Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"
Автор книги: Михаил Тереньтьев
Соавторы: Константин Градов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)
Глава 14
«Волынцы»
Меня подняли в шестом часу, и подняли грубо.
Вестовой стучал в дверь не костяшками, а всей ладонью, и, когда я открыл, шагнул в комнату, чего никогда не делал, и стал говорить прежде, чем я застегнул ворот.
– Ваше высокоблагородие. Волынцы.
– Что – волынцы?
– Не выходят. Убили начальника команды и не выходят.
Я стал одеваться. Он стоял в дверях и досказывал.
Что убили ночью. Что убили офицеров, во множественном числе. Что весь полк вышел с музыкой и пошёл на Невский.
Из этого потом не подтвердилось почти ничего. Полк никуда не пошёл до восьмого часа, музыки не было вовсе, офицеров убили не многих, а одного. И даже это оказалось сказано вперёд: в четверть шестого начальник учебной команды был ещё жив, и убили его позже, при выходе. Но в шестом часу утра двадцать седьмого февраля это было единственное, что я знал, и на этом знании я собрался и вышел.
Ночью крепко подморозило.
За окном было темно и очень сухо, и та особенная тишина, какая бывает, когда за ночь мороз возьмёт вдвое против вчерашнего. Три дня стояла мягкая погода, ростепельная, из тех, что выгоняют народ на улицу; за эту ночь она кончилась. Стекло к утру заросло по краям, и заросло не узором, а плотным непрозрачным слоем, как зарастает при восемнадцати.
Я думал об этом, натягивая сапоги, и думал не о людях, а о том, что часовым на постах в такой мороз смена через час, а не через два, и что разводящих у меня наряжено по одному.
Ни к какому моему караулу это нынче отношения уже не имело.
– Кто передал известие?
– Из батальона по телефону. – Вестовой глядел мимо меня. – Их благородие велели вам сказать и сказать, чтобы вы не ездили.
– Кто это велел?
– Штабс-капитан ихний.
Я взял шинель и вышел. На лестнице спросил время: четверть шестого.
* * *
До угла Кирочной я дошёл в темноте и без всяких приключений, и на Кирочной ещё стоял пикет.
Пикет стоял правильно: восемь человек и ефрейтор, у сберегательной кассы. Стояли врастяжку, а не кучей. Один смотрел за спину другому.
В седьмом часу к ним подошла смена.
Я стоял шагах в сорока, у чужих ворот, от начала и до конца. Смена подошла строем. Разводящий скомандовал. Люди подтянулись. Старший пикета вышел навстречу. Всё по уставу, до последнего шага, и у меня на секунду отлегло.
Здесь я скажу вперёд, чтобы к нему не возвращаться: пикет достоял до полудня.
Я это знаю точно, потому что проходил мимо него ещё дважды, и оба раза он стоял, и оба раза врастяжку, и оба раза один смотрел за спину другому. Мимо него шли к Литейному, и он не мешал идущим, и идущие не трогали его.
Растворился он в первом часу, при мне, и растворился без единого выстрела.
Подошли от Парадной. Человек полтораста. Не бегом и не с криком – плотной валкой массой. У передних винтовки, у задних ничего.
Они и не нападали.
Они вошли в промежуток между постами, втянули в себя и тех и других и заслонили.
Через минуту масса разошлась и пошла дальше.
Пикета на углу больше не было.
Двое штатских вели под руки молодого ефрейтора и махали шапками. Над головами, качаясь, плыли винтовки. Их несли на вытянутых руках, чтобы видели все.
Ефрейтор не упирался. Он шёл и смотрел себе под ноги.
Порядок в этом городе не рухнул утром. Он снашивался весь день, по одному посту, и мой был не первым и не последним.
С этого места все слова стали негодными.
«Бунт» не годился: никто не кричал. «Разоружение» не годилось: винтовки отдали сами. «Толпа» не годилась: шли ровно и не толкались.
Но до этого оставалось шесть часов. В седьмом часу, увидев правильную смену, я пошёл в казарму Рожнова.
* * *
Во дворе горел один фонарь, и под ним стояли человек тридцать, и ни одного офицера с ними не было.
Офицеров не было вообще.
