Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"
Автор книги: Михаил Тереньтьев
Соавторы: Константин Градов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)
Глава 9
«Локаут»
Вагон, в котором я ехал к заставе, был пустой на три четверти. В окно я смотрел дольше, чем в вагон, и оттого спохватился поздно.
Городской трамвай к заводу не ходит: он довозит до Нарвских ворот, и там надо выйти, перейти и сесть в другой, ораниенбаумский, и заплатить за него отдельно.
Я пересел и поехал, и вот тут пошли встречные.
Встречные шли полные. Все до одного. Люди стояли на площадках, держась за поручни снаружи, и на подножке последнего висели двое, и кондуктор им ничего не говорил.
Мой шёл почти порожняком.
Между вторым и третьим встречным я перестал смотреть в окно и начал считать.
Считать было просто. Линия одна, вагонов на ней немного, на остановке между ними десять минут. Навстречу движущемуся вагону они попадаются вдвое чаще. За те четверть часа, что я ехал, мимо прошло три вагона в город, и набиты они были так, как их набивают в шесть утра.
В десять часов по этой линии в город не ездят. По ней в это время не ездят вовсе.
Ворота открылись из-за поворота за версту, и дальше можно было не ехать.
Они были заперты. Обе створки, и калитка тоже, и у калитки стояли двое городовых. Стояли спокойно. Их поставили не разгонять – находиться.
На створке была бумага, и я к ней не пошёл.
То, что в ней написано, уже прочли до меня человек триста, и прочли по-разному, и расходились они оттого по-разному.
Один, пожилой, в очках, читал её дольше всех и водил по строкам пальцем, а дочитав, снял шапку и надел обратно, и пошёл, не сказав никому ни слова. Двое молодых сплюнули и засмеялись. Третий вернулся и прочёл ещё раз.
С работы человек идёт домой, и это видно по походке: он идёт один или по двое, идёт не спеша и в свою сторону. Тут шли по восемь и по десять, шли быстро и шли все в одну сторону, к городу. От завода до Нарвских ворот две версты с четвертью, и по обеим сторонам шоссе, по натоптанному, тянулись эти кучки, и хвост их я видел до самого поворота.
Я досчитал до ста восьмидесяти и потерял ряд.
Они не входили и не стояли. Они шли, и единицы для идущих у меня не было.
Я записал в тетрадь: девять часов пятьдесят минут, ворота заперты, идут к городу.
Потом перечёл запись. Записано было неверно.
«Идут к городу» – это направление. А человеку, у которого с нынешнего утра нет работы, ходить в городе некуда, кроме одного места. И это место я считаю с января.
Я зачеркнул и написал: идут в хвосты.
* * *
Штаб я нашёл без труда, а комнату нашёл не сразу: она была не в той части здания, где принимают, а в той, где работают.
Меня ввели без четверти час и посадили ждать четверть часа, и это, кажется, вышло не нарочно.
В комнате натопили с утра и потом не проветривали, и стоял тот особенный дух казённого присутствия – мастика для полов, сургуч и остывший табак. Окно выходило в узкий двор, на глухую кирпичную стену, и на карнизе лежал снег, и с него свисало.
Людей было двое: один за столом, другой у окна, спиной. Второй за весь разговор не сказал ничего. Он стоял, заложив руки назад, и время от времени тёр большим пальцем сустав указательного – не от холода, в комнате было жарко, а как трут, когда стоят долго и стоять ещё.
Тот, что за столом, был капитан.
Чин я разобрал прежде, чем сел, и разобрал не из чванства. Дознание над штаб-офицером ведёт офицер старше чином. Раз за столом капитан – значит, это не дознание.
Значит, это что-то другое, и как оно называется, мне никто не скажет.
Перед ним лежали обе вырезки, придавленные пресс-папье, и по краям они обтрепались так, как обтрёпывается бумага, которую вынимают и кладут обратно много раз.
– Вы подполковник Северцев?
– Так точно.
– Николай Петрович?
Я подтвердил и это, и он поставил на своей бумаге две галочки, одну под другой.
Он не назвался. Он не предложил снять шинель и не сказал, кем и когда назначено объяснение.
Он пододвинул ко мне вырезки и стал ждать.
