Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"
Автор книги: Михаил Тереньтьев
Соавторы: Константин Градов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)
Глава 18
«Четыре проекта»
Первым в комнату четырнадцать вошёл дворник.
Я пришёл в семь, потому что в объявлении стояло «от девяти до трёх», а человек, который сам напечатал свои часы, обязан прийти раньше них. В коридоре уже сидели. Семеро на подоконнике, двое у стены, и по тому, как они сидели, было видно, что сидят с шести.
Дворник был из первых, в фартуке поверх полушубка, и держал бумагу в двух руках, на весу, как держат полную тарелку.
– Ваше высокоблагородие, вот. Мне велено чистить, а мне не велят.
Бумага была домовая книга, и в ней с двадцать восьмого февраля не стояло ни одной отметки. Кто велел чистить – околоточный, которого больше нет. Кто не велит – комитет дома, которого позавчера не было.
– Кто вам не велит?
– Да они не то что не велят. Они спрашивают, по чьему я распоряжению. А я по околоточному. А околоточного нет.
– А в книге у вас с какого числа не отмечено?
– С двадцать восьмого. Двадцать седьмого ещё отметили, а с двадцать восьмого некому.
Я записал ему на четвертушке три строки: что двор такой-то, что снег с панели убирается по обязанности домовладельца, а не по чьему-либо распоряжению, и что за неубранное отвечает домовладелец, а не дворник. Поставил чин, фамилию и час.
Он прочёл её всю, шевеля губами, и остался недоволен.
– Тут всё про то, кто отвечает. А мне-то чистить кому?
– Чистить вам. Я написал, чтоб с вас не спрашивали чужого.
– А. – Он сложил бумагу вчетверо и сунул за пазуху, под фартук. – Ну, это дело.
Комната была та самая, в которой я сидел с января: стол, два стула, шкаф без ключа и окно во двор. К семи часам в ней было холодно – топили через день, – и я не снимал шинели весь этот день, и все, кто входил, тоже сидели одетыми.
Следующего я звал уже из коридора: дверь я оставил открытой. Так выходило быстрее, а быстрее было нужно: к девяти часам, когда объявленный приём должен был только начаться, я принял одиннадцать человек.
* * *
Все спрашивали одно и то же и спрашивали разными словами.
Артельщик с Николаевской: наряд выписан на управление, которого нет, – можно ли выдать по нему муку, если придёт с бумагой не тот, кто выписывал. Фельдшер: покойников из лазарета не берут без разрешения, а разрешение подписывал полицейский врач. Женщина в трауре: муж служил в городской хлебной лавке, лавку заперли, за жалованьем идти некуда, и в конторе ей сказали идти в контору.
Двое пришли не со своим. Выборные от нестроевой роты, оба немолодые, оба из мастеровых, принесли приказ, велевший сдать инструмент в цейхгауз, и второй приказ, велевший инструмента не сдавать.
– Который исполнять?
– Кто их подписал?
– Мы за тем и пришли. – Старший развернул обе разом, положив на стол, и придержал ладонями, чтоб не свернулись. – Тут «военная комиссия». Тут «совет солдатских депутатов». Фамилий нет ни на той, ни на другой.
Обе были писаны за вчерашнее число. Обе на думских бланках с гербом. Обе без номера.
Я разложил их рядом и минуту смотрел на две пустые строки, где полагается стоять человеку.
– Что за инструмент?
– Слесарный. Тиски, ключи, метчики. Мы при паровозном сарае работаем, у нас без него станет.
– Сколько его?
– Три ящика. Мы их с четверга в мастерской держим: в цейхгаузе замок сбит.
Это я знал: замок в цейхгаузе сбили ломом двадцать седьмого, при мне.
– Тогда слушайте, что я вам скажу, и слушайте до конца. Ни ту ни другую вы исполнить не можете: обе к вам не обращены, в них не сказано, кому именно. Первую вы исполните – вторые придут и спросят, по чьему велению отдали. Вторую исполните – первые спросят то же.
– Мы это и без вас знаем, – сказал младший. – Мы за другим пришли.
– За чем же вы пришли?
– Скажите, что нам записать. Мы согласны хоть так, хоть эдак, лишь бы записать, что не сами придумали.
На это у меня ушло четверть часа.
Мы составили лист: три ящика, что в них, где стоят с четверга, кто из роты за них отвечает поимённо, и что до получения приказа за чьей-либо подписью инструмент остаётся на месте и выдаётся под расписку по одному предмету. Внизу расписались оба, и я поставил час.