Я обошёл двор, заглянул в канцелярию, в дежурную, в комнату при цейхгаузе, и нашёл одного прапорщика, спавшего одетым на лавке, и разбудил его, и он сел и сказал, что ротный уехал в третьем часу и не вернулся, и что штабс-капитана он не видел с вечера.
– А кто распоряжается?
– Фельдфебели, – сказал прапорщик и стал искать фуражку.
В третьей роте распоряжался фельдфебель, и распоряжался толково: развёл дневальных, послал за дровами, велел не выходить со двора без спроса. Он делал это без единой бумаги и без единого офицера над головой, и делал ровно то, что делал бы при них.
Я спросил его, кому он думает докладывать.
– Как заведено, ваше высокоблагородие. Ротному.
– А ротного, стало быть, нет.
– Значит, батальонному.
Батальонного он не назвал по фамилии. Фамилии он не знал – знал должность. Должность в это утро ещё стояла, хотя стоять ей было уже не на чем.
Рожнов был у себя и сидел за столом, и на столе перед ним лежали два листа со списком тех, кого он знает по фамилии.
Он не спал. По лицу это было видно так, как видно у немолодых: не по глазам – по коже на скулах.
– Пришли, – сказал он.
– Пришёл.
– Зачем пришли?
Я не нашёлся, что ответить: правдивого ответа у меня не было. Я пришёл потому, что тут единственное место в городе, где я знал всех по имени.
– Николай Петрович, у меня на этом дворе по спискам семьсот человек, а за этой стеной нынче утром сочли четыреста сорок. И один прапорщик на ногах. – Рожнов положил ладонь на списки, не глядя на них. – Приказа никакого нет. Я звонил в округ дважды. В первый раз мне сказали ждать. Во второй не подошли.
– А учебная команда?
– Учебной команды у меня нет с двадцать четвёртого. Вы забыли?
Я не забыл.
* * *
Пришли в восьмом часу, и пришли не за винтовками.
Это слышно по звуку, и всякому служившему слышно сразу: весь ход их шёл в один конец двора, к цейхгаузу.
Там лежало всё разом.
В части Рожнова на девять тысяч семьсот с малым человек в цейхгаузе стояло тысяча триста две винтовки – я сам их считал двадцать четвёртого и помнил число до единицы. Сверх того у иных ружьё было закреплено и стояло в пирамиде в ротном помещении, и у гнезда наклеен билет с номером и фамилией. Таких набиралось десятка по три на роту. Остальные учились по очереди, по десять винтовок на роту на час с четвертью, а из цейхгауза их выдавали и туда же вечером сдавали.
И патроны лежали там же, за тем же замком.
Так заведено, и заведено давно. Караульные патроны хранятся в цейхгаузе. Выдаются перед заступлением. По смене сдаются обратно.
Солдат живёт с ружьём и без патрона. Между ним и патроном – дверь, замок, печать и человек с описью.
Когда я добежал до цейхгауза, у дверей уже было человек сорок.
Каптенармус стоял спиной к двери и держал руки по швам. Человек, который держит руки по швам перед сорока, не защищается: он ждёт, когда с ним что-нибудь сделают.
– Отопри, – говорили ему. – Отопри, Гаврилыч, не дури.
– Не могу отпереть.
– Пошто не можешь? Все пошли.
– Не могу без разрешения, – сказал каптенармус.
Боялся он не их.
Он говорил «не могу без разрешения» тем самым голосом, что на поверке, и глядел не на передних, а куда-то поверх, и перед глазами у него в эту минуту стояла не толпа, а взыскание. Был каптенармус, выдавший из цейхгауза без разрешения тридцать пять казённых башлыков. Их вернули в тот же час. Его всё равно наказали, и наказание записано, и всякий каптенармус в армии его знает наизусть.
Мир кончался, а он помнил про башлыки.
* * *
Рожнов подошёл, когда сбили первый замок.
Замок сбили ломом, не сразу, а печать сорвали раньше замка: чьи-то пальцы содрали сургуч и бросили под ноги, и это заняло секунду. Потом дверь открыли, и внутрь пошли, и стало слышно, как ящики пошли по полу.
– Стой! – крикнул Рожнов.
Его услышали. Услышали и остановились, и человек десять обернулись к нему.
– Яков Арсеньич, ты не мешай.
