Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"
Автор книги: Михаил Тереньтьев
Соавторы: Константин Градов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)
– Ваше высокоблагородие, я по конверту.
– Говори, что нашёл.
Он положил на стол июньский конверт со штемпелем полевой конторы и рядом – копию приказа по батальону, которую я привёз накануне.
– Номер входящий на конверте – через дробь. У нас так не ставят. А тут вот, – он повёл пальцем по шапке приказа, – тут стоит исходящий той же формы. Дробь та же, и вторая часть та же: отделение первое.
Я взял оба листа и поднёс к окну.
Форма совпадала. Это ещё ничего не значило: так нумеруют в сотне канцелярий, где отделений больше одного.
– Что там дальше.
– Дальше я взял у них в канцелярии книги входящих и исходящих за прошлый июнь. Мне их дали посмотреть: я просил по своей части, для сверки исходящих. – Тарабрин говорил ровно, но карандаш за ухом у него был вставлен криво, чего с ним не бывает. – За двадцать восьмое мая исходящих у них четыре. Три в округ, один – в действующую армию, без указания части, с пометой «через полевую».
– Куда именно?
– Не сказано куда. Сказано «через полевую», и всё.
Двадцать восьмое мая – число на штемпеле моего конверта.
Бумага, отправленная в тот день из этой канцелярии через полевую почту, могла быть какой угодно. Совпадение числа не доказывает ничего, и я это себе сказал вслух, чтобы услышать, как это звучит.
Прозвучало неубедительно.
– Кто у них ведёт исходящие?
– Делопроизводитель. – Тарабрин помолчал. – А пишет тот, из четырнадцатой.
Он положил на стол третий лист, и я не сразу понял, откуда он его взял.
Это был список нижних чинов четырнадцатой роты, писанный писарской рукой, с отметками против фамилий.
– Я его выпросил под тем предлогом, что сверяю наряд, – сказал Тарабрин. – Наряд я и вправду сверял.
Против одной фамилии в графе отметок стояло: «из разжалованных, к строевой годен, в наряд не ставить».
Фамилия была Вельяминов.
Я положил лист на стол и некоторое время его не трогал.
Тарабрин стоял и ждал, и не спрашивал, отчего я молчу, потому что он эту фамилию видел в старом деле и списывал её своей рукой.
В декабре четырнадцатого года суд признал капитана Вельяминова виновным в сознательном искажении боевого донесения, ложной ссылке на служебный документ, изъятии приложений и использовании должности во вред офицеру действующей армии.
Офицером действующей армии был я.
К лишению чина, орденов и прав по службе суд прибавил заключение в крепости. При утверждении крепость исчезла. Осталось разжалование и отправление в строевую часть.
Я был при этом и помню: без строя, в штабной комнате, при своих же офицерах и карауле у двери, за девять минут.
Два года и два месяца.
Я потянулся за карандашом и начал считать на полях: декабрь четырнадцатого, три года до прошения, стало быть – и остановился на второй цифре, потому что считал не то. Ни один срок в этом деле не имел ко мне отношения.
Я вычеркнул столбик и написал вместо него одну строку: за два года и два месяца я о нём ни разу не подумал.
Он сидит в двадцати минутах езды отсюда и пишет за целый батальон отношения в окружное интендантство. Пишет их так хорошо, что я прочёл его работу дважды прежде, чем узнал, чья она.
– Доказано что-нибудь? – спросил я вслух, и Тарабрин ответил так, как ответил бы я сам:
– Ничего не доказано. Форма номера общая. Число одно. Фамилия в списке роты.
Он был прав. Из трёх этих вещей не выходит ни одной улики: первая – совпадение формы, вторая – совпадение даты, третья – совпадение места. Всякий следователь скажет, что это и есть три совпадения, а не цепь.
И всё-таки цепь была: все три указывали в одну дверь.
– А он про нас знает?
Я был в той канцелярии тринадцатого, читал его бумагу на столе делопроизводителя и спрашивал, кто её писал. Спросил при двух писарях и при рассыльном.
– Знает со вчерашнего.
* * *
Пятнадцатого я заехал на Выборгскую: накануне мимо лазарета прошли двести человек, и с Потёмкинской их теснили конные.