– А ежели придут и заберут?
– Заберут – впишете, кто взял и когда. Больше от вас ничего не требуется, и больше с вас не спросят.
Старший читал лист долго и, дочитав, сказал не мне, а второму:
– Видал? Про ящики две бумаги, а про людей ни одной.
Всем я говорил одно и то же, и говорил то, что можно было сказать честно: если под бумагой нет фамилии, исполнять её нельзя, а не исполнять опасно, и потому надо составить свою, где фамилия будет.
После девяти пришли ещё двое, и больше не пришёл никто. Объявленные часы приёма – от девяти до трёх – я просидел один, если не считать того, кому очередь была не нужна.
* * *
В одиннадцатом часу пришёл человек, которому очередь была не нужна.
Он вошёл, когда у меня сидел второй из поздних, и стал у стены, и стоял молча, пока тот не вышел. Я его узнал сразу: это он позавчера в правом крыле требовал у меня семь фамилий и сказал напоследок «подумайте».
– Овсянников, – назвался он теперь. – Подполковник. При военной комиссии.
– Я помню вас без фамилии.
– Тогда она была не нужна. – Он сел, не спросив, и положил перед собой папку, не открывая её. – Николай Петрович, я вернулся за тем же самым, но говорить буду иначе, потому что за двое суток переменилось всё. Позавчера я вас просил. Нынче прошу в последний раз, и прошу не я.
– А кто же тогда?
– В том и дело, что никто. – Он сказал это ровным голосом. – Я двое суток ищу, чью подпись ставить под приказом по гарнизону. Военный министр назначен вчера. В городе его нет: по вчерашним сведениям, он в Пскове или в поезде, и других у меня нету. Военная комиссия подписывает «комиссия». Совет подписывает «совет». Округ молчит. Командующий назначен вчера и в город ещё не приехал: там некому подписать ровно так же, как некому здесь.
– И потому вам нужна моя сеть.
– Мне нужны эти фамилии и часы приёма. – Он всё-таки открыл папку и вынул один лист. – Потому что это единственная вещь в этом городе, которая нынче работает. Не сеть даже. Восемь человек, которые отвечают, когда их спросят.
– Они отвечают мне.
– Они отвечают на вопрос, а не вам.
Я принял у него лист и прочёл. Это была форма запроса, составленная грамотно и по-служебному, и внизу стояло место для фамилии отвечающего.
– Если я отдам, назавтра они станут отвечать «всё благополучно». Я это вам говорил.
– Говорили. Тогда я вам не поверил. Теперь верю. – Он забрал лист обратно. – Оттого и говорю иначе.
Он открыл папку до конца и вынул второй лист, и на этом были фамилии. Восемь.
Лаптев, Луга. Хрулёв, Дно. Тропин, Тосно. Гурьев, Любань. И ещё четыре, с фамилиями и станциями; должности против них были проставлены его рукой и не везде верно.
– Откуда это у вас?
– Из книги. Провод казённый, всякий запрос записан: час, станция, кому и от кого. – Он не стал ни извиняться, ни торжествовать. – Мне на выписку понадобилось сорок минут.
Я принял у него лист и прочёл все восемь строк, и все восемь были верны.
– Тогда зачем вы здесь?
– Затем, что список у меня есть, а люди у вас. – Он вынул третий лист и положил поверх второго. – Вчера в шесть вечера я отбил всем восьмерым от имени комиссии, по военному проводу: по вашему меня не пустили бы, я не из двенадцати. Один вопрос: что стоит у вас на путях и в каком состоянии.
Я прочёл, что ответили.
Отвечали шестеро из восьми. И шестеро из шести ответили одинаково: на вверенном участке всё благополучно, задержек и остановок не имеется.
Первым в списке стоял Гурьев из Любани – тот самый, которого Карцев отметил крестиком последним и приписал сбоку одно слово: «шустёр». Он ответил через шесть минут.
Я держал лист и считал время. Шесть минут – это принять запрос, не вставая переписать готовое и отбить обратно. Проверить за шесть минут нельзя даже своего пути.
– Вы понимаете, что я вам показываю, – сказал Овсянников.
– Понимаю вас.
– Скажите вслух. Я хочу знать, что мы понимаем одно.
– Вы написали им от учреждения. Учреждению отвечают «всё благополучно», потому что учреждение спрашивает, чтобы подшить. – Я положил лист. – Мне они отвечали, что стоит на четвёртом пути и с какого числа.