– Я не мешаю. – Он стоял, не поднимая рук. – Я говорю: стой.
– Мы своё берём, не чужое.
– Своё и берите. – Рожнов сказал это так же, как говорил цену вчера. – Патрон казённый, и он не ваш и не мой. А у кого ружьё за ним записано – то ружьё его. У каждого своё, и у каждого номер.
Стало тише не потому, что послушались, а потому, что не поняли.
И тогда сказал Костюченко.
Он стоял тут с самого начала, у второй двери, и до той минуты не показывался.
– Билет на пирамиде поглядите! – Он сказал это через весь двор. – У каждого гнезда билет наклеен. Номер и фамилия. Чья фамилия – того и ружьё.
– Ну и что билет?
– Ну и берите. По билету. А чужое не хватай – чужое искать будут.
– А у кого билета нет вовсе?
Это спросили сразу двое, и спросили не зло, а по делу, и Костюченко ответил не сразу.
– У кого нет – тому из цейхгауза. И записать, кому выдали.
– Кто искать будет? – сказали из середины. – Ты, что ли, искать будешь?
Это был рослый, из третьей роты, и он вышел вперёд, и с ним вышли ещё двое.
– Вы поглядите на него, – и обращался он не к Костюченко, а ко всем. – Билет ему. У меня билета нет и не было. Нынче всё вверх дном, а он про билет.
Он показал подбородком в мою сторону, и я стоял и молчал, потому что всякое моё слово тут стоило бы дороже, чем его.
Костюченко ему не ответил.
Он повернулся к своим и сказал то же самое ещё раз, и сказал тише: берите своё, по билету. И вторая рота пошла к пирамидам, а рослый постоял и поглядел, кто с ним. С ним было двое.
Он плюнул под ноги и пошёл в цейхгауз за патронами.
Никто его не остановил и никто ему не возразил.
Не сразу и не на всех: человек пятнадцать ушли в цейхгауз и вынесли патроны, сколько взяли. Но остальные повернули к ротным помещениям, и в помещениях пошёл счёт – не с бумагой, а вслух, друг другу, потому что билеты висели и все умели читать своё имя.
Я стоял в дверях второй роты и слушал, как это звучит.
– Твоё восьмое, Гриша.
– Моё двенадцатое, я нынче с наряда.
– Кузьмин где? Кузьмина нет, второй день в лазарете.
– Кузьмина не трогай. Пусть стоит.
Ружьё Кузьмина осталось в гнезде, и рядом с ним осталось ещё четыре, и никто их не тронул до самого вечера.
Двое поссорились из-за одиннадцатого номера.
Один говорил, что одиннадцатое его с ноября, другой – что ему одиннадцатое дали в январе, когда первого перевели во вторую полуроту, и оба были уверены, и оба сердились. Спорили они не о том, кому достанется винтовка: винтовок в пирамиде на ту минуту стояло больше, чем спорящих. Спорили о билете.
Кончилось тем, что подошёл каптенармус – тот самый, от дверей цейхгауза, – и посмотрел, и сказал, что билет переклеивали в январе и переклеивал он сам, и вышло по-второму.
Ему поверили сразу и без обиды.
Замок у него сбили ломом час назад. Спор о номере пришли решать к нему.
В пирамидах второй роты стояло тридцать одно закреплённое ружьё. В тот час взяли двадцать шесть. Пять остались стоять.
Ещё сорок с чем-то вынесли из цейхгауза, и вот их-то никто не записал, потому что писать было некому: каптенармус в это время стоял в ротном помещении и решал спор о номере.
Тридцать одно и двадцать шесть – единственные числа за весь день, за которые я ручаюсь. Считал сам, по билетам.
* * *
Про офицеров сказали в девятом часу.
Их было трое, и они сидели в кладовой при швальне, и сидели не потому, что их заперли, а потому, что ушли туда сами: прапорщик, тот самый, что спал на лавке, и двое из соседнего батальона, зашедшие переждать.
К кладовой пошли человек двадцать. Шли молча. Молчание шло нехорошее.
Рожнов двинулся наперерез, я за ним. Мы бы не успели: до кладовой нам было дальше.
Успел фельдфебель третьей роты – тот самый, что утром разводил дневальных.
