444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Тереньтьев » Прапорщик 1914: Февраль (СИ) » Текст книги (страница 15)
Прапорщик 1914: Февраль (СИ)
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 13:00

Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"


Автор книги: Михаил Тереньтьев


Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Глава 18
«Четыре проекта»

Первым в комнату четырнадцать вошёл дворник.

Я пришёл в семь, потому что в объявлении стояло «от девяти до трёх», а человек, который сам напечатал свои часы, обязан прийти раньше них. В коридоре уже сидели. Семеро на подоконнике, двое у стены, и по тому, как они сидели, было видно, что сидят с шести.

Дворник был из первых, в фартуке поверх полушубка, и держал бумагу в двух руках, на весу, как держат полную тарелку.

– Ваше высокоблагородие, вот. Мне велено чистить, а мне не велят.

Бумага была домовая книга, и в ней с двадцать восьмого февраля не стояло ни одной отметки. Кто велел чистить – околоточный, которого больше нет. Кто не велит – комитет дома, которого позавчера не было.

– Кто вам не велит?

– Да они не то что не велят. Они спрашивают, по чьему я распоряжению. А я по околоточному. А околоточного нет.

– А в книге у вас с какого числа не отмечено?

– С двадцать восьмого. Двадцать седьмого ещё отметили, а с двадцать восьмого некому.

Я записал ему на четвертушке три строки: что двор такой-то, что снег с панели убирается по обязанности домовладельца, а не по чьему-либо распоряжению, и что за неубранное отвечает домовладелец, а не дворник. Поставил чин, фамилию и час.

Он прочёл её всю, шевеля губами, и остался недоволен.

– Тут всё про то, кто отвечает. А мне-то чистить кому?

– Чистить вам. Я написал, чтоб с вас не спрашивали чужого.

– А. – Он сложил бумагу вчетверо и сунул за пазуху, под фартук. – Ну, это дело.

Комната была та самая, в которой я сидел с января: стол, два стула, шкаф без ключа и окно во двор. К семи часам в ней было холодно – топили через день, – и я не снимал шинели весь этот день, и все, кто входил, тоже сидели одетыми.

Следующего я звал уже из коридора: дверь я оставил открытой. Так выходило быстрее, а быстрее было нужно: к девяти часам, когда объявленный приём должен был только начаться, я принял одиннадцать человек.

* * *

Все спрашивали одно и то же и спрашивали разными словами.

Артельщик с Николаевской: наряд выписан на управление, которого нет, – можно ли выдать по нему муку, если придёт с бумагой не тот, кто выписывал. Фельдшер: покойников из лазарета не берут без разрешения, а разрешение подписывал полицейский врач. Женщина в трауре: муж служил в городской хлебной лавке, лавку заперли, за жалованьем идти некуда, и в конторе ей сказали идти в контору.

Двое пришли не со своим. Выборные от нестроевой роты, оба немолодые, оба из мастеровых, принесли приказ, велевший сдать инструмент в цейхгауз, и второй приказ, велевший инструмента не сдавать.

– Который исполнять?

– Кто их подписал?

– Мы за тем и пришли. – Старший развернул обе разом, положив на стол, и придержал ладонями, чтоб не свернулись. – Тут «военная комиссия». Тут «совет солдатских депутатов». Фамилий нет ни на той, ни на другой.

Обе были писаны за вчерашнее число. Обе на думских бланках с гербом. Обе без номера.

Я разложил их рядом и минуту смотрел на две пустые строки, где полагается стоять человеку.

– Что за инструмент?

– Слесарный. Тиски, ключи, метчики. Мы при паровозном сарае работаем, у нас без него станет.

– Сколько его?

– Три ящика. Мы их с четверга в мастерской держим: в цейхгаузе замок сбит.

Это я знал: замок в цейхгаузе сбили ломом двадцать седьмого, при мне.

– Тогда слушайте, что я вам скажу, и слушайте до конца. Ни ту ни другую вы исполнить не можете: обе к вам не обращены, в них не сказано, кому именно. Первую вы исполните – вторые придут и спросят, по чьему велению отдали. Вторую исполните – первые спросят то же.

– Мы это и без вас знаем, – сказал младший. – Мы за другим пришли.

– За чем же вы пришли?

– Скажите, что нам записать. Мы согласны хоть так, хоть эдак, лишь бы записать, что не сами придумали.

На это у меня ушло четверть часа.

Мы составили лист: три ящика, что в них, где стоят с четверга, кто из роты за них отвечает поимённо, и что до получения приказа за чьей-либо подписью инструмент остаётся на месте и выдаётся под расписку по одному предмету. Внизу расписались оба, и я поставил час.