Привезли троих. Двое с завода, третий из мелочной лавки, стоял и смотрел.
– Записали как?
– Ушибы и рассечение. Отчего – не пишу: мне не сказали, а спрашивать я не стану.
Вера Андреевна закрыла книгу и вытерла перо, хотя писать больше не собиралась.
– Я видела нынче газету. Там нет пяти строк. Той, где про больницы, тоже нет.
– И что же?
– И хорошо. Печатали шестую строку, а под ней стоите вы один. Пусть так и остаётся.
Она сказала это тем же голосом, каким считает койки.
* * *
Рожнов прислал за мной шестнадцатого утром, и прислал не записку, а человека, что означало, что записку писать он не захотел.
Я застал его в той же ротной канцелярии, у того же стола. Приказ по батальону лежал перед ним, и он его не читал: знал наизусть.
– Читали? – спросил он и подвинул мне правую газету, ту самую, с «Голосом из армии».
– Читал я нынче утром.
– Мне её принёс окружной чиновник. Не по почте – привёз и положил. – Рожнов кашлянул в сторону. – Спросил, не тот ли это перечень, по которому у меня в приказе против дежурств стоит по две фамилии.
Я сел, хотя мне не предложили.
– Что вы ответили?
– Ответил, что приказ по части подписываю я, а перечня никакого в нём не поминается, и это правда. – Он повернул приказ ко мне. – Перечня в нём нет. Есть второй ответственный при приёме и выдаче казённого имущества. Назначаю я, снимаю я.
– Он этим удовлетворился?
– Он этим не удовлетворился. Записал. И записал себе, не мне, – это хуже, чем если бы написал мне бумагу. На бумагу я отвечу.
Рожнов помолчал, глядя в стол.
– Я подписал сам и причины своей не меняю. Но упрекнуть вас мне есть в чём, и я упрекну. Вы, когда просили, знали, что бумага эта пойдёт по рукам. Я не знал. О кружке и списках вы промолчали, и я подписал, полагая, что это между нами и округом.
Упрёк был справедлив, и я не стал ни оправдываться, ни объяснять, что сам не ждал двух газет.
– Ваша фамилия в газете – ваше дело. Мой приказ в чужой книжке – моё. А выйдет так, что это одно дело, и не я его свяжу и не вы.
Он подвинул мне вторую бумагу, лежавшую под приказом.
– И вот ещё, чтобы вы понимали, чем это уже обернулось. Пятнадцатого дневальный четвёртой роты отказался идти за керосином.
– На каком основании?
– На том, что приказ ему передали устно, а по газете выходит, что устный приказ исполнять не обязан. Он не грубил. Он спросил, где бумага с адресом и часом.
Я молчал.
– Дневальный читать умеет, – сказал Рожнов. – И читает он не ваш лист, а то, что напечатано. Керосин у меня в роте есть, оттого дело кончилось разговором. Что будет, когда так спросят у оружейной, я вам расписывать не стану.
– Кто же?
– Тот, кому понадобится. – Рожнов сложил газету и вернул мне. – Костюченко я про газету не сказал.
– Он всё равно прочтёт.
– Прочтёт. – Рожнов выпрямился. – И вот тогда мне будет труднее всего, потому что он спросит, отчего вы, подписав, не сказали ему, что подпись эта уже печатается по городу. И я не буду знать, что ответить, потому что я и сам не знал.
* * *
Письмо пролежало в цензуре сутки.
Астахов рассказал после, как это было, и рассказ стоил того, чтобы его записать. Цензор прочёл семь строк, спросил, о чём спор, и, услышав, что спор о полноте цитаты, потерял к делу всякий интерес. Мнения он не пропустил бы: мнение по общественному порядку во время войны – предмет запрещённый. Поправка к цитате предметом не была вовсе.
– Он у меня спросил одно, – сказал Астахов. – Не про перечень. Про то, точно ли автор согласен, чтобы стояло его имя.
– И что вы ответили?
– Что автор сам его и поставил.
Письмо напечатали шестнадцатого, в шести строках петитом, на четвёртой полосе, среди объявлений о найме прислуги.
Астахов принёс мне номер сам и показал, где искать: найти это без указания было нельзя.