Я готовил этот разговор двое суток и знал в нём каждое место, где голос может перемениться.
Я начал говорить и говорил минут двадцать.
Он не записывал.
Дошло до меня это не в первую минуту и не в пятую. Перед ним лежала бумага и стояла чернильница, но перо он взял один раз, и то затем, чтобы отметить что-то на полях своей же бумаги, а не моей речи.
Когда ведут дознание, показания записывают отдельно и записывают собственными словами спрошенного. В том и весь смысл: чтобы потом нельзя было сказать, будто человек говорил не то.
За мной не писали.
– Запишите, что я сказал.
Он поднял на меня глаза.
– Зачем это вам?
– Затем, что вы будете докладывать.
– Я доложу. – Пера он не взял.
Оспорить это было нечем. Требовать протокола я мог бы, если бы шло дознание; дознания не шло, и назвать то, что шло, никто не обязан.
– Довольно, – сказал он. – Вы объясняете мне, что вы имели в виду. Меня не занимает, что вы имели в виду.
– А что вас занимает?
– Пункт. – Он придвинул к себе первую вырезку.
Он взял вырезку из правой газеты и повернул её ко мне.
– Вот тут у вас число людей в части. Это пункт первый: устройство, состав и численность. – Он взял вторую. – А вот тут про работы на заводе, исполняющем военный заказ. Это пункт шестой. Обе строки попадают в перечень прямо, без всякого толкования, и мне не надо доказывать, что они кому-то повредили. Мне надо показать пальцем.
Возразить я мог одно, и оно было настоящее.
– Ни одну из этих строк я в печать не давал. Я подавал служебную бумагу по команде.
– Знаю.
– Тогда о чём мы говорим?
Он не ответил. Потом сдвинул пресс-папье на палец влево и ответил:
– О том, что за напечатанное отвечает редактор. Так писано в положении, и так оно и будет: взыскание наложат на редактора. Вас не тронут. Три дня на жалобу, и жалоба ничего не остановит.
– Стало быть, я тут ни при чём.
– Вы тут при том, что вы офицер. Редактору – деньги, вам – служба.
Он придвинул к себе третий лист, до которого до сих пор не дотрагивался.
– И вот тут начинается разговор, ради которого вас звали. Что это за бумага?
Я посмотрел. Это была копия перечня – того самого, полного, за моей подписью, с числом.
– Это приложение к приказу по батальону.
– По какому батальону?
Я назвал часть и номер.
Капитан положил лист обратно и в первый раз посмотрел мне в лицо.
– Такой части в списках округа нет, – сказал он.
Я не понял. Я так и сказал: не понял.
– С января это полк. Развернули, приказом по округу, задним числом, и приказ секретный. Батальона под этим номером нет ни в одном списке. – Он развёл пальцы над листом, не касаясь его. – Стало быть, приказа по батальону быть не могло. Стало быть, приложения к нему нет. Стало быть, и подписи вашей нет ни под чем.
За окном сорвалось с карниза и упало во двор.
Мне это говорили. Мне это сказал полковой писарь вчера, между делом, не отрываясь от строки, и я записал это как объяснение того, почему один человек не значится в ведомостях.
– Приказ существует, – сказал я. – Он читан перед строем. Его слышали восемьсот человек.
– Восемьсот человек не список.
– В журнале части он есть.
– В журнале части. – Капитан впервые придавил вырезку плотнее, чем нужно. – А у меня его нет. И у того, кто станет читать моё представление, его тоже не будет. Он увидит бумагу за именем несуществующей части и не станет разбирать, отчего так вышло.
Обвинение опровергают. Несуществующую бумагу опровергать нечем.
И про два умолчания, которые я купил обещанием и берёг двое суток, меня не спросили ни разу.
– Что от меня требуется?
– От вас – ничего. – Он сложил вырезки прежде, чем договорил. – Я доложу. Мне велено поставить вам на вид.
– Это взыскание?
– Нет.
– Поставление на вид взысканием не считается. Это напоминание начальником подчинённому его обязанностей. В журнал не заносится. В послужной список не идёт. Обжаловать нечего. Так в уставе.
– Стало быть, я вышел отсюда таким же, каким вошёл.