– А ежели придут и заберут?

– Заберут – впишете, кто взял и когда. Больше от вас ничего не требуется, и больше с вас не спросят.

Старший читал лист долго и, дочитав, сказал не мне, а второму:

– Видал? Про ящики две бумаги, а про людей ни одной.

Всем я говорил одно и то же, и говорил то, что можно было сказать честно: если под бумагой нет фамилии, исполнять её нельзя, а не исполнять опасно, и потому надо составить свою, где фамилия будет.

После девяти пришли ещё двое, и больше не пришёл никто. Объявленные часы приёма – от девяти до трёх – я просидел один, если не считать того, кому очередь была не нужна.

* * *

В одиннадцатом часу пришёл человек, которому очередь была не нужна.

Он вошёл, когда у меня сидел второй из поздних, и стал у стены, и стоял молча, пока тот не вышел. Я его узнал сразу: это он позавчера в правом крыле требовал у меня семь фамилий и сказал напоследок «подумайте».

– Овсянников, – назвался он теперь. – Подполковник. При военной комиссии.

– Я помню вас без фамилии.

– Тогда она была не нужна. – Он сел, не спросив, и положил перед собой папку, не открывая её. – Николай Петрович, я вернулся за тем же самым, но говорить буду иначе, потому что за двое суток переменилось всё. Позавчера я вас просил. Нынче прошу в последний раз, и прошу не я.

– А кто же тогда?

– В том и дело, что никто. – Он сказал это ровным голосом. – Я двое суток ищу, чью подпись ставить под приказом по гарнизону. Военный министр назначен вчера. В городе его нет: по вчерашним сведениям, он в Пскове или в поезде, и других у меня нету. Военная комиссия подписывает «комиссия». Совет подписывает «совет». Округ молчит. Командующий назначен вчера и в город ещё не приехал: там некому подписать ровно так же, как некому здесь.

– И потому вам нужна моя сеть.

– Мне нужны эти фамилии и часы приёма. – Он всё-таки открыл папку и вынул один лист. – Потому что это единственная вещь в этом городе, которая нынче работает. Не сеть даже. Восемь человек, которые отвечают, когда их спросят.

– Они отвечают мне.

– Они отвечают на вопрос, а не вам.

Я принял у него лист и прочёл. Это была форма запроса, составленная грамотно и по-служебному, и внизу стояло место для фамилии отвечающего.

– Если я отдам, назавтра они станут отвечать «всё благополучно». Я это вам говорил.

– Говорили. Тогда я вам не поверил. Теперь верю. – Он забрал лист обратно. – Оттого и говорю иначе.

Он открыл папку до конца и вынул второй лист, и на этом были фамилии. Восемь.

Лаптев, Луга. Хрулёв, Дно. Тропин, Тосно. Гурьев, Любань. И ещё четыре, с фамилиями и станциями; должности против них были проставлены его рукой и не везде верно.

– Откуда это у вас?

– Из книги. Провод казённый, всякий запрос записан: час, станция, кому и от кого. – Он не стал ни извиняться, ни торжествовать. – Мне на выписку понадобилось сорок минут.

Я принял у него лист и прочёл все восемь строк, и все восемь были верны.

– Тогда зачем вы здесь?

– Затем, что список у меня есть, а люди у вас. – Он вынул третий лист и положил поверх второго. – Вчера в шесть вечера я отбил всем восьмерым от имени комиссии, по военному проводу: по вашему меня не пустили бы, я не из двенадцати. Один вопрос: что стоит у вас на путях и в каком состоянии.

Я прочёл, что ответили.

Отвечали шестеро из восьми. И шестеро из шести ответили одинаково: на вверенном участке всё благополучно, задержек и остановок не имеется.

Первым в списке стоял Гурьев из Любани – тот самый, которого Карцев отметил крестиком последним и приписал сбоку одно слово: «шустёр». Он ответил через шесть минут.

Я держал лист и считал время. Шесть минут – это принять запрос, не вставая переписать готовое и отбить обратно. Проверить за шесть минут нельзя даже своего пути.

– Вы понимаете, что я вам показываю, – сказал Овсянников.

– Понимаю вас.

– Скажите вслух. Я хочу знать, что мы понимаем одно.

– Вы написали им от учреждения. Учреждению отвечают «всё благополучно», потому что учреждение спрашивает, чтобы подшить. – Я положил лист. – Мне они отвечали, что стоит на четвёртом пути и с какого числа.