Я перечитал и остался доволен: там стояло всё, что мы написали, включая слова «имеет силу только целиком».
Доволен я был часа три.
В четвёртом часу Пыжов принёс мне листок, отпечатанный на гектографе, – тот же бледнеющий лиловый оттиск, что я держал в руках восьмого числа.
В нём было четыре строки, и все четыре взяты из моего письма в редакцию.
«В газетах от 14-го числа перечень приведён неполно. Полный текст имеется у составителя. Перечень имеет силу только целиком. Северцев».
Без чина. Без «подполковник».
– Кто это делает?
– А кто угодно, ваше высокоблагородие. У кого плита. У вашего думца плита, и у двоих его людей плита, и на Выборгской я нынче видел третью. Оттиск-то не считается: ни тиража, ни следа.
Обрезал меня не враг и не цензор. Обрезал тот, кто переписывал в спешке и кому чин был не нужен.
– И ещё. Не про вас. Про Путиловский.
– А что там?
– В лафетно-штамповочной третий день считают расценки. Мастеровые просят полсотни на сто, дирекция даёт двадцать.
– Это спор о деньгах.
– Прежде был о деньгах. – Пыжов надел шапку. – Нынче они мне сказали так: пятьдесят копеек на рубль – это три фунта хлеба в неделю, если хлеб будет. Двадцать – это фунт с четвертью. А хлеба нету ни на то, ни на другое.
Он поклонился и пошёл к лестнице.
– Вот вам и весь спор, – сказал он с середины, не оборачиваясь.
Тарабрин ждал в комнате всё это время и слышал через дверь.
– Ваше высокоблагородие. По четырнадцатой роте я могу узнать больше. У них писарь ходит в нашу канцелярию за бланками, я с ним говорил дважды.
– Не надо.
Он не понял и переспросил.
– Ничего не надо. Ни бланков, ни разговоров, ни через Пыжова. К четырнадцатой роте больше не подходим.
– Он же знает, что мы смотрим.
– Знает. И покуда он знает только это, он ничего не делает. Как узнает, что мы копаем, – начнёт.
Тарабрин помолчал и сказал одно слово:
– Понял.
Он этого не понял, и я это видел. Он третий месяц служит при человеке, который ничего не оставляет непроверенным, и впервые слышит от него «не проверяй».
Объяснять было нечего. Всё, что я мог сказать, свелось бы к тому, что у меня нет ни улики, ни права, ни вызова, на который я знал бы ответ, – а через три или четыре дня будет вызов, и на нём меня спросят про две вырезки, а не про четырнадцатую роту.
Он взял свои листы и пошёл переписывать набело то, что я велел не проверять.
Глава 7
«Путиловский гудок»
Я приехал к Нарвской заставе считать людей.
В моей ведомости пятое звено называлось «очередь», и было оно самым пустым. Сколько муки уходит с мельниц, я знал. Сколько ртов доходит до выдачи у каждой лавки – не знал никто, и числа, которые мне давали в управе, были писаны по домовым книгам, то есть считали жильцов. Жилец и едок в этом городе разошлись ещё в декабре.
Густоту едоков проще всего мерить там, где они сами собираются в кучу и идут через одни ворота. У Путиловского смена входит в шесть, и вход длится двенадцать минут. Мне нужно было число: сколько человек в минуту, помноженное на двенадцать, – и с этого числа я собирался начать пятую графу.
Часы у меня настоящие. Карандаш я очинил с вечера.
Гудок дали в шесть, как дают всякое утро. Он идёт двумя тонами, низким и повыше, и слышен от Нарвских ворот до Екатерингофки.
Было темно, как бывает в феврале в шесть часов, и считать я мог только под фонарями. Их у проходной три: два по сторонам ворот и один над крыльцом табельной, и вся смена проходит под ними, потому что мимо не пройдёшь.
Ход начался через минуту после гудка, как ему и положено.
Смена идёт в ворота плотно, сама себя сжимая в проходе, и звук у неё ровный: подошвы, дыхание, короткие оклики, лязг калитки, которую придерживают локтями. По этому звуку в здешних домах ставят часы, и хозяйки говорят «после первого гудка», как в других местах говорят «после ранней обедни».
