со своей доской.
Она меня увидела и подняла палец.
– Двадцать две минуты. Дайте досчитать.
Я стоял и ждал. Она считала по палатной книге, шевеля губами, и складывала столбик на полях, и один раз стёрла и сложила заново.
За окном во дворе лежали дрова.
– Триста девяносто четыре, – сказала она наконец и записала. – За неделю. Не за лечением.
– Из них с Нарвской?
– Восемьдесят один. – Она положила доску на подоконник. – Николай Петрович, у вас лицо человека, который пришёл просить, а не сказать.
– У меня хуже.
Я сказал ей стоя, не подбирая оборотов.
– Через ваш лазарет носили чужие пакеты. В июне и в июле, дважды.
Она не двинулась и не переспросила.
– Ваш адрес взяли затем, что сюда пишут людям, которым писать некуда. Про вас там не знали и знать не хотели.
– Дальше.
– Дальше вот что. Если я завтра назову эту дорогу, первое, что здесь сделают, – придут читать книги.
– Какие книги?
– Приёмные. Палатные. Расходные. И вашу.
– Мою книгу.
– Вашу в первую голову.
Вера Андреевна взяла доску и прижала её к себе, и сейчас же спохватилась и положила обратно.
– Что там найдут?
– Ничего не найдут.
– А что прочтут?
Вот на этот вопрос у меня ответа не было.
– Не молчите.
– Прочтут, что здесь считают народ по районам. И что считает его сестра милосердия, у которой второй месяц бывают посторонние.
Она отошла к окну и взялась за раму обеими руками.
– У меня там записано, что дров на шесть суток, – сказала она. – Это на прошлый четверг. Нынче на четверо. Я это пишу затем, чтобы доктор видел, когда просить, а не затем, чтобы кто-то считал, скоро ли мы станем.
– Я знаю.
– Знаете вы. – Она обернулась. – Книги я не отдам. Я их отнесу сама.
– Куда же вы их отнесёте?
– Туда, куда велят. Отнесённое читают при тебе, а взятое читают без тебя. – Она сняла с гвоздя ключ от шкафа и опустила его в карман фартука. – В четырнадцатом году у нас взяли аптечную книгу и вернули через месяц, и в ней стояла чужая галочка против спирта. После этой галочки нашего провизора не стало. Он ничего не брал. Просто галочка стояла, а объяснять было уже некому.
– Вера Андреевна, послушайте…
– Не надо. Вы пришли предупредить, вы предупредили. Теперь скажите мне другое, и скажите правду: вы двадцать второго эту дорогу назовёте?
Я стоял против неё в коридоре, где пахло карболкой и мокрым сукном, и понимал, что честного ответа у меня нет ни одного.
– Не знаю.
– Хорошо. – Она подняла доску с подоконника и взяла карандаш. – Это правда. Идите.
* * *
Списочную книгу четырнадцатой роты мне дал не Рожнов и не Костюченко, а полковой адъютант, и дал не из желания помочь, а оттого, что я попросил при третьем лице.
Сидел я с ней в холодной канцелярии, у окна, и рядом за столом писал писарь, которому до меня не было никакого дела.
Началось всё с ерунды, которая ерундой не оказалась. На обложке стояло «Список нижних чинов 14-й роты запасного пехотного батальона», а внутри, на восьмом листе, тем же почерком было выведено «по полку», и дальше опять шёл батальон.
Про это я и спросил.
– Полк с января. – Писарь не отрывался от строки. – Развернули нас. А по бумагам мы где полк, где батальон: бланки старые, новых не прислали. Мы и говорим по-старому. Все говорят.
– А ведомости по каким штатам?
– Ведомости старые. Новые штаты пришли, а по ним никого не переписывали. Некогда.
Человек, который стоял в списке батальона и не попал в список полка, не потерялся и не спрятался: он провалился между двумя бумагами, из которых одна отменена, а другая не заполнена.
Вельяминов нашёлся на обороте.
Не в списке роты, а в перечне поступивших пополнений за август, и не по фамилии, а по строке: «из распределительного, по выздоровлении, зачислен впредь до распоряжения». Фамилия стояла третьей от конца, писана слитно и мелко.
Я повёл пальцем вправо, к последней графе.
У соседа сверху в ней стоял номер маршевой роты. У соседа снизу – номер. У Вельяминова – тире.
– Отчего у этого прочерк?
Писарь поглядел через стол, не вставая.
– С приговором берут в последнюю очередь. Их в роте больше двадцатой части не полагается. У нас таких полсотни. Вот и прочерки.