– Так. – Он сложил руки поверх бумаги, и я вспомнил, что он и позавчера так делал. – А теперь то, ради чего я пришёл. Я могу отбивать им это каждый день. Они будут отвечать мне вот так каждый день, и я стану складывать ответы в дело. Через месяц у комиссии выйдет полная сводка по восьми станциям, в которой не будет ни одного верного слова. И спорить с ней вам будет нечем, потому что она полная.

Он не грозил. Он излагал.

– Что вы предлагаете?

– Чтоб под запросом стояли две фамилии. Ваша и моя. Тогда они отвечают вам, а числа получает комиссия.

– А если я не соглашусь?

– Тогда завтра я отобью второй раз, послезавтра третий, и остановить меня некому: я вам сказал, у меня нет начальника. – Он встал. – Николай Петрович, портить их я не хочу. Но я их испорчу, если вы не дадите мне другого способа. Это не угроза, это то, что произойдёт.

Он положил на стол четвёртый лист, и на этом фамилия была. Его.

– Мне отвечать за то, что я предложил. Извольте видеть, я себя вписал.

– Мне надо подумать до вечера.

– До вечера, – согласился он. – Я отобью в семь.

* * *

После полудня принесли пачку с телеграфа, и в пачке лежала бумага, которую я узнал прежде, чем дочитал первый абзац.

Циркуляр к начальникам участков. О сохранении порядка на линии и о недопущении остановки движения. Составлен превосходно: коротко, без единого лишнего слова, и всё, что в нём сказано, было верно.

Со второго раза я понял, что в нём не так.

Там было первое условие и не было второго. Сказано: движение не останавливать ни при каких обстоятельствах. Не сказано: кроме случаев, когда путь повреждён или впереди встречный. Всякий, кто исполнит это буквально, поведёт состав на занятый перегон, и виноват будет он, а не писавший: писавший ничего дурного не написал.

Чтобы не гадать, я отбил по военному проводу комиссии в Любань один вопрос: как у вас поняли циркуляр и что станете делать, если впереди занятый перегон.

Гурьев ответил через час с четвертью, и по ответу было видно, что он сходил и посмотрел: приказано не останавливать, и не останавливаем; ежели впереди занято, будем держать на входном, а как отвечать за задержку – не знаем: задерживать не велено.

Я знал этот почерк. Не по бумаге – по приёму.

И знал я его по себе.

Нынче ночью в наборном цехе из моего пятого пункта не влезали сто семьдесят знаков, и я снял их сам, своей рукой, и снял именно вторую половину: «вне его части исполняют приказы своего командования». Осталось «действие – Петроградский военный округ». Что делать за пределом, у меня не написано.

Через полгода, когда обе лягут рядом в дело, разницы не увидит никто.

Я взял чистый лист и написал в Любань второе: держать на входном правильно, задержка по занятому перегону есть исполнение, а не нарушение, и в случае спроса ссылаться на настоящее подтверждение с указанием часа. Поставил фамилию.

Это было превышение, и оправдаться мне было бы нечем. Спрашивать оказалось некому.

* * *

В комнату военного провода на Фонтанке я пришёл около трёх и застал его в том состоянии, какого прежде не видал.

Аппараты работали все. Ленты шли не переставая, и то, что на них было, друг с другом не сходилось.

Луга передавала, что отречение состоялось в пользу цесаревича и что при нём назначен регент. Дно передавало, что в пользу брата. Тосно спрашивало, верно ли, что отречения нет вовсе и что будет ответственное министерство. Батецкая передавала, что ленту читали вслух в депо и что читали в пользу брата, а старший конторщик велел чтение прекратить.

Я сел с лентами и стал разбирать по часам.

Разобралось так. Те станции, где известие приняли до полудня, знали одно. Те, где приняли после, знали другое или не знали ничего: кто-то в середине провода велел остановиться. Ни одна из четырёх не врала. Всякая честно повторяла то, что успела принять до того, как ей велели молчать.

Батецкую я запросил отдельно по тому же военному проводу: там прекратили чтение, и я хотел знать, по чьему распоряжению.

Ответил сам конторщик, и ответил быстро: распоряжения не было, велел он от себя.

Я отбил по нему же ещё: на каком основании.

Ответ пришёл через сорок минут, и в сорока минутах была видна вся работа, какую он над ним произвёл. «Основания не имею. Полагал, что впоследствии спросят, кто читал, а не кто прекратил».

Фамилию его я записал, и записал не для того, чтобы кому-нибудь передать.