Я считал по минутам, палочками, как приучился считать в январе на Пантелеймоновской, и складывал после.
Первая минута дала восемьдесят четыре человека. Вторая – восемьдесят одного. Третья – семьдесят девять.
Четвёртая дала тридцать восемь.
Пятая – шестнадцать.
Дальше пошло по десятку и по половине десятка, и последние три минуты дали вместе семь человек.
Ход не прекратился. Он истончился и так истончённым и дотянул свои двенадцать минут, и в этом было хуже, чем если бы он оборвался.
Люди подходили и останавливались. Не у ворот – шагах в двадцати, вдоль забора и на той стороне шоссе, там, где снег натоптан до земли. Стояли группами по восемь, по десять, лицом друг к другу, и в каждой группе говорил один, а слушали остальные.
Ворота были открыты.
Это я и запомнил лучше всего: двенадцать минут вышли, а ворота стояли открытые и после них, чего не бывает никогда. Табельщик вышел на крыльцо, сосчитал глазами и ушёл обратно.
В шесть двадцать гудок дали вторично.
Второго гудка в расписании нет, и то, что его дали, означало, что кто-то в конторе решил, будто дело в часах.
От второго гудка стало тише. Говорить не перестали, но стали ронять по слову, а в двух ближних ко мне группах замолчали вовсе и смотрели на ворота.
Потом от угла пошёл человек в шинели без погон и в очках, и пошёл он к воротам, и на ходу сказал в сторону крыльца одно слово, которого я не разобрал.
Табельщик вышел опять и стал закрывать одну створку.
Тут в первый раз крикнули.
Кричали не ему и не о нём. Кричали от дальней группы, и слово было простое: «Не запирай!» Табельщик остановился, поглядел на крыльцо, дождался чего-то оттуда и створку оставил.
За двенадцать минут в ворота вошло триста тридцать шесть человек. Во всякое другое утро под этими фонарями проходит около тысячи.
Я сосчитал и стоящих. Считать стоящих труднее, чем идущих: идущие кончаются сами, а стоящие переходят из кучки в кучку и попадают под руку дважды. Я обошёл забор двумя концами и взял меньшее из двух чисел – двести восемьдесят семь.
Стало быть, не вошло около семисот, а стоит из них двести восемьдесят семь. Остальные не пришли вовсе, и этих сосчитать нельзя никак: их нет ни в одном месте.
Записал первое: вошло триста тридцать шесть при тысяче, снаружи двести восемьдесят семь.
Потом пошёл вдоль забора и стал слушать.
В третьей от угла группе говорил рослый, в добротном полушубке, и говорил зло:
– У них полсотни на сто просили. Полсотни! А нам в декабре двенадцать дали и сказали – война.
– Так они и встали за полсотни.
– Они за брак встали. У них мастер вчера с двоих снял, вот и вся политика.
Мимо прошли двое, и один, не останавливаясь, бросил в их сторону:
– Пушечная стоит. За лафетных стоит, а ты сиди считай.
Рослый обернулся и сказал ему в спину слово, которого я записывать не стал.
Я записал второе: лафетно-штамповочная и пушечная считают друг друга причиной.
У конторы, с другой стороны двора, стояли женщины.
Их было десятка три, и стояли они не так, как стоят в хвосте, а так, как стоят у присутствия: не в ряд, а полукругом, лицом к дверям. Хвост знает, что дверь откроется. Эти не знали.
Я обошёл двор и спросил у крайней, чего ждут.
– Хлеба. – Она не обернулась. – В лавке третьи сутки.
Заводская лавка помещалась тут же, в первом этаже конторского корпуса, и на её двери мелом было написано то же, что я видел первого числа на Симеоновской, только другим почерком.
– А что в городе?
– В городе стоять некогда. Мы тут стоим, покуда наши стоят. – Она поглядела на меня и прибавила без всякой злости: – Как пойдут работать, так и мы пойдём в город.
Я записал третье и понял, что записываю не то.
Первые две записи ложились в мои графы: расценки – не моё дело, брак – не моё дело. Третья не ложилась никуда. У меня была графа «лавка», и в ней стояли лавки городские, по участкам, с номерами; заводской в ней не было, потому что заводская лавка не значилась ни в одной ведомости, которые мне присылали.