– Так. – Он сложил руки поверх бумаги, и я вспомнил, что он и позавчера так делал. – А теперь то, ради чего я пришёл. Я могу отбивать им это каждый день. Они будут отвечать мне вот так каждый день, и я стану складывать ответы в дело. Через месяц у комиссии выйдет полная сводка по восьми станциям, в которой не будет ни одного верного слова. И спорить с ней вам будет нечем, потому что она полная.
Он не грозил. Он излагал.
– Что вы предлагаете?
– Чтоб под запросом стояли две фамилии. Ваша и моя. Тогда они отвечают вам, а числа получает комиссия.
– А если я не соглашусь?
– Тогда завтра я отобью второй раз, послезавтра третий, и остановить меня некому: я вам сказал, у меня нет начальника. – Он встал. – Николай Петрович, портить их я не хочу. Но я их испорчу, если вы не дадите мне другого способа. Это не угроза, это то, что произойдёт.
Он положил на стол четвёртый лист, и на этом фамилия была. Его.
– Мне отвечать за то, что я предложил. Извольте видеть, я себя вписал.
– Мне надо подумать до вечера.
– До вечера, – согласился он. – Я отобью в семь.
* * *
После полудня принесли пачку с телеграфа, и в пачке лежала бумага, которую я узнал прежде, чем дочитал первый абзац.
Циркуляр к начальникам участков. О сохранении порядка на линии и о недопущении остановки движения. Составлен превосходно: коротко, без единого лишнего слова, и всё, что в нём сказано, было верно.
Со второго раза я понял, что в нём не так.
Там было первое условие и не было второго. Сказано: движение не останавливать ни при каких обстоятельствах. Не сказано: кроме случаев, когда путь повреждён или впереди встречный. Всякий, кто исполнит это буквально, поведёт состав на занятый перегон, и виноват будет он, а не писавший: писавший ничего дурного не написал.
Чтобы не гадать, я отбил по военному проводу комиссии в Любань один вопрос: как у вас поняли циркуляр и что станете делать, если впереди занятый перегон.
Гурьев ответил через час с четвертью, и по ответу было видно, что он сходил и посмотрел: приказано не останавливать, и не останавливаем; ежели впереди занято, будем держать на входном, а как отвечать за задержку – не знаем: задерживать не велено.
Я знал этот почерк. Не по бумаге – по приёму.
И знал я его по себе.
Нынче ночью в наборном цехе из моего пятого пункта не влезали сто семьдесят знаков, и я снял их сам, своей рукой, и снял именно вторую половину: «вне его части исполняют приказы своего командования». Осталось «действие – Петроградский военный округ». Что делать за пределом, у меня не написано.
Через полгода, когда обе лягут рядом в дело, разницы не увидит никто.
Я взял чистый лист и написал в Любань второе: держать на входном правильно, задержка по занятому перегону есть исполнение, а не нарушение, и в случае спроса ссылаться на настоящее подтверждение с указанием часа. Поставил фамилию.
Это было превышение, и оправдаться мне было бы нечем. Спрашивать оказалось некому.
* * *
В комнату военного провода на Фонтанке я пришёл около трёх и застал его в том состоянии, какого прежде не видал.
Аппараты работали все. Ленты шли не переставая, и то, что на них было, друг с другом не сходилось.
Луга передавала, что отречение состоялось в пользу цесаревича и что при нём назначен регент. Дно передавало, что в пользу брата. Тосно спрашивало, верно ли, что отречения нет вовсе и что будет ответственное министерство. Батецкая передавала, что ленту читали вслух в депо и что читали в пользу брата, а старший конторщик велел чтение прекратить.
Я сел с лентами и стал разбирать по часам.
Разобралось так. Те станции, где известие приняли до полудня, знали одно. Те, где приняли после, знали другое или не знали ничего: кто-то в середине провода велел остановиться. Ни одна из четырёх не врала. Всякая честно повторяла то, что успела принять до того, как ей велели молчать.
Батецкую я запросил отдельно по тому же военному проводу: там прекратили чтение, и я хотел знать, по чьему распоряжению.
Ответил сам конторщик, и ответил быстро: распоряжения не было, велел он от себя.
Я отбил по нему же ещё: на каком основании.
Ответ пришёл через сорок минут, и в сорока минутах была видна вся работа, какую он над ним произвёл. «Основания не имею. Полагал, что впоследствии спросят, кто читал, а не кто прекратил».
Фамилию его я записал, и записал не для того, чтобы кому-нибудь передать.