Он не встал в дверях и рук не раскинул. Подошёл сбоку, ко второму, и сказал что-то очень коротко. Тот остановился. Следом остановились остальные. Разговор пошёл вполголоса, кусками.
– … а после кто отвечать будет?
– Никто не будет. Царя нет.
– Царя нет, а суд есть.
– Нету теперь и суда.
– Ты видел, что нету? Ты сам видел?
Тут никто не ответил. Постояли, и один сказал: «Да ну их», – и пошёл к воротам, и за ним двинулись, и через минуту у кладовой осталось четверо, а потом двое, а потом никого.
Рожнов подошёл и постучал в дверь и сказал, чтоб не выходили до полудня.
Изнутри спросили, кто говорит.
– Полковник Рожнов говорит.
Помолчали и ответили: слушаемся.
Никто никого не заслонил грудью. Им было страшнее сделаться участниками.
* * *
К десяти в соседнем дворе кончилось иначе.
Это через квартал, там стоит запасный батальон другого полка, и там сбили замки не с одного цейхгауза, а со всех, и вынесли всё, и вынесли грузом: подъехали двое саней, и грузили ящики в сани, и сани ушли на Литейный, и никто не считал.
Грузили быстро и с выучкой: подавали ящик двое, третий принимал в санях и укладывал вдоль, четвёртый увязывал. Работа шла ладно. Ни один из этих людей не сделал ничего дурного, и никто не спешил, и никто ни у кого ничего не отнимал.
Просто нигде во всём этом не было листа, на котором бы стояло, сколько ящиков ушло и куда.
Через неделю кто-нибудь спросит: а сколько взяли? И ответить будет некому – не потому, что скроют, а потому, что не считали. Через месяц назовут число. Через год это число напечатают.
Я подошёл и спросил у того, кто увязывал, сколько ящиков.
Он поглядел на мои погоны, потом на верёвку в руках и сказал, что не считал.
– А кто считал?
– Никто её не считал, ваше высокоблагородие.
Он сказал это без вызова и без вины и снова взялся за верёвку. Билета с его фамилией у меня не было.
А потом я разглядел, как лежит груз.
Два ящика внизу были уже и ниже остальных. Верхний ряд опирался на них только краями; у левого крышка уже прогнулась, и из щели вышел гвоздь.
– Эти два ящика не берите.
– Это чего не брать?
– Эти два не берите, – сказал я и подошёл вплотную, – кричать было нельзя. – Не в том дело, что внутри. Вы на две крышки поставили весь верхний ряд. Одна уже пошла. На первой выбоине ящики сядут набок и сорвут увязку.
Он посмотрел на меня, потом на ящики, потом на человека в санях.
– Врёт. – Тот, что в санях, не поднялся. – Пугает.
– Я не пугаю. – Я показал на вышедший гвоздь. – Упритесь сапогом в верхний ряд и увидите.
Спрашивать они не пошли. Тот, что сидел в санях, упёрся сапогом; нижняя крышка сухо подалась. Увязывавший посмотрел на неё и уронил в сани одно слово: «Скинь».
Два ящика сняли и поставили у стены под навесом.
Больше я ничего в этом дворе не сделал и не мог сделать. Сани ушли, и в них было двадцать с чем-то ящиков, которых никто не считал, и я тоже их не сосчитал, – считал в это время другое.
Два ящика простояли под навесом до вечера. Что с ними стало потом, я не знаю.
К одиннадцати пошли известия, и все они были про Литейный.
Что взяли Орудийный. Что взяли арсенал. Что оттуда несут винтовки без числа, и что число уже называют – говорили сорок тысяч, и говорили это в тот же час, когда ещё несли, то есть считать было некому и незачем, а число уже ходило.
И что начальника арсенала убили.
Мне это сказал Пыжов – комиссионер, кормившийся при управе и знавший в городе всё раньше газет. Он встретил меня во дворе и не снял шапки, чего за ним прежде не водилось.
– Генерала ихнего положили. Который складом заведовал.
– Матусова, что ли?
– Не знаю фамилии. Который заведовал.
Я стоял и думал не о генерале, которого не знал.
Я думал о том, что в этом городе прежде всего спросили бы с двоих, сколько где лежит оружия: с него и с начальника окружного артиллерийского склада. Первого убили в ту самую минуту, когда оружие начали брать. Не за жестокость и не за приказ: он стоял между людьми и складом.
* * *
Про суд я узнал около полудня и узнал случайно.
Мимо ворот прошли двое, и один сказал другому, не понижая голоса: «Литейный горит, суд занялся».
Я вышел за ворота и посмотрел вдоль улицы.
Отсюда Литейного не видно, но дым был виден над крышами – густой, чёрный внизу и бурый выше; он закрыл полосу светлого неба. По одному дыму нельзя было понять, что горит. Но сказали: суд.
Значит, горела бумага, и много.
Здание Судебных установлений – это окружной суд, и прокурорский надзор, и камеры судебных следователей, и архивы. Вчера, уже к полуночи, я надписал конверт и отдал вестовому, и велел снести нынче же, а не утром. Он отнёс в первом часу ночи и отметил в книге час.
Бумага моя дошла.
Она лежала там всю ночь – заявление подполковника такого-то судебному следователю такого-то участка о двух телах, находящихся во дворе лазарета на Выборгской стороне и подлежащих осмотру. Немолодой в пальто с барашковым воротником. Мальчишка лет семнадцати с чернильным пятном на левой руке между большим и указательным.
Я вчера очень собой гордился.
Я думал, что вынул двоих из ничего и вписал их в единственное место, где их обязаны увидеть, и что это моя маленькая настоящая работа, не в графу и не наверх. Тринадцать часов это держалось.
Двое во дворе так и остались двумя.
И в ту же минуту я вспомнил про другой лист.
Восемьдесят два имени, четыре адреса, часы смен и две подписи с гражданской стороны, и утверждено сверху. Он лежит в шести местах: у меня, у коменданта и на каждом из четырёх мест, в дежурной комнате, за подписью хозяина заведения. Позавчера я этим гордился.
Нынче полиции нет, суд горит, а восемьдесят два человека четвёртой роты чужого полка стоят поимённо на бумаге, которая говорит, что они выходили с оружием по казённому приказу. Кому и когда этот лист понадобится, я не знал.
Знал только, что уничтожить его нельзя: он в шести местах, и пять из них не мои.
В первом часу я дошёл до камеры следователя – не той, что в горевшем здании, а участковой, на Захарьевской, где следователь сидел отдельно, при своей канцелярии.
Дверь стояла незапертой.
Внутри сидел человек лет пятидесяти, в вицмундире, при бумагах, и бумаги лежали разобранные, и чернильница была открыта. Он выслушал меня до конца, не перебив, и не удивился ни одному слову.
– Заявление ваше, вероятно, сгорело, – сказал он. – Напишите второе, я приму.
Я стал писать тут же, стоя.
– Только вы понимать должны, – прибавил он, пока я писал. – Я приму, и это всё, что я могу. Осмотр производит судебный врач, и вызвать его надлежит мне. Место до осмотра охраняет полиция. Сообщение о происшествии подаёт мне тоже полиция.
– Полиции в городе нет.
– Полиции нет, – согласился он ровно. – Вчера ещё была. Стало быть, дело я заведу и оно будет лежать.
Он взял мой лист, прочёл, поставил номер и вписал в книгу входящих, и всё это сделал точно и не спеша, тем самым порядком, которого в этот час уже нигде в городе не было.
Потом он положил перо.
– Двадцать три года служу, – сказал он. – Первый раз завожу дело, зная наперёд, что по нему никого не вызову.
Кто вывезет тех двоих со двора и куда, я не знал тогда и не знаю до сего дня.
* * *
Во втором часу пришли за нашими.
Их привели во двор человек шестьдесят. Впереди шёл унтер-офицер чужого полка, немолодой, с подвязанной щекой. Он не кричал и не звал.
– Батальон, есть у вас кто?
Из-под навеса вышли и стали, и стали сами, без команды, и это было третье за день, чему в моей службе не находилось примера.
– Выборных давайте, – сказал унтер. – По одному от роты. Нынче в семь в Думе собираются, велено по одному от роты.
– Кем это велено?
– Написано. – Он вынул из-за отворота сложенный вчетверо лист и не отдал его, а подержал на весу, чтобы видели. – Тут написано: перешедшим на сторону народа немедля избрать своих представителей, по одному на каждую роту.