Я подчеркнул третью запись и поставил против неё вопросительный знак.
В тетради у меня было три числа, и все три верные: триста тридцать шесть, двести восемьдесят семь и около семисот. За пятой графой я приехал и не начал её.
* * *
Астахов подошёл ко мне в восьмом часу, с той стороны шоссе, и вид у него был человека, который с шести утра работает и знает, что напечатать этого не дадут.
– Пять, – сказал он вместо здравствуйте.
– Чего пять? – Я поздоровался за двоих.
– Причин. Я обошёл девятерых. Вышло пять, и всякий стоял на своей, как на своей фамилии.
– Три я слышал.
– Значит, две у меня лишние. – Он раскрыл манжету; блокнот у него кончился ещё в январе. – Которые ваши?
Я назвал: расценки в лафетно-штамповочной, пушечная за них, хлеб в лавке.
– Тогда мои такие. Четвёртая: правление нарочно доводит завод до закрытия, и в прошлом году так уже делали. Это мне сказал старик из котельной, и сказал так, будто про погоду.
– А пятая? – Я достал тетрадь.
– Пятая – пришли люди с Выборгской и подняли.
– Кто её вам дал?
– Двое. Ни один сам не видел. – Астахов закрыл манжету. – И это самая ходкая. Её берут с обеих сторон: одним она говорит, что рабочие сами не хотели, другим – что рабочих подняли злоумышленники. Всякий получает то, что ему нужно, и никому не надо ничего проверять.
Я взял у него карандаш и стал считать не причины, а часы.
Про расценки в лафетно-штамповочной я слышал от Пыжова шестнадцатого, а спор у них пошёл четырнадцатого. Хлеба в заводской лавке нет третьи сутки – это с шестнадцатого. Мастер снял с двоих вчера – это семнадцатого. Правление про закрытие говорят с прошлого февраля. Люди с Выборгской, если они и были, пришли нынче между шестью и восемью.
Пять причин уложились в четыре дня, кроме одной, которой год. И самой младшей из них было два часа.
– Ваш пятый пункт моложе всех, – сказал я и вернул карандаш. – Ему два часа, а он уже обошёл девятерых.
Астахов посмотрел на числа и потёр щёку варежкой.
– Последнее всегда объясняет лучше всех, – сказал он. – Было тихо, пришёл человек, стало громко. Красиво и быстро ходит.
– А первые четыре?
– Первые четыре надо считать. Считать некому, а красиво уже напечатано.
Он спросил, что я тут делаю, и я ответил правду: приехал считать проходную.
Астахов записал что-то в манжету.
– Вот это я бы напечатал, – сказал он. – Офицер из комиссии приехал в первый час стачки с секундомером.
– Не печатайте.
– Не дадут и не напечатаю. Я для себя.
* * *
К полудню я пошёл на заводской двор, к третьей мастерской, где у меня было дело по накладной, и увидел то, чего не ждал.
У стены стояли отдельной кучкой человек сорок. Прочие по двору держались вольно, кто сидел на брёвнах, кто ходил. Эти стояли, сдвинув ноги, и один, в фуражке без кокарды, ходил перед ними и говорил вполголоса.
Я узнал их прежде, чем сосчитал.
Сапоги казённые, шинели казённые, поверх шинелей у половины надето заводское, потому что в шинели у станка неудобно; и стоят они так, как стоят люди, которых полгода учили стоять. У меня в комиссии сидит такой же. Тарабрин носит вольную тужурку поверх казённых штанов и числится в своей части за пятьсот вёрст отсюда, и если он завтра откажется писать, дело его пойдёт не в контору.
Вольный мастеровой, не вышедший на работу, спорит о расценках. Его могут рассчитать, оштрафовать, не принять обратно.
Прикомандированный, не вышедший на работу, не спорит ни о чём. Он не исполнил приказа.
Я подошёл ближе, чем следовало, и дал себя рассмотреть.
Вольный увидел шинель и замолчал. Сорок человек повернулись.