– А писарем его отчего не поставили? Пишет он, я слышал, лучше всех.
– Не выйдет. Писарь – старший разряд. Старший разряд – унтер.
Он вернулся к строке и на слове «унтер» не сделал никакого лица, потому что для него тут не было ничего, кроме порядка.
Я перелистнул назад, к августу, и посмотрел, куда его зачислили по прибытии.
Он был зачислен в четвёртую роту.
В четвёртую роту в этом городе сажают всех эвакуированных: у выздоровевших дисциплина расшатана, и начальство это знает и пишет об этом прямо. В четырнадцатую его перечислили после, когда он начал писать.
А тот дневальный, что пятнадцатого не пошёл по наряду и сослался на газету, – дневальный четвёртой роты.
Я закрыл книгу.
Это не улика. Это соседство по нарам, и таких соседств в переполненном полку тысячи.
Но дорога была теперь известна, и вся она состояла из законных звеньев: ранение, госпиталь, распределительный пункт, зачисление пополнением, четвёртая рота, перо при адъютанте. Ни одного нарушения. Ни одной подделанной бумаги. Человек прошёл по ней, не оступившись, и на выходе оказался тем, кого списки не знают и без кого часть уже не пишет.
Я вернул книгу адъютанту при том же третьем лице.
* * *
К вечеру двадцать первого я поехал за Нарвскую заставу.
Ехал я за одним: посмотреть заводскую лавку. С двадцатого числа она стояла в моей ведомости отдельной строкой, и строка эта была пустая, потому что справку я взял, а числа за нею не было. Завтра меня могли от дела отставить, и тогда за этой строкой не пошёл бы никто.
Ехать туда накануне вызова не следовало. Астахов ещё восемнадцатого сказал мне, что офицер из комиссии, приехавший на завод не по заводскому делу, – готовая заметка; заметки не будет, а сказать про меня, что я третий раз за неделю хожу вокруг Путиловского, сможет всякий, кого спросят.
Я поехал.
Лавка была отперта, и в ней было пусто – не в смысле хлеба, а в смысле людей: одна баба у прилавка и приказчик, считающий что-то в тетради. Хлеб был. Три полки, и на них лежало, и никто за ним не стоял.
– Берут плохо, – сказал приказчик, не поднимая головы. – Денег нет. Расчёт был во вторник, а нынче не было.
Я записал это и понял, что записал первое настоящее число по этой строке: хлеб в лавке есть, а купить его не на что. Мой пятизвенный лист такого случая не знал вовсе. Он умел считать, где хлеба нет.
У ворот было тихо. Не пусто – тихо. В проходной горел свет, табельщик сидел на своём месте, и в одной мастерской работали: из окон шёл жёлтый свет и слышно было машину.
Вольного, того самого, с обмороженным ухом, я нашёл у третьей мастерской.
– Мирятся, – сказал он вместо приветствия. – Нынче вечером по мастерским собрания; говорят, правление мешать не станет. Сговорятся, я думаю.
– А что теперь лафетная?
– Лафетную с утра заперли. Их рассчитали. – Он потёр ухо. – Они в понедельник сами просились назад, с обеда стать. Им сказали: расчёт всё равно.
– За что же их так?
– За то, что за них пришли просить. Покуда лафетные стояли одни, им двадцать процентов давали. Пришли делегаты от других мастерских мирить – и двадцати не стало, и мастерскую заперли.
Он выговорил это без нажима, как говорят про то, что уже случилось и обсуждению не подлежит, и пошёл к своим.
Я постоял у забора, за которым мирились.
Всё, что я узнал за двое суток, укладывалось в три строки, и ни одна из них не была уликой. Конверт нёс не то, что в нём лежит. Пакеты носил человек, чьей фамилии я не назову. Дорога Вельяминова законна от первого звена до последнего.
Со стороны конторы вышел человек с фонарём и пошёл вдоль забора, проверяя запоры. Он дошёл до ворот, подёргал створку и повернул обратно, и фонарь его качался, и в свет попадали то доска, то снег, то чужие ноги.
Завтра эти ворота будут заперты с утра, и на них будет висеть бумага.
Я этого не знал. Я знал только, что завтра в час.
И покуда шёл к трамваю, решил: скажу всё, кроме двух. Кроме фамилии и кроме адреса. И если станут давить туда – не отдам ни того, ни другого, сколько бы это ни стоило.
Обе вещи были не мои.




