– Ничего не произошло, – сказал капитан. – Совершенно ничего.
Тот, что стоял у окна, обернулся в первый и последний раз – не ко мне, а к нему.
Я взял шинель и спросил у дверей то, чего спрашивать не следовало:
– А если я подам рапорт и приложу выписку из журнала части?
– Подавайте. Только по команде он пойдёт через того, кто нынче станет читать моё представление. И придёт он к нему вторым.
Я вышел на лестницу, и там, на площадке между этажами, меня и достало.
Перечня как приложения нет, потому что нет части, по которой отдан приказ. Значит, лист, который я переписал набело в двух экземплярах и подписал, и который старший унтер-офицер Костюченко третьего дня повесил на дверях казармы рядом с приказом, – не выписка.
Это бумага частного лица, писанная офицером и вывешенная им в казарме.
* * *
Идти было четверть часа, и на второй минуте я вынул тетрадь и стал записывать на ходу, потому что иначе бы не удержал.
На ходу и на морозе карандаш идёт худо: грифель скользит, буквы выходят крупные и валятся вправо, и через строку приходится дышать на пальцы. Я писал стоя у чужих ворот, потом на подоконнике мелочной лавки, потом опять на ходу, и вышло у меня вот что.
Мне – ни во что. Ни строки в журнале, ни слова в списке, ни рубля.
Редакции – деньги. Не Астахову: он за штатом. Редактору, которого я в глаза не видал.
Тарабрину – та ночь, которую он отдал за чужие журналы, и долг Сухарева, который он истратил, чтобы её отдать. Оба расхода вышли ни за чем: дороги, которую он мне доказал, у меня никто не спросил.
Три строки. Я остановился посреди панели, и меня обошли.
Четвёртой строки я записать не мог, потому что не знал, в чём её писать. Ни в рублях, ни в сутках, ни в бумагах.
Я считал две ночи и сосчитал верно всё, кроме одного: я считал, чем плачу я.
* * *
К пятому часу я был у Нарвских ворот.
Тут кончается город и начинается застава, и оттого место это всегда людное: пересадка, лавки, чайные, извозчики. Нынче людно было не так.
Хвост у булочной на углу стоял с утра – обыкновенный хвост, бабий, стоячий, тот самый, который я хожу считать с января и умею считать в четыре приёма: голова, длина, прирост в час, отсев.
А по шоссе шли те, кого я утром видел уходящими от ворот.
Они шли не в хвост. Им в хвост было незачем: денег с нынешнего дня нет, расчёт обещан после, заводская лавка заперта вместе с заводом. Они просто шли мимо, и их было много, и хвост стоял у них поперёк дороги.
И в четверть шестого хвост перестал быть хвостом.
Он не сломался и не рассыпался. Он просто перестал быть отдельным от улицы: стоявшие повернулись к идущим и стали спрашивать, а идущие – отвечать, и минут через десять уже нельзя было сказать, где кончается очередь и начинается толпа. Кто-то крикнул про хлеб – не мне и не в лавку, а просто в воздух, – и с той стороны крикнули то же самое, и дальше это пошло по всей улице, и шло долго.
Баба в платке поверх шали, стоявшая четвёртой от двери и, стало быть, ждавшая с шести утра, вышла из ряда и пошла с ними, и место её тут же заняли, и никто не сказал ей вслед ни слова. В январе за такое кричали.
Я стоял у водосточной трубы и не считал.
Считать было нечем.
Полгода у меня в ведомости было две графы, и я вёл их порознь, и порознь они считались правильно. В одной стояли рабочие руки: сколько на заводе, сколько вошло, сколько встало. В другой – едоки: сколько душ, сколько отпущено, сколько не досталось. Нынче в четверть шестого две единицы сошлись в одном месте и стали одной.
Числа остались верны. Пропала перегородка, по которой я их разносил.
* * *
Оттого я и поехал к Мансурову: он был единственный человек в этом городе, который мог поставить котёл там, где я только что стоял.
Он не спрашивал, откуда я и что было.
– Я про завод, – сказал он вместо приветствия. – Тысяч тридцать человек, говорят, с нынешнего утра без работы, и у половины дома дети. Мы можем поставить кухни. Не завтра – послезавтра, к вечеру.