Один в заднем ряду переступил и стал прямо, руки по швам, – и сейчас же спохватился и отставил ногу, и стоял потом хуже всех, потому что старался стоять небрежно.
Я не сказал им ничего.
Сказать было нечего. Шестая строка моего перечня, вышедшая в двух газетах порознь, годилась тут обеим сторонам и ни одной по делу. По правой версии я велел им ждать письменного приказа с адресом и часом. По левой – не исполнять, покуда его нет. И то и другое кончалось одинаково: сорок человек стоят у стены и ждут, чтобы за них решил кто-нибудь другой.
Вольный догнал меня у угла мастерской.
– Ваше высокоблагородие. Дозвольте спросить, покуда они не слышат.
Он был лет тридцати пяти, с обмороженным когда-то ухом.
– Спрашивайте. – Я отошёл на два шага за угол, где нас не видно было от стены.
– Ежели им завтра прикажут стать к станку – приказ будет по военному ведомству или по заводскому?
– По какому отдадут.
– В том и дело. По заводскому им расчёт. По военному – суд. – Он потёр ухо. – А отдавать будет один человек, из правления, и он у нас генерал.
– Вы им это говорили?
– Третий день говорю.
– И что они?
– Слушают. Я вольный, мне ничего не будет, меня слушать не страшно. – Он оглянулся на своих. – Тот, что сейчас вытянулся, – он тут прошлый февраль стоял. Его тогда взяли из таких же сорока и вернули через полгода.
– Что с ним было?
– Он не говорит. – Вольный подтянул рукавицу. – Спит на боку. Полгода уже спит на боку.
Он не стал ждать ответа и ушёл.
Об том, что было тут в прошлом феврале, на заводе помнит всякий, и помнят по-разному. Вольный помнит, что рассчитали и приняли обратно. Прикомандированный помнит порку.
Я пошёл к конторе. За спиной не заговорили, покуда я не свернул за угол.
* * *
К Мансурову я поехал в тот же день, к вечеру, и спросил прямо: были ли его люди у ворот утром.
Отпираться он не стал.
– Двое. Прачка с Новосивковской, у неё муж в пушечной, и сторож из дома напротив завода. Оба там живут. Оба вышли посмотреть.
– Раньше шести?
– После восьми. Я их об этом спросил первым делом.
Он вынул две карточки и подвинул мне через стол. На обеих в углу стояла карандашная пометка: восемнадцатое, после восьми.
– Записал нынче в пять часов. Не для вас – для себя, когда придут спрашивать.
– Придут непременно.
– Придут и спросят одно: кто послал. – Мансуров задвинул ящик, и ящик пошёл туго, и он дожал его ладонью. – А никто не посылал. Это и есть самое неудобное, что я могу им ответить.
Он проводил меня до передней и там, подавая шинель, сказал ещё:
– Николай Петрович. Вам ко мне теперь ходить не надо. Не для меня – для вас. Я человек думский, а вы после газеты человек заметный.
Значит, у пятой версии было двое живых свидетелей самой себя, и оба пришли на два часа позже начала.
Опровергнуть её это не могло: из того, что двое пришли после восьми, не следует, что до шести не приходил третий. Но простоты, которой она была сильна, у неё больше не было.
Записка из лазарета пришла в тот же вечер, поздно, в одну строку сверх обычного счёта.
За семнадцатое пятьдесят два не за лечением. И приписка: «Со вчерашнего идут с Нарвской заставы, чего прежде не бывало. Расстояние восемь вёрст. В. Лаврова».
Восемь вёрст пешком, чтобы посидеть у печи, – возможно, не только про тепло. Одной строки для доказательства мало. Но если у Нарвской заставы к вечеру семнадцатого уже знали, что завтра не выйдут, часть семей должна была тронуться туда, где, по слухам, дают кипяток и не гонят.
Стачка началась восемнадцатого в шесть утра. Ноги пошли семнадцатого вечером.
* * *
Вагон был мой не по принадлежности, а по счёту.
Первого февраля я разграфил себе пять звеньев, и первым стоял узел. Две недели с лишком эта графа заполнялась числами, которые приходили по запросу Сабурова и ничего мне не объясняли: столько-то принято, столько-то отправлено. Я просил не сводок. Я просил один вагон, за которым можно пройти от накладной до печи.
Вагон с рожью, назначенный на мельницу по Обводному, вышел с узла девятого числа. По накладной он должен был прийти на другой день.
Пятнадцатого он ещё не пришёл.
Из восьми фамилий с листа Карцева, которым я писал в начале месяца, ответили четверо. Один из четверых – Лаптев, помощник начальника станции в Луге – приписал в конце письма шесть слов не по делу: «а что стоит у нас, спрашивайте».
Я спросил, и ответ пришёл на квартиру чужой рукой и без обратного адреса: вагон под тем номером стоит на второй запасной ветке в столичном узле, за две версты до мельницы, стоит шестые сутки, и причина стоянки – отсутствие исправного паровоза для маневровой подачи, о чём составлен акт.
Сам Лаптев вагона подать не мог: до его станции сто с лишним вёрст, и та ветка не его. Он мог другое – спросить у своих и приехать сказать вслух то, чего не пишут. Шестнадцатого его вызвали в управление дороги на два дня, и он остановился у свояка за Обводным, и туда я и пошёл вечером, затем что писать на станцию я больше не пишу.
Ему было лет сорок, и пальцы у него были жёлтые от табака. Он снял с гвоздя шапку и вывел меня на улицу. В комнате у него топилось.
– Ваше высокоблагородие. В акте не всё написано.
– Говорите.
– Паровоз исправный при ветке есть. Он второй день ходит под литерным. Литерные там нынче через день, и машину держат под них.
– Отчего под них, а не под рожь?
– За литерный спрашивают. – Лаптев сплюнул в снег. – А акт правильный. В тот час, когда его писали, исправной машины при ветке не было. В тот час.
Я стоял и думал, что вся моя пятизвенная ведомость держится на этих трёх словах.
– Что нужно, чтоб он пошёл?
– Ничего не нужно. Нужен человек, который скажет: подать. Ни я, ни тамошний помощник этого не скажем – не по чину. Начальник станции скажет, если ему будет откуда.
– Откуда же ему быть?
– Из округа, – сказал Лаптев и посмотрел на меня, проверяя, понял ли я, что это то же самое место, откуда ходит литерный.
Семнадцатого вечером я написал не запрос и не отношение, а короткую записку Лощинину: номер вагона, ветка, число суток, и просьба, чтобы кто-нибудь, у кого есть право, сказал слово «подать».
Я держал её на столе три четверти часа.
Долг Лощинину я взял пятого февраля и брал его вперёд, вслух, зная цену: объяснять числа людям, которых он назовёт, не спрашивая кому и зачем. Люди эти покамест не названы. Записка стоила мне не одолжения, а того, что в тот день, когда их назовут, у меня будет одним доводом меньше.
Восемьсот пудов ржи. Я сосчитал, во что они станут, если их не подать, и запечатал.
Записка ушла в семь.
* * *
Вагон подали девятнадцатого, к полудню. Что это было воскресенье, никого не занимало: мельницы стоят только на Пасху, а завод третий месяц работает по военному наряду и в праздник.
Я поехал смотреть, затем что за две недели с лишком это была первая вещь из моей ведомости, которая сдвинулась с места после того, как я на неё посмотрел.
Маневровая машина, старая, с латаной будкой, взяла его со второй ветки и толкнула на подъездной путь мельницы. Сцепщик подложил башмак под колесо и ушёл греться. Двери откатили, и из вагона потянуло тем тёплым пыльным духом, какой идёт от зерна в мороз, и мельничный весовщик, не глядя на меня, полез внутрь со щупом.
Всё заняло девятнадцать минут.
Я стоял на путях, и мне было хорошо, и я дал себе постоять так, покуда не замёрзли пальцы.
Восемьсот пудов ржи простояли десять суток и переехали две версты за девятнадцать минут.
Потом я сосчитал начисто.
Мельница смелет это за сутки, и муки выйдет пудов семьсот с лишком. Пекарни получат её двадцатого к вечеру, хлеб из неё поспеет двадцать первого утром. Двадцать первого утром на Путиловском будет четвёртый день стачки.