Я расчертил себе лист на четыре графы и разнёс: станция, час приёма, что принято, от кого. Вышло шесть строк на четыре станции: от Луги приняли трижды, в три разных часа, и все три раза по-разному.

Картина эта не стоила ничего.

Хлеб можно сдвинуть, если знаешь, где он стоит. Известие сдвинуть нельзя. Я мог сказать с точностью до получаса, в каком месте линии кончилось одно царствование и началось неизвестно что, – и от этого ни в одной точке линии не переменилось ничего.

Лист я всё-таки дописал и убрал в папку.

Пожилой служащий, тот самый, что позавчера отдал мне аппарат, подошёл и постоял рядом.

– Ваше высок… – Он остановился на середине слова и договорил иначе: – Николай Петрович. Вы мне одно скажите. Печатного текста нет ни у кого?

– Ни у кого.

– Стало быть, все говорят с чужих слов.

– Все до одного.

– Тогда я вам вот что скажу. – Он потёр большим пальцем о край стола. – Я на этом проводе с девяносто восьмого года. Мы тут всякое передавали, и войну передавали. Но нынче я первый день работаю так, что наверху нет имени.

* * *

В четвёртом часу я пошёл в военное министерство за одним вопросом.

Меня пропустили, и это было первое, что меня насторожило: в такой день должны были не пропустить. В приёмной сидел писарь и ещё один, помоложе, и оба ничего не делали.

– Мне нужен кто-нибудь, кто подписывает приказы по гарнизону.

– Никого нет, ваше высокоблагородие.

– А когда будет?

Писарь ответил не сразу, и по голосу было слышно, что вопрос этот ему нынче задают не впервые.

– Министр назначен вчера. Прибыл нынче утром. С вокзала поехал не сюда.

– А куда же он поехал?

– На Миллионную.

Кабинет был в конце коридора, и дверь стояла открытой, и внутри было прибрано. На столе лежал бювар, чернильница была закрыта крышкой, и стул был задвинут вплотную.

Я постоял в дверях с полминуты, потом вошёл, сел за чужой стол и написал на своём бланке восемь строк: кто спрашивает, о чём и почему это спешно. Три бумаги на один караул, развод в шесть утра, требуется указание, чья подпись имеет силу.

Внизу поставил чин, фамилию, комнату, часы приёма и час, когда положил.

Крышку с чернильницы я снял и поставил рядом: пусть будет видно, что ею пользовались. Бумагу оставил на бюваре, посередине, и придавил её пресс-папье, потому что от двери сквозило.

Писарь смотрел на меня из приёмной и ничего не сказал.

* * *

Известие пришло в седьмом часу – не по проводу, с человеком.

Мансуров разыскал меня у себя в управе, куда я зашёл за вагонными числами, и рассказал коротко: подробностей у него не было.

Отказался. Не принял и не отклонил, а подписал бумагу о том, что примет верховную власть только тогда, когда о том выскажется Учредительное собрание, и до тех пор просит всех подчиниться Временному правительству.

– Просит?

Мансуров сел и снял очки.

– Мне передали двое, и оба на этом слове остановились сами. Там было положено «повелеваем». Он велел заменить на «прошу», и настоял, и говорят, что настаивал он один против всех.

Я сидел и разбирал это по своей части, и по моей части выходило вот что.

Всю зиму мы имели бумагу, которая никого не убеждала и всех обязывала. Нынче получили бумагу, которая всех убеждает и никого не обязывает. Между этими двумя вещами и лежит всё, что нам предстоит.

– Где подписывали, не сказали?

– Сказали. На квартире, в детской комнате, за ученической партой. – Мансуров произнёс это ровно и без выражения. – Настоящей, с откидной крышкой. Другого стола в комнате не нашлось.

Я не нашёлся, что ответить, и мы посидели молча.

– Николай Петрович, – сказал он наконец, – вы понимаете, что это значит?

– Понимаю. Это значит, что с нынешнего дня всякий приказ исполняется по доброй воле, и всякий, кто его отдаёт, сперва должен уговорить.

– Я не о том. – Он надел очки обратно. – Я о том, что до вечера не было одной верховной подписи, которой подчинились бы и там, и тут. Ни одного часа с полудня. Пусто.

– Восемь часов.

– Каких восемь?

– Я обсчитался. С полудня и по сей час – седьмой на исходе, стало быть семь. – Я посчитал вслух, потому что вслух вернее. – Полтораста тысяч в гарнизоне, весь рабочий Петроград, двести пятьдесят вёрст дороги под нами, и семь часов без одной бумаги, которой подчинились бы все разом. И ничего не случилось.