– Кто это – «мы»?
– У меня есть люди, есть деньги на четыре котла и есть два помещения. И есть человек, у которого выправлено свидетельство на чайную и который его отдаст.
– А помещения где, назовите.
– Одно у заставы, второе на Обводном.
Я сел и попросил бумаги.
Считать тут было что. Котёл – это дрова, вода, соль, крупа, посуда, человек при котле и человек, который считает выданное. Четыре котла на такую прорву – это не помощь, а очередь ещё длиннее прежней. И это я ему сказал.
– Знаю, – ответил Мансуров. – Тысячи с небольшим в сутки. Это не помощь, это доказательство, что можно.
– Кому доказательство?
– Городу. У них двадцать участковых попечительств, и у каждого свои деньги и своя столовая. Они в первый же год дали шестьсот тысяч бесплатных обедов, когда никакой войны не было. Они умеют.
– Так пусть они и ставят.
– Они и поставят. Через своё правление, по своему участку и по своему постановлению. Нынче среда, вечер. Постановление будет в понедельник.
– А люди без хлеба с нынешнего утра.
– Люди без хлеба с нынешнего утра.
Он сказал это, и мы оба помолчали.
– Николай Петрович. Мне нужно от вас одно: чтобы подводы прошли к тем двум помещениям. Проход.
Просил он честно и просил именно то, что говорил. Но за этим лежало второе, которого он, может быть, и не имел в виду.
– Проход я вам сделаю. – Я отодвинул бумагу. – Костюченко в тех местах знают, и Рожнов поставит пару к воротам, как ставил у котлов. Но одно условие, и оно не торг.
– Слушаю.
– Никто из ваших не станет говорить у котла, что котёл поставлен вами. Ни слова, ни листка, ни фамилии.
Мансуров не сразу опустил глаза.
– Вы думаете, я торгую супом.
– Я думаю, что суп, за который сказали спасибо не тому, кто варил, назавтра станет платой. И не вы её назначите. Назначит тот, кто через неделю придёт и скажет: мы вас кормили.
– А если я откажусь?
– Тогда я всё равно сделаю проход. Только это будет глупость. Условия тут нет.
Он засмеялся – один звук, и всё.
– Хорошо. Согласен. И вот вам за это моя правда: я об этом думал. Думал нынче, часа в четыре, и решил, что не буду. А теперь рад, что вы сказали вслух, потому что решённое про себя держится до первого раза, когда трудно.
* * *
От Мансурова я пошёл в казарму, затем что проход без Рожнова и Костюченко не сделаешь, а Костюченко в этот час бывает при роте.
Он вышел ко мне в коридор, вытирая руки о полотенце, – мыл котелки после ужина, чего старшему унтер-офицеру делать не обязательно.
Про проход он выслушал и согласился прежде, чем я договорил: сказал, что двоих поставит, и назвал двоих, и назвал третьего на смену.
Потом я сказал ему второе.
Сказал я это прямо: в обход вышло бы дольше и подлее.
– Перечня, который висит у вас на дверях, по бумагам нет. Приказа, к которому он приложен, тоже нет. Часть с января полк, а приказ отдан по батальону, и такого батальона в списках округа не значится.
Костюченко перестал вытирать руки.
– То есть как нет?
– По списку нет. В журнале части он есть, и читан перед строем, и восемьсот человек его слышали. А в списках округа его нет, и тот, кто станет разбирать, увидит бумагу за именем несуществующей части.
– И моя фамилия под ней.
– И ваша фамилия под ней.
Он свернул полотенце вчетверо, ровно, по краям, и положил на подоконник.
– Она врёт? – спросил он наконец.
– Что «врёт»?
– Бумага. То, что в ней написано, – оно врёт или нет?
– Нет. В ней всё верно. Верно, что оружие выдаётся по письменному приказу за подписью. Верно, что без свидетелей не исполняется. Каждая строка верна, и Рожнов их читал, и сам поправил две.
– Тогда пускай висит.
– Павел Ефимович, вы не поняли.
– Понял. – Он взял полотенце обратно и повесил на гвоздь. – Понял, что вы пришли сказать: снимай, покуда не спросили. Не сниму.
– Вас за неё спросят.
– Спросят.
Он поглядел мимо меня, в конец коридора, где у стены стояли двое и не подходили.
– Чем это вам станет?
Костюченко ответил не сразу, и ответил так, как считают вслух, когда сосчитано давно.
– Ротный мне ничего не сделает. У него всей власти пять суток ареста да наряды не в очередь. Он представит по команде. Батальонный тоже представит.
– А дальше?
– А дальше звания лишить может командир полка. Своей властью, без суда. Нынче война, ему это дано.
– Рожнов, стало быть.
– Рожнов.
Он поправил на гвозде полотенце, хотя оно висело ровно.
– Я это видел раз, в шестнадцатом году, в другой части. Роту строят всю, в полном составе. Читают статью приказа. Потом ротный командир велит снять с тебя тут же, перед строем, что по званию положено. Потом становишься в строй, и роту распускают.
Я молчал и слушал, как в конце коридора те двое переминаются и не уходят.
– Так что снимать поздно, ваше высокоблагородие. Сниму – спросят. Не сниму – спросят. Спрашивать будут за то, что вешал, а вешал я при роте и днём, и человек тридцать это видели. И спрашивать будет тот, кто эту бумагу подписал вторым.
– Первым, – сказал я. – Первым подписал я.
– Вы подписали лист. – Костюченко взял с гвоздя фуражку и надел. – А я подписался ротой. Ваше высокоблагородие, вы вот всё меряете. А тут мерить нечем – тут ручались. Рота поверила не заголовку, заголовка никто не читал. Рота поверила, что я за неё ручался. Сниму – выйдет, что ручался зря.
– Я сниму её сам и своей рукой и сам объясню, отчего снял.
– Снимете вы, а объяснять буду я, – сказал он. – Вы после уйдёте, а я тут останусь.
Возразить мне было нечего – за нынешний день это выходило уже дважды.
У дверей он прибавил, уже вслед:
– Вы мне лучше вот что скажите. Приказ этот отдан или не отдан?
– Отдан.
– Ну и всё, – сказал Костюченко. – Остальное ваши бумажные дела.
* * *
Домой я пошёл пешком и пошёл через заставу, хотя это было не по дороге.
Шёл я туда за одним. С двадцатого числа у меня в ведомости стояла отдельная строка про заводскую лавку, и вчера в ней был хлеб, за которым никто не стоял, потому что не было расчёта. Нынче завод заперли, и мне надо было знать, отперли ли лавку: она при заводе, а люди при ней остались.
Лавка была заперта на висячий замок, и на двери мелом не написали ничего.
Я постоял и записал в тетрадь четвёртое: лавка закрыта, число едоков прежнее. Строка эта не значила ничего и никуда не шла, но не записать её было нельзя.
У ворот завода уже никого не было. Городовые стояли те же или другие, и бумага на створке висела, и её никто не читал, затем что читать её было уже некому.
А у булочной на углу народ стоял и в девять вечера, хотя булочная закрылась в шесть.
Стояли больше женщины. Не в хвосте – хвоста уже не было, – а просто стояли и говорили, и говорили громко, не понижая голоса при мне, чего в январе не бывало.
– … а завтра всем идти. С утра, к центру, и не по одной.
– Кто ж это сказал?
– Никто не сказал. Сами.
Я прошёл мимо и услышал ещё, уже за спиной, что завтра ихний праздник, женский, и что в этот день на фабриках бросают и выходят, и потому идти надо завтра, а не в другой день.
Ещё дальше, у извозчичьей биржи, двое говорили, что царь нынче в два часа уехал из Царского в Ставку, и один прибавил, что уехал – и правильно сделал.
Я вынул тетрадь и записал: двадцать второе февраля, девять часов вечера, у Нарвской заставы говорят, что завтра пойдут к центру.
Потом постоял и приписал время: девять пятнадцать.
Час против слуха, поставленный человеком, который умеет считать.
Считать завтрашнее число вышедших я не умел. Ни одна графа его не брала.
Я закрыл тетрадь и пошёл домой.
Костюченко стоял у дверей казармы под бумагой, которой нет.
Глава 10
«Хлеба»
Сани с дровами встали у ворот лазарета в восьмом часу, и сгружать их пришлось мне с возчиком вдвоём.
Санитаров в этот час на всё здание двое, и оба заняты. Возчик кидал поленья через борт, не разбирая, – ему платили за ездку. Через час поленницы стояли под навесом в три ряда, и от них шёл тот кислый холодный дух, какой идёт от сырой берёзы.
Первое полено я поднял и взвесил в руке.
Тяжелее, чем ему полагалось.
Возчик уехал, а я остался у поленницы, стряхивая с рукавов кору, и в этом положении меня застала Вера Андреевна.
– Сколько? – спросила она вместо здравствуйте.
– Две сажени, и те не полные.
Она сняла с гвоздя доску и вписала, не глядя на меня, и только вписав, посмотрела.
– Сырые ведь.
– Сырые. Других не дали.
– Сырые греют вдвое хуже, а идут вдвое скорее. – Она провела карандашом по столбцу и остановилась. – По бумаге тут на семь суток. Я семь и запишу. Топить будем как на двое.
В её книге на левой странице шли числа поступления, на правой – расход по печам, и печей в ней названо шесть, а против двух стоял прочерк с ноября.
За полтора месяца в этом городе я перевидал десятка два таких книг, и все они устроены одинаково: приход, расход, остаток. Разница у неё была одна: остаток означал не запас, а срок. Не «столько-то есть», а «до такого-то дня».
– Николай Петрович. Дрова хорошо, а мне нужнее пекарь.
– Отчего пекарь?
– У нас своя печь и мука своя, пудов десять. Печь не топлена третью неделю: хлеб печь некому. Который умел, того забрали в ноябре.
Я сказал, что подумаю.
В четверть девятого за забором стало слышно, что по улице идут люди, и шли они не в ту сторону, в какую ходят в этот час.
* * *
К девяти встали прядильные.
Я вышел за ворота и увидел, что по улице идут женщины – не по одной и не по двое, а сплошняком, всей шириной панели, и идут они не от заводов и не к заводам, а вдоль.
Их было много, и шли они молча.
Я спросил у крайней, что случилось, и она ответила, не останавливаясь, что бросили работу и идут к мужикам.
К десяти это сделалось при мне.
У ворот металлического завода – не путиловского, здешнего, за Большой Невкой – собралось десятка полтора женщин, и одна из них, немолодая, в платке поверх шапки, стала говорить со сторожем у калитки. Говорила она недолго и негромко, и сторож ушёл внутрь, а через четверть часа из ворот стали выходить мужчины.
Выходили они не толпой. Выходили по трое, по четверо, оглядываясь на мастерские, и по лицам читалось, что каждый решал отдельно и решил только что.
Один вышел, стал у калитки и вернулся обратно.
Через минуту он вышел опять, уже в шапке, и больше не возвращался.
Женщина в платке поверх шапки его не звала и не уговаривала. Она стояла и ждала.
К одиннадцати ворота этого завода были заперты изнутри, и у калитки сидел тот же сторож, и на вопрос, много ли осталось, он ответил, что в конторе осталось семеро и в котельной трое, потому что котёл гасить нельзя.
Котёл гасить нельзя ни при каком случае – это я знал и раньше, и это единственное, что не переменилось в тот день ни на одном заводе города.
Числа за этот день я увидел после, в сводке. В ней стояло восемьдесят семь тысяч с половиной на пятидесяти предприятиях, и число это было неверно – не оттого, что кто-то соврал, а оттого, что путиловцев в него не внесли вовсе. В сообщении о закрытии завода стояло тридцать шесть тысяч человек, из них рассчитали тысяч тридцать, и по бумаге они с двадцать второго числа больше не работали, а кто не работает, тот и не бастует.
* * *
В час дня улица стала другой.
До часу шли, и это движение: люди перемещаются из одного места в другое, и в этом есть порядок, пусть и не тот, что положен. После часу движение кончилось, и началось стояние.
Стояли поперёк.
Первый трамвайный вагон я увидел у Сампсониевского. Он стоял на путях, пустой, с открытыми дверьми, и вокруг него никого не было, и выглядел он от этого не остановленным, а брошенным. Дальше по линии стоял второй такой же, а за ним третий, с промежутком в квартал.
Один вагон – это один вагон. Три вагона на одной линии – это запертая линия, и никакой вагон, который пойдёт следом, мимо них не пройдёт. Сделали это люди, которые знают, как устроен путь.
Кондуктор второго сидел на подножке и курил.
– Отчего стоите?
– Ключ забрали. – Он показал подбородком вперёд, на переднюю площадку. – У вожатого. Подошли трое, попросили, он и отдал.
– Так и попросили?
– А чего ему. Ключ казённый, вагон казённый, а зубы свои.
К половине второго встали и подводы.
Их никто не трогал. Просто улица была полна, ломовая лошадь с возом в шестьдесят пудов среди толпы не идёт, и возчики съезжали к обочине и ждали, а иные распрягали. На углу стояла подвода с мешками, накрытая рогожей, и возчик сидел на ней сверху, и мимо шли люди и кричали про хлеб.
Никто не тронул рогожи.
Но всякий, кто проходил мимо, на неё смотрел.
Лавка у того же перекрёстка была заперта, и хвост перед ней стоял.
Я обошёл дом со двора и постучал в заднюю дверь, и мне отперли не сразу и отперли на цепочку.
В задней комнате пахло мукой, и было темно. Мешки стояли вдоль стены. Девять. В ноябре, когда я заходил сюда в первый раз, было столько же.
– А чем торговать? – Хозяин, старик, говорил не боясь, а устало. – Печь холодная со вчерашнего вечера.
– А мука у вас есть.
– Мука есть, ваше высокоблагородие. Мука с ноября есть.
Мешки были у него за спиной, и он на них не обернулся.
– Пекаря нет. Двоих взяли в четырнадцатом, третьего в ноябре. Я сам не пеку, мне седьмой десяток. Подручного не дают: подручному двадцать два года и он годен.
За стеной, за той самой запертой дверью, стояли люди. Их не видно, но слышно: переступание, кашель, и один женский голос, который через равные промежутки говорил одно и то же слово, и слова я не разбирал.
В дверь стукнули. Не сильно. Стукнули и перестали, и через минуту стукнули опять.
Старик не обернулся и на стук.
– Они знают, что мука есть. Оттого и стоят. Кабы не знали, разошлись бы.
Я вышел через тот же двор и стал в подворотне.
За полтора месяца я объехал одиннадцать таких лавок, и в девяти было то же самое, и в моей ведомости это стояло отдельной строкой. Пекарей отпускает не лавочник и не городская управа. Отсрочка идёт через военное ведомство, и лежит она там столько, сколько ей лежать.
Вера просила пекаря в восемь утра. Старик у перекрёстка не имел его с ноября.
Помочь обоим я мог одинаково: никак.
Тогда я стал думать не про хлеб, а про то, что стоит на месте и может двинуться.
* * *
Рожнова я застал в начале третьего во дворе.
Полк – я по привычке говорю батальон, хотя с января это полк – стоял в этот день по караулам: две роты были расписаны по зданиям в своём участке, и людей во дворе оставалось немного. Снег во дворе был вытоптан в одну дорожку от крыльца к сараю, и Рожнов ходил по ней взад и вперёд, потому что в стороне от неё было по колено. Со стороны Сампсониевского доносился ровный слитный шум, какого над этим двором не бывало никогда, и все, кто был во дворе, изредка поворачивали к нему головы.
– Мне нужен один караул, – сказал я. – Не по вашему участку и не по расписанию.
– Караул куда?
– К подводам. Мука стоит на улицах, и стоит она оттого, что улица полна.
Рожнов остановился.
– Северцев. Мне нынче переменили начальство. Кто отдаёт приказ по городу, я знаю с полудня, и это уже не градоначальник. Своих людей я могу поставить на улицу только по требованию. Требования у меня нет.
– Требования и не будет. Я прошу не разгонять и не оцеплять. Я прошу провести.
– Разница какая?
Тут в разговор вошёл Костюченко, стоявший поодаль и до сих пор молчавший. Шинель на нём была надета, хотя стоял он во дворе не по наряду.