Печёного из этого вагона выйдет тысяча с лишним пудов. Одной копыловской печи – на полтора месяца. Всему заводу, по фунту на человека, – на полтора дня.
Я не поехал сообщать об этом на завод. Приходило мне это в голову не однажды, и всякий раз я себя останавливал не из благородства – из счёта: если привезти хлеб в стачку и сказать, что привёз его я, то назавтра всякий, кому будет нужно тихо, привезёт хлеб и скажет то же самое, а через неделю хлеб станут возить только туда, где шумят.
* * *
До подачи вагона, утром девятнадцатого, Сабуров сказал мне, что вызов назначен.
– Двадцать второго, в час пополудни, в военно-цензурное отделение штаба округа. Называется «объяснение по поводу появившихся в печати сведений». Ни суда, ни дознания в бумаге нет.
– Кто будет спрашивать?
– Не знаю. Знаю, что вызывают помимо комиссии. – Он подержал бумагу в руках и положил её на угол стола, к себе поближе. – Меня в этом деле не считают вашим начальником, Николай Петрович. Это удобно: со мною им пришлось бы разговаривать, а с вами можно просто спросить.
Двадцать второе. Три дня.
Костюченко приехал в тот же день, вечером, и приехал в свободное от наряда время, потратив на это своё воскресенье, не будучи мне ни подчинённым, ни знакомым.
Газету он держал сложенной в четыре и положил её на стол текстом ко мне.
– Это ваше, что ли?
– Моё. Обрезанное.
– Я разобрал, что обрезанное. Я не про то приехал. Я приехал спросить, отчего вы мне не сказали.
– Что напечатают – не знал сам.
– Что бумага пойдёт по рукам – знали.
То же самое сказал мне Рожнов, и теми же словами, и я во второй раз за три дня не нашёл, чем возразить.
– Знал, – сказал я.
Костюченко сел на край стула и шинели не снял. На десять минут, не дольше.
– Я перед ротой ручался, – сказал он. – За приказ ручался. Я им сказал: приказ по батальону, читан перед строем, две фамилии, одна моя. Они мне поверили по моей фамилии. А пятнадцатого в четвёртой роте дневальный отказался идти за керосином и сослался на газету, и с ним не смогли говорить, потому что по газете он прав.
– По тексту он не прав.
– Текста у него нет. У него газета. – Костюченко поправил на колене шапку. – Надо мне одну вещь, и я её назову. Дайте мне полный текст на бумаге, за вашей подписью, чтоб я вывесил его рядом с приказом. Не в газете. У нас на дверях.
Я посмотрел на угол стола, где утром лежала бумага Сабурова.
Через три дня меня позовут объясняться по поводу появившихся в печати сведений. К тому дню у спрашивающих будет вырезка из правой газеты, вырезка из левой и, может быть, машинописный список неизвестного происхождения. Полного текста за моей подписью, с числом, у них не будет.
Он будет, если я его сейчас напишу. И будет он не в столе, а на дверях казармы, на виду у роты, то есть распространён, и распространён не безымянно, а мною, после того как я уже вызван.
Я сосчитал, что это прибавит к двадцать второму, и вышло, что прибавит много.
Потом сосчитал, что будет, если не написать, и вышло, что в четвёртой роте останется дневальный, который прав по газете, а за него ручался человек своей фамилией.
Тарабрина я звать не стал. Он прикомандированный, и его подпись под перепиской легла бы туда же, куда моя, только без моих прав. Я сел и переписал перечень сам, набело, в двух экземплярах, и подписал оба, и на это ушло полтора часа, и рука к концу шла хуже, чем в начале.
– И третье, – сказал Костюченко уже в дверях. – Вы в другой раз, когда будете что подписывать, подумайте, кто под этим стоит вторым. Я не в укор. Я к тому, что вторым стою я, а рота у меня одна.
* * *
Двадцатого утром я пошёл в продовольственный отдел городской управы за одной строкой.
Строка была про заводскую лавку: кто её снабжает и по какому наряду. В четыре минуты мне ответили только на половину. По книгам управы заводская лавка не шла ни по городской росписи, ни через полицейский участок. Номера особого наряда и названия ведомства в этих книгах не было.




