Никто не спросил, кто такие «перешедшие» и кто считает роты.
Выбирали так же, как считали ружья: вслух, друг другу, без бумаги. Вышло быстрее всякой ведомости.
От второй роты назвали Костюченко. Не голосованием – четверо разом сказали фамилию. Он вышел и стал. На этом выборы кончились.
Он подошёл ко мне, застёгиваясь.
– Ваше высокоблагородие.
– Идёте с ними?
– Иду. – Он посмотрел куда-то на ворота. – Вы не думайте, что я в ту сторону перебежал. Меня назвали.
– Я так и не думаю.
– Мне бумагу надо, – сказал он вдруг. – Что я от второй роты. Иначе не пустят, там, говорят, по мандатам.
Рожнов написал ему бумагу.
Написал сам, на четвертушке, в три строки: что нижний чин такой-то, второй роты, избран представителем от роты сего числа. Поставил число и расписался. Печати не приложил: адъютанта не было, а без него никто во дворе не знал, в каком канцелярском ящике она лежит.
– Печати нет. – Он подал бумагу.
– Обойдётся, – сказал Костюченко и сложил бумагу вчетверо.
* * *
Со двора они вышли в четвёртом часу, и я вышел с ними до угла.
Шли не строем, но и не толпой: держались по ротам, и в голове каждой роты шёл выборный, и это тоже никем не было приказано. У вторых нашлись горнист и барабанщик, и они шли впереди и играли не сигнал, а что-то своё, праздничное, и играли плохо.
Мороз к полудню отпустил немного, но не отпустил совсем, и снег под ногами не таял, а скрипел на весь квартал, и от четырёх с лишним сотен этот скрип был слышен раньше, чем их самих.
На углу Кирочной к ним пристали ещё, и ещё, и колонна стала вдвое. Я отстал и пошёл по обочине.
Пристававшие были разные.
Шли солдаты чужих частей, поодиночке и по трое, и эти вливались молча и сразу попадали в ногу. Шли рабочие, и эти в ногу не попадали и не старались. Шёл мальчишка лет пятнадцати с трёхлинейкой, которая была ему по подбородок, и нёс он её обеими руками поперёк себя, как носят вязанку. Шли двое в студенческих шинелях без хлястиков.
И шли зеваки – те, кто просто шёл рядом по тротуару и сворачивал у своего дома.
За всё это время я не увидел ни одного пьяного и ни одного бегущего.
Люди шли шагом.
Спереди спросили, куда идём.
– К Думе, – ответили из середины.
– К которому же входу?
Этого никто не знал.
Потом, уже у ограды, об этом спорили: одни говорили, что надо к главному подъезду, где Государственная дума и где надо явиться, а другие – что не туда, а во второй, где с обеда сидят выборные от заводов и от частей, и что настоящее теперь там.
Оба входа были открыты.
У обоих стояли караулы, и оба караула были солдатские, и ни один не был выставлен по расписанию. Люди подходили и втягивались – часть в правый, часть в левый, – и разделялись они не по убеждению, а по тому, с какого краю кто шёл.
Костюченко шёл в середине своей роты и держал руку у бедра ладонью назад, как держал всегда.
У ограды я его догнал.
– Дайте вашу бумагу сюда.
Он вынул и подал, не спросив зачем. Я развернул четвертушку на колене и внизу, под подписью Рожнова, дописал одну строку: что при сём избрании присутствовал и что оно происходило при мне. Поставил чин, фамилию и число.
Он прочёл строку до конца.
– Вам это зачем, ваше высокоблагородие?
– Печати нет. Свидетель есть.
Он посмотрел на меня и промолчал. Думал он не про вход и не про караул: моя фамилия теперь стояла на бумаге, выданной солдату, который шёл в левое крыло. И что через месяц или через год эту бумагу кто-нибудь прочтёт.
Я тоже об этом думал. Я думал об этом ровно ту минуту, пока писал, и всё равно написал.
– Обойдётся. – Он сложил четвертушку вчетверо.
– Не обойдётся. Но она годится.
У самой ограды колонну сдавило, и его отнесло вбок, к левому, и он туда и вошёл – с четвертушкой, на которой теперь стояли две фамилии и ни одной печати.




