– Разница вся, ваше высокоблагородие. Ежели мои встанут вокруг воза, люди увидят, что от них хлеб караулят. И тогда они его возьмут, и правильно сделают. А ежели мои пойдут впереди воза и станут говорить, куда он едет, – люди расступятся.
– Что говорить?
– Адрес. Улицу, номер, лавку. Чтоб слышали: везут к нему.
Рожнов слушал, глядя не на него, а на меня.
– Это не караул. Это провожатые.
– Яков Арсеньевич, у вас есть требование от гражданского начальства?
– Нет у меня никакого.
– И у меня нет. Значит, если завтра спросят, кто послал людей на улицу, отвечать будем мы двое, и отвечать тем, что послали их без требования.
– Я это знаю с той минуты, как вы вошли во двор. – Рожнов сунул записку в карман и застегнул его. – Дальше.
– Дальше вот что. Оружие в этих людях сегодня не выдаётся ни при каком случае, и я это напишу первым пунктом.
– Пишите второй, – сказал Костюченко. – Ежели воз остановят, никто не хватает за уздцы и никто не кричит «разойдись». Стоим и говорим, куда везём. Хоть час стоим.
– Отчего именно час?
– Оттого что толпа не стоит часами на одном месте. Она стоит, покуда ей интересно. – Он поглядел на Рожнова. – Кто хватается за уздцы, тому отвечают руками. А кто стоит, тому через четверть часа надоедает отвечать.
Рожнов дошёл до конца дорожки. Обратно он шёл медленнее.
– Сколько людей?
– Шестнадцать. По четыре на воз.
– Возьмите восемь. Больше не дам, у меня караулы.
Восемь – это по двое на воз, а не по четверо. Я это сосчитал и не стал говорить вслух, потому что по двое всё-таки выходило, а не выходило бы вовсе – если бы я стал торговаться и получил ноль.
– Есть ещё одно, и оно не по возам. Мне нужен пекарь. Один, на ночь, в заводской лазарет на Выборгской. У них мука есть, а печь третью неделю холодная.
Рожнов остановился посреди дорожки.
– В полку девять тысяч семьсот человек. Кто-нибудь пёк.
– Пёк, – сказал Костюченко. – Крутиков из тринадцатой, до войны в пекарне у Филиппова.
– Отдайте его на ночь.
– И это тоже без требования, – сказал Рожнов.
– И это тоже.
Он молчал секунды три.
– Берите. – И потом, уже другим голосом: – И вот что, Павел Ефимович. Пойдёшь ты. Не потому, что некому.
– Понял, Яков Арсеньевич.
– Ничего ты не понял. Пойдёшь ты, потому что если пойдёт кто другой и выйдет худо, спрашивать будут с тебя всё равно.
Он повернулся ко мне, и по этому повороту стало ясно: сейчас будет сказано то, ради чего он и держал нас во дворе.
– Северцев. Про бумагу на дверях мне доложили вчера вечером.
Костюченко не двинулся.
– И что же вы решили?
– Я её не снял и снимать не велел. А мог. – Рожнов смотрел на меня. – Не снял, потому что она верная. И до нынешнего дня это была вся моя причина.
– А что переменилось нынче?
– А нынче он пойдёт с возами по улице, где полсотни тысяч человек, и его там увидят. И ежели после этого я его разжалую, рота решит, что разжаловал я его за улицу. И будет права: доказывать ей обратное я стану бумагой, которой, как мне объяснили, не существует.
Рожнов застегнул шинель на верхний крючок и добавил, уже уходя:
– Так что вы нынче не только подводы двигаете. Вы мне ещё и руки связали. Я не в упрёк. Я к тому, чтоб вы это знали и не думали, будто оно даром.
* * *
Обоз мы собрали один, в четыре подводы, и повели его в третьем часу от мельницы по Обводному.
Впереди шли двое – Костюченко и с ним рядовой из четырнадцатой роты, здоровенный и тихий. Оба без винтовок. Шли они шагах в двадцати впереди первой лошади и на ходу говорили – не кричали, а говорили, поворачиваясь то вправо, то влево, и повторяли одно и то же, покуда не надоедало самим.
– Мука в лавку Сорокина, Сампсониевский. Мука в лавку Сорокина, Сампсониевский.




