Я расчертил себе лист на четыре графы и разнёс: станция, час приёма, что принято, от кого. Вышло шесть строк на четыре станции: от Луги приняли трижды, в три разных часа, и все три раза по-разному.
Картина эта не стоила ничего.
Хлеб можно сдвинуть, если знаешь, где он стоит. Известие сдвинуть нельзя. Я мог сказать с точностью до получаса, в каком месте линии кончилось одно царствование и началось неизвестно что, – и от этого ни в одной точке линии не переменилось ничего.
Лист я всё-таки дописал и убрал в папку.
Пожилой служащий, тот самый, что позавчера отдал мне аппарат, подошёл и постоял рядом.
– Ваше высок… – Он остановился на середине слова и договорил иначе: – Николай Петрович. Вы мне одно скажите. Печатного текста нет ни у кого?
– Ни у кого.
– Стало быть, все говорят с чужих слов.
– Все до одного.
– Тогда я вам вот что скажу. – Он потёр большим пальцем о край стола. – Я на этом проводе с девяносто восьмого года. Мы тут всякое передавали, и войну передавали. Но нынче я первый день работаю так, что наверху нет имени.
* * *
В четвёртом часу я пошёл в военное министерство за одним вопросом.
Меня пропустили, и это было первое, что меня насторожило: в такой день должны были не пропустить. В приёмной сидел писарь и ещё один, помоложе, и оба ничего не делали.
– Мне нужен кто-нибудь, кто подписывает приказы по гарнизону.
– Никого нет, ваше высокоблагородие.
– А когда будет?
Писарь ответил не сразу, и по голосу было слышно, что вопрос этот ему нынче задают не впервые.
– Министр назначен вчера. Прибыл нынче утром. С вокзала поехал не сюда.
– А куда же он поехал?
– На Миллионную.
Кабинет был в конце коридора, и дверь стояла открытой, и внутри было прибрано. На столе лежал бювар, чернильница была закрыта крышкой, и стул был задвинут вплотную.
Я постоял в дверях с полминуты, потом вошёл, сел за чужой стол и написал на своём бланке восемь строк: кто спрашивает, о чём и почему это спешно. Три бумаги на один караул, развод в шесть утра, требуется указание, чья подпись имеет силу.
Внизу поставил чин, фамилию, комнату, часы приёма и час, когда положил.
Крышку с чернильницы я снял и поставил рядом: пусть будет видно, что ею пользовались. Бумагу оставил на бюваре, посередине, и придавил её пресс-папье, потому что от двери сквозило.
Писарь смотрел на меня из приёмной и ничего не сказал.
* * *
Известие пришло в седьмом часу – не по проводу, с человеком.
Мансуров разыскал меня у себя в управе, куда я зашёл за вагонными числами, и рассказал коротко: подробностей у него не было.
Отказался. Не принял и не отклонил, а подписал бумагу о том, что примет верховную власть только тогда, когда о том выскажется Учредительное собрание, и до тех пор просит всех подчиниться Временному правительству.
– Просит?
Мансуров сел и снял очки.
– Мне передали двое, и оба на этом слове остановились сами. Там было положено «повелеваем». Он велел заменить на «прошу», и настоял, и говорят, что настаивал он один против всех.
Я сидел и разбирал это по своей части, и по моей части выходило вот что.
Всю зиму мы имели бумагу, которая никого не убеждала и всех обязывала. Нынче получили бумагу, которая всех убеждает и никого не обязывает. Между этими двумя вещами и лежит всё, что нам предстоит.
– Где подписывали, не сказали?
– Сказали. На квартире, в детской комнате, за ученической партой. – Мансуров произнёс это ровно и без выражения. – Настоящей, с откидной крышкой. Другого стола в комнате не нашлось.
Я не нашёлся, что ответить, и мы посидели молча.
– Николай Петрович, – сказал он наконец, – вы понимаете, что это значит?
– Понимаю. Это значит, что с нынешнего дня всякий приказ исполняется по доброй воле, и всякий, кто его отдаёт, сперва должен уговорить.
– Я не о том. – Он надел очки обратно. – Я о том, что до вечера не было одной верховной подписи, которой подчинились бы и там, и тут. Ни одного часа с полудня. Пусто.
– Восемь часов.
– Каких восемь?
– Я обсчитался. С полудня и по сей час – седьмой на исходе, стало быть семь. – Я посчитал вслух, потому что вслух вернее. – Полтораста тысяч в гарнизоне, весь рабочий Петроград, двести пятьдесят вёрст дороги под нами, и семь часов без одной бумаги, которой подчинились бы все разом. И ничего не случилось.
– Как это ничего?
– Так. Поезда ходили. Хлеб пекли. Караулы стояли.
Я убрал папку под мышку.
* * *
«И ничего не случилось» я сказал вслух и сам себе не поверил. За семь часов я не выходил дальше Мойки и знал город по лентам.
На Фонтанку я зашёл без четверти семь.
Овсянников стоял у аппарата военного провода, и бланк у него был уже написан: восемь адресов, один вопрос, внизу место для двух фамилий. Свою он вписал заранее.
– Я думал, вы не придёте.
– Я тоже так думал.
Я вписал свою над его и поставил час. Отбили в семь, как он и сказал.
Он сложил ленту, поблагодарил и ушёл, и всё это заняло минут шесть.
С этого часа восемь человек, которых собрал Карцев и которых я четыре месяца ни с кем не делил, отвечали двоим.
* * *
Оттуда я пошёл на Кирочную – смотреть своими глазами, действительно ли ничего.
Прошин ждал меня во дворе, у того же навеса, и в руке у него было три листа.
– Ваше высокоблагородие, поглядите. Мне утром велено разводить караул по-старому. – Он подал первую. – Это из округа, за вчерашним числом.
Вторая была из военной комиссии и велела до особого распоряжения караулов не менять.
Третья была от ротного комитета и велела караул выставить, но своих, и по своему списку.
– Все три пришли нынче?
– Все три нынче. Первая в девять, вторая к обеду, третья вот сейчас. И все три, ваше высокоблагородие, к одному часу: развод в шесть утра.
Я разложил их на ящике под фонарём и перечёл все три подряд.
Ни одна не отменяла двух других. Ни одна не была отдана человеком, чью фамилию можно было прочесть. И все три требовали одного караула, у одних ворот, в один час.
– Из округа что велено дословно?
– «Развод производить порядком мирного времени». – Прошин читал, отставив бумагу от глаз. – «Караул от второй роты».
– А что комиссия?
– «Караулов до особого распоряжения не менять». То есть кто стоит, тот и стоит. А стоит у нас третья, с вечера второго, ещё по прежнему порядку.
– А что от комитета?
– «Караул выставить по прилагаемому списку». Список ихний: шестеро от рот, четверо из нестроевой и двое писарей.
– Сколько человек в разводе?
– Двенадцать. По три от второй и третьей, четверо из нестроевой и двое писарей.
– А что велено по округу?
– По округу все двенадцать от второй. – Прошин помолчал. – Ваше высокоблагородие, вторая с третьей позавчера у цейхгауза схватились. Двое с тех пор не разговаривают.
– Кто из троих придёт проверять?
– Из округа не придут. – Прошин ответил сразу, и было видно, что он это уже обдумал. – Из округа третий день никто не ходит. Из комиссии могут прислать, а могут и нет. А комитет придёт непременно, потому что он тут же, в казарме, и ему до ворот сто шагов.
– Значит, исполнится третья.
– Стало быть, третья. – Он свернул бумаги в трубку. – Только я, ваше высокоблагородие, служу не комитету.
Я начал говорить то, что говорил нынче одиннадцать раз до девяти утра, – составьте свою бумагу и поставьте в ней фамилию, – и остановился на середине.
Бумаги были составлены. Все три, все настоящие, и ни одной нельзя было не исполнить.
– Пишите четвёртую. – Я вернул ему листы. – Не приказ. Ведомость.
– Это какую же ведомость?
– В четыре графы. Первая: что велено первым листом и кем получен. Вторая и третья – то же. И четвёртой: что сделано на самом деле, за чьей фамилией и в котором часу.
Прошин подумал, глядя в сторону ворот.
– Это выйдет, что я сам себя записываю.
– Это выйдет, что вы один в этом дворе будете знать, что тут случилось.
– А ежели по ней и взыщут?
Он спросил и стал ждать, и я видел, что ждёт он не утешения.
– Могут, – сказал я. – Это я вам обещать не берусь.
Он ушёл в караульное помещение за чернилами, а я остался стоять под навесом.
Во дворе за это время не переменилось ничего. Из ротного помещения слышно было, как двое спорят о жалованье. Под фонарём таял снег и капало с железа. У ворот стоял часовой, поставленный ещё вчера по третьей бумаге, и стоял он ровно так, как поставили бы его и по первой.
Двенадцать человек и три приказа. Развод в шесть утра.
К шести придут все трое.




