– Как это ничего?

– Так. Поезда ходили. Хлеб пекли. Караулы стояли.

Я убрал папку под мышку.

* * *

«И ничего не случилось» я сказал вслух и сам себе не поверил. За семь часов я не выходил дальше Мойки и знал город по лентам.

На Фонтанку я зашёл без четверти семь.

Овсянников стоял у аппарата военного провода, и бланк у него был уже написан: восемь адресов, один вопрос, внизу место для двух фамилий. Свою он вписал заранее.

– Я думал, вы не придёте.

– Я тоже так думал.

Я вписал свою над его и поставил час. Отбили в семь, как он и сказал.

Он сложил ленту, поблагодарил и ушёл, и всё это заняло минут шесть.

С этого часа восемь человек, которых собрал Карцев и которых я четыре месяца ни с кем не делил, отвечали двоим.

* * *

Оттуда я пошёл на Кирочную – смотреть своими глазами, действительно ли ничего.

Прошин ждал меня во дворе, у того же навеса, и в руке у него было три листа.

– Ваше высокоблагородие, поглядите. Мне утром велено разводить караул по-старому. – Он подал первую. – Это из округа, за вчерашним числом.

Вторая была из военной комиссии и велела до особого распоряжения караулов не менять.

Третья была от ротного комитета и велела караул выставить, но своих, и по своему списку.

– Все три пришли нынче?

– Все три нынче. Первая в девять, вторая к обеду, третья вот сейчас. И все три, ваше высокоблагородие, к одному часу: развод в шесть утра.

Я разложил их на ящике под фонарём и перечёл все три подряд.

Ни одна не отменяла двух других. Ни одна не была отдана человеком, чью фамилию можно было прочесть. И все три требовали одного караула, у одних ворот, в один час.

– Из округа что велено дословно?

– «Развод производить порядком мирного времени». – Прошин читал, отставив бумагу от глаз. – «Караул от второй роты».

– А что комиссия?

– «Караулов до особого распоряжения не менять». То есть кто стоит, тот и стоит. А стоит у нас третья, с вечера второго, ещё по прежнему порядку.

– А что от комитета?

– «Караул выставить по прилагаемому списку». Список ихний: шестеро от рот, четверо из нестроевой и двое писарей.

– Сколько человек в разводе?

– Двенадцать. По три от второй и третьей, четверо из нестроевой и двое писарей.

– А что велено по округу?

– По округу все двенадцать от второй. – Прошин помолчал. – Ваше высокоблагородие, вторая с третьей позавчера у цейхгауза схватились. Двое с тех пор не разговаривают.

– Кто из троих придёт проверять?

– Из округа не придут. – Прошин ответил сразу, и было видно, что он это уже обдумал. – Из округа третий день никто не ходит. Из комиссии могут прислать, а могут и нет. А комитет придёт непременно, потому что он тут же, в казарме, и ему до ворот сто шагов.

– Значит, исполнится третья.

– Стало быть, третья. – Он свернул бумаги в трубку. – Только я, ваше высокоблагородие, служу не комитету.

Я начал говорить то, что говорил нынче одиннадцать раз до девяти утра, – составьте свою бумагу и поставьте в ней фамилию, – и остановился на середине.

Бумаги были составлены. Все три, все настоящие, и ни одной нельзя было не исполнить.

– Пишите четвёртую. – Я вернул ему листы. – Не приказ. Ведомость.

– Это какую же ведомость?

– В четыре графы. Первая: что велено первым листом и кем получен. Вторая и третья – то же. И четвёртой: что сделано на самом деле, за чьей фамилией и в котором часу.

Прошин подумал, глядя в сторону ворот.

– Это выйдет, что я сам себя записываю.

– Это выйдет, что вы один в этом дворе будете знать, что тут случилось.

– А ежели по ней и взыщут?

Он спросил и стал ждать, и я видел, что ждёт он не утешения.

– Могут, – сказал я. – Это я вам обещать не берусь.

Он ушёл в караульное помещение за чернилами, а я остался стоять под навесом.

Во дворе за это время не переменилось ничего. Из ротного помещения слышно было, как двое спорят о жалованье. Под фонарём таял снег и капало с железа. У ворот стоял часовой, поставленный ещё вчера по третьей бумаге, и стоял он ровно так, как поставили бы его и по первой.

Двенадцать человек и три приказа. Развод в шесть утра.

К шести придут все трое.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю