Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"
Автор книги: Михаил Тереньтьев
Соавторы: Константин Градов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)
Прапорщик 1914: Февраль
Глава 1
«Третья точка»
Первого февраля я вышел из дому в половине шестого и пошёл на Пантелеймоновскую пешком, потому что в октябре шёл пешком и в январе шёл пешком: извозчик стоит времени, а всякая перемена в способе портит сравнение.
Третьего дня у меня спросили срок – когда в столице кончится хлеб – и дали понять, что ответ желают иметь письменный. Я шёл считать в третий раз, и от этого счёта зависело, что я напишу.
Морозило третью неделю подряд, с одним перерывом на оттепель в середине января; оттепель успели обсудить и забыть. Снег под сапогом не хрустел, а взвизгивал, и от подворотен тянуло тем особенным запахом, который зимою в столице означает, что дрова жгут не те, какие хотели бы жечь.
До семи в феврале темно, как в погребе. Считать я мог только под фонарём: у самой двери круг света брал шагов десять хвоста, дальше шли по шапкам и плечам, а совсем в глубине я считал по дыханию – по белым облачкам, которые выходили и расходились.
Полей для палочек в тетради не хватало, и я вынул из кармана то, что там лежало.
Лежали два письма. Верхний конверт был надписан её рукой – «Его высокоблагородию Николаю Петровичу Северцеву», – и внутри был перечень: коек сто двадцать, занято сто девяносто, дров на шесть суток, мыла нет. Жаловаться на бумаге бесполезно, а перечень можно проверить; она писала так нарочно, и я всю зиму читал эти перечни как известия о ней.
Второе письмо было от Турова, полевой почтой. Часть стоит на прежнем месте, больных на семь человек больше, валенок хватило на две трети. В конце, без перехода: «У нас всё по-старому, Николай Петрович; а как в столице – по газетам не понять».
Я стоял в столице, в темноте, перед четырьмя сотнями человек и понимал не больше его. На обороте туровского письма я и расчертил себе поле.
Хвост стоял.
Считал я не хвост, а вход: всякого подошедшего – палочкой, всякого ушедшего – палочкой с обратным наклоном. Хвост при этом мог расти и убывать как ему угодно; сумма оставалась моей.
Начальный счёт по головам дал триста восемьдесят четыре. Пересчитал со стороны угла – вышло триста восемьдесят шесть, и разница объяснилась двумя, вошедшими со двора и вставшими к своим. Записал триста восемьдесят четыре и рядом – плюс два, со двора, чтобы после не спорить с собою.
В январе на этом же месте, в этот же час, я насчитал шестьсот десять.
Три числа легли в столбик красиво: четыреста тридцать в октябре, шестьсот десять в январе, триста восемьдесят четыре теперь. Рука подчеркнула нижнее раньше, чем я решил, что оно верно. Это я и записал в графу помех, первым номером.
Я отошёл к тумбе напротив, откуда видна была дверь и половина хвоста, и стал ждать семи часов.
В октябре в семь открывали, и в январе в семь открывали.
В семь не открыли.
Хвост принял это спокойно, из чего следовало, что не открывают не впервые: никто не пошёл к двери, никто не стал стучать. Впереди, у самого приступка, женщина в двух платках переступила с ноги на ногу и стала опять так же, как стояла. Так стоят, когда решили не уходить до конца.
Прежде я слушал этот хвост в октябре и январе; в обоих случаях записывал не слова, а их количество. В октябре тут говорили зло, длинно и с обидою, всякий второй чего-нибудь от кого-нибудь требовал, и требования были такие, какие можно исполнить: отпускать по очереди, не пускать со двора, взвешивать при людях. В январе не говорили вовсе, и это молчание я записал как самое худое число из всех, какие снял за зиму.
Нынче говорили снова, и говорили не так.
– На Симеоновской вчера с семи давали, – сказал кто-то в середине.
– Вчера. А нынче там заперто.
– Кто сказал? – Голос был молодой и недоверчивый.
– Кума ходила. Заперто и мелом писано.
– Тогда на Моховую надо, к угловой, – сказала старуха в салопе. – Туда возят от другого лабаза.
– От другого, да возят через тот же двор.
Люди обменивались сведениями о дверях. Ни жалобы, ни требования, ни виноватого; так в роте спрашивают не о том, почему нет подвоза, а о том, у кого что осталось в мешке.
Я записал: говорят. Приписал: не о том.
В четверть восьмого из двери вышел приказчик, постоял, глядя поверх голов, и сказал в воздух:
– Ждём подвоза. Как привезут, так и откроем.
– А привезут-то нынче?
Спросила передняя, от самого приступка, не поднимая головы.
– Обещали. – Он смотрел на карниз дома напротив.
– Вчера тоже обещали.
– Вчера и привезли. В четвёртом часу пополудни.
Он ушёл, и дверь за ним закрылась плотно, как закрывают, когда не собираются выходить скоро.
Дальше я мерил убыль, и с половины восьмого до двадцати минут девятого от хвоста отделилось и ушло шестьдесят четыре человека. Я считал их поштучно и заметил в этом счёте порядок: уходили не с конца, как ушли бы озябшие, и не с начала, как ушли бы отчаявшиеся. Уходили те, у кого была вторая возможность. Женщина в двух платках осталась. Ушёл мальчишка лет двенадцати с санками, ушёл человек в форменном пальто почтового ведомства, ушла молодая баба с корзиной, накрытой рогожей.
Она проходила близко, и я спросил – не как офицер, а как всякий стоящий:
– На Симеоновскую?
– Туда.
– Там же заперто, говорят.
– Говорят. – Она перехватила корзину. – Тут не открыли – значит, стоять зря. Там не откроют – вернусь сюда. Ноги-то мои.
Ноги были её.
В четверть девятого я шагнул от тумбы к приступку – сам не решив зачем: должно быть, сказать приказчику, что у него под дверью восемь часов стоят люди, которых он мог бы отпустить по одному. Прошёл шагов пять и вернулся. Ни отпускать, ни распоряжаться здесь мне не полагалось, а вошёл бы я подполковником – и хвост перестал бы вести себя так, как ведёт себя без меня.
Это я записал в графу помех вторым номером: тянет вмешаться в то, что меришь.
Подвода пришла без десяти девять. Ломовик снял с неё четыре мешка и внёс их в дверь, придерживая коленом; мешки были пятипудовые, ржаная мука, и я сосчитал их, потому что счёт мешков – единственное во всём деле, чего нельзя оспорить.
Двадцать пудов ржаной муки.
Открыли в четверть десятого.
К этому времени у меня по палочкам вышло: сверх начальных подошло ровно двести, ушло шестьдесят четыре, – и в хвосте стояло пятьсот двадцать. Пришли с Симеоновской те самые, что уходили, и другие, которых я прежде не видел; точнее сказать, кто из них вернулся, я не мог, потому что число это выведено, а не сосчитано по головам.
Вот тут я и остановился с карандашом.
Я мерил в тот же час. Час перестал быть тем же.
В шесть утра хвост был на треть меньше январского. В четверть десятого до январского ему всё ещё недоставало девяноста человек, но за три часа он вырос больше чем на треть. Одно место, одно утро, два верных числа: первое отвечало, сколько людей пришло затемно, второе – что стало с очередью, пока хлеба не было. Разница лежала не в хлебе и не в подвозе, а единственно в том, когда я поднял глаза.
Отпускали по два фунта в одни руки; в январе, как записано у меня со слов очереди, отпускали по три, в октябре не ограничивали вовсе.
Подавали одного в минуту. В октябре подавали троих.
Хлеб кончился без двадцати двенадцать.
Дверь закрылась не сразу: приказчик ещё стоял в проёме и говорил, что больше нет, что завтра, может быть, привезут с утра и что он сам не пёк. Ему верили. Это было самое худое из всего, что я в то утро видел: верили сразу, без спора, и от этого не расходились, а стояли ещё минуту-другую, глядя на закрытую дверь так, будто ждали от неё не хлеба, а объяснения.
Потом хвост разомкнулся – не сзади, как расходятся, когда всё кончилось, а посредине, и обе половины пошли в разные стороны.
Покуда отпускали, подошло ещё двадцать человек. Хлеб в то утро получили сто сорок семь. За всё утро у этой двери перебывало шестьсот четыре, считая начальный хвост и всех подошедших, – стало быть, четыреста пятьдесят семь не получили ничего.
В октябре, когда я считал тут сам, ни с чем уходил каждый седьмой. В январе – каждый четвёртый. Нынче – трое из четырёх.
Хвост убавился на треть. Голодных стало втрое больше. Из двух этих чисел не выводилось ни улучшения, ни ухудшения, и я стоял у тумбы, перечитывая столбик, покуда не замёрзла рука.
Прежде чем уйти, я сделал ещё одно и напрасно не сделал этого раньше: открыл тетрадь на первых страницах и посмотрел не числа, а дни недели.
Шестое октября – четверг. Девятнадцатое января – четверг. Первое февраля – среда.
Я держал место, держал час, держал способ счёта и не удержал дня. Не оттого, что среда хуже четверга, – я не знаю, хуже ли она, и не имею права предполагать. Оттого, что из трёх точек, снятых на двух разных днях недели, линии не строится.
Сравнение сломалось у меня в руках. Я снял перчатку и провёл пальцем по столбику, как щупают надорванный ремень: держит ещё или уже нет.
* * *
Пекарня оказалась во дворе того же дома, в подвале, и найти её можно было по одному запаху, не спрашивая.
Хозяин, Ефим Гурьич Копылов, встретил меня без страха и без готовности – так встречают человека в шинели, когда за неделю их прошло трое. Он был в фартуке, с мучным налётом до локтя, и рукав у него был припудрен неровно: гуще у кисти, реже выше. По этой границе видно было, до какой глубины он нынче запускал руку в дежу. Неглубоко.
– Хлеба нет, – сказал он раньше, чем я спросил.
– Я не за хлебом.
– Все не за хлебом. – Он вытер руки о фартук. – Спрашивайте.
Я спросил три вещи: сколько замешано, сколько вынуто и в котором часу.
Он отвечал, не отходя от дежи, и один раз оглянулся на печь, как оглядываются на часы.
Вынуто ночью из вчерашней муки – двадцать шесть пудов печёного. Замешано нынче с утра ничего, ибо мука пришла без десяти девять. Из четырёх мешков он поставит опару с вечера, хлеб будет завтра к семи утра, если печь возьмёт; печь берёт дровами, дров у него на четыре дня, и где достать пятый, он покамест не знает.
– Двадцать шесть пудов, – повторил я. – А на нашей двери отпустили сто сорок семь человек по два фунта. Это семь пудов четырнадцать фунтов.
– Так я на три лавки пеку. Ваша третья по счёту.
– Сколько на неё пошло?
– Семь с половиной пудов. Больше не дам: тем двум тоже стоять.
Семь пудов четырнадцать фунтов из семи с половиной. Шесть фунтов остатка – три человека, и на том хлеб кончился.
Я записал и подчеркнул. Двадцать шесть пудов вышло за ночь из одной печи, до этой двери дошло семь с половиной, и на них пришлось шестьсот четыре человека.
– Мука-то где была?
– На лабазе. Со вчерашнего вечера лежала.
– Далеко лабаз?
– Две версты.
Я записал: две версты. Двадцать пудов ржаной муки пролежали в двух верстах от печи одиннадцать часов, покуда шестьсот четыре человека стояли и расходились.
– Отчего не привезли вчера?
– Подводы не пришли. – Копылов посмотрел на меня внимательнее прежнего. – Вы, ваше высокоблагородие, третий на этой неделе, кто спрашивает про муку. Вы первый, кто спросил про подводы.
Ломовика я застал у ворот. Он поил лошадь из ведра, поставленного на снег, и лошадь тянула воду и дважды бросала.
Артель у него была на восемь номеров, а сам он в ней старшой; говорил он в промежутках, пока лошадь пила.
– Восемь номеров по бумаге. Вышло нынче три.
– А пять?
– Пять – это лошади. Две пали за январь, одну свели со двора, а две стоят и не идут: с них работы теперь всё равно что нет.
– Больны? – У стены под навесом стояли две подводы с задранными оглоблями.
– Кормлены плохо. Сена, ваше высокоблагородие, в городе нету. Оно есть, да лежит вёрст за полтораста и не едет. А что привозят – цена такая, что я на прошлой неделе за пуд отдал против осени вчетверо, и ещё кланялся.
– И потому мука лежит на лабазе.
– И потому мука лежит на лабазе. – Он опустил ведро в снег. – Она-то полежит. С неё не убудет.
Фамилию его – Дорофеев – я узнал уже от Копылова, вернувшись за нею нарочно.
К лабазу я пошёл сам и до него дошёл, но внутрь меня не пустили. Ворота были заперты; в конторе сидел человек, который через форточку объявил, что приказчик будет после трёх, что сведений он давать не уполномочен и что по казённой надобности надлежит представить отношение.
Отношения у меня не было.
Я стоял перед запертой конторой, в двух верстах от печи, которая не топилась, и в получасе ходьбы от двери, у которой нынче утром трое из четверых не получили хлеба, – и впервые за всю зиму мне было ясно не то, чего я не знаю, а то, чего я не могу узнать без чужой подписи.
По дороге назад я зашёл на Симеоновскую.
Там не открывали вовсе. На двери мелом, крупно и без ошибок, было выведено: «Хлѣба нѣтъ». Надпись была вчерашняя: снизу её подтёрли и написали заново поверх, и второй слой лежал ровнее первого, потому что писали уже не второпях.
Хвоста у неё не было.
Хвоста не было, а хлеба не было тоже, и в моей январской мере эта дверь дала бы ноль – самый лучший ноль во всём квартале.
Длина хвоста есть число людей, которые верят, что здесь дадут. Она растёт, когда рядом закрывают, и падает, когда рядом открывают. Она падает и тогда, когда верить перестают вовсе.
Целую зиму я снимал показания с человеческой надежды и называл это подвозом.
Я шёл к Литейному против ветра и укладывал в голове не вывод, а перечень.
Вагон на узле. Лабаз. Пекарня. Лавка. Очередь.
Пять мест, в каждом свой хозяин, своя книга и свои сутки. Никто из пятерых не лжёт. Первый честно пишет, что принял. Второй честно пишет, что оприходовал. Третий честно печёт из того, что довезли. Четвёртый честно отпускает, покуда есть. Пятый ничего не пишет, ибо пятый – это женщина, у которой ноги её.
И между всякими двумя из них есть промежуток, в котором пропадает не мука.
В котором пропадает срок.
* * *
Комиссия сидела в том же доме на Литейном и в тех же двух комнатах, но с января в них стало холоднее – не по погоде, а по хозяину: военный министр переменился третьего января, и вся первая половина месяца ушла на то, чтобы прежние бумаги подтвердить заново, а прежние сроки назначить теми же числами, только за другой подписью.
Чернильницу в комнате держали у самой лампы. Иначе к вечеру она густела, и писарь дважды за день ходил разводить чернила.
Генерал-лейтенант Сабуров стоял у окна и читал, отвернувшись от стола, – привычка, за которой я приметил ещё осенью не барство, а бережливость к дневному свету.
– Вы с утра были в городе, – сказал он, не оборачиваясь.
– На Пантелеймоновской.
– Третий раз?
– Третий.
– Ну? – Он так и не обернулся.
Я положил на стол лист. Три строки: октябрь, январь, февраль. Длина хвоста, время до отпуска, доля ушедших ни с чем. Объяснять и готовить его я не стал.
Сабуров дочитал своё, подошёл, наклонился и не садился. Потом положил палец на среднее число.
– Стало меньше.
– На треть.
– И это худо?
– Это ничего не значит, ваше превосходительство. Ни худо, ни хорошо. Хвост убавился оттого, что лавка открылась на два часа с четвертью позже и половина людей ушла в другое место. Через час он сравнялся с январским, оттого что в другом месте не открыли совсем. Оба числа мои, оба сняты честно, и оба ничего не говорят о том, сколько в городе муки.
Он сел, положил ладони на стол и разглядывал их, как разглядывают чужие.
– Николай Петрович, я с вами не спорю, я вас спрошу о другом. Вы не любите этого вопроса, но я его должен задать, ибо его нынче задают мне, и задают с прибавлением, что ответ угодно иметь письменный. Когда?
– Что – когда?
– Не притворяйтесь. Когда у нас в столице кончится хлеб.
За окном мело. Слышно было, как внизу дворник скрёб панель, и скрёб недолго, с остановками, – тоже, надо думать, кормлен плохо.
У меня в папке лежали числа, из которых собирается любая цифра: и три недели, и тридцать пять суток, и «к весне», причём каждая выводится честной арифметикой, если наперёд условиться, что́ считать запасом и что́ расходом.
Я взял карандаш и положил обратно.
То, что я знал сверх этого, не имело ни срока, ни улицы, ни фамилии: зима эта кончится не так, как кончаются зимы. На бумаге чисел без адреса не бывает. Такое можно носить в себе и нельзя передать, а стало быть, для службы этого у меня нет.
В кармане лежал деревянный брусок, обточенный под секундомер. Зотов выточил его в шестнадцатом году. Показывать ему было нечего.
– Я не отвечу, ваше превосходительство.
Сабуров поднял голову.
– То есть не знаете.
– Не знаю.
– Хорошо. – Он выдвинул ящик и достал сложенную вчетверо бумагу. – Мне назвали три недели. Не я назвал – мне. Человек уважаемый, при должности, и число у него взято не с потолка. Вам довольно будет подписать, что вы, по своим наблюдениям, находите его правдоподобным. Слово «правдоподобным» я вам оставлю.
– Откуда у него три недели?
– Этого он не пишет.
– Тогда я не знаю, что подписываю. Три недели могут быть верны про одну мельницу, про запас, который ему разрешено расходовать, и про пекарню, которая станет во вторник. Про столицу они не сказаны. Под моей подписью станут сказаны про столицу.
Сабуров сложил бумагу и не убрал её.
– Зайдём иначе. Я напишу сам. Вы не подписываете ничего, вы только не возражаете. Мне довольно вашего молчания, и вы остаётесь при своей чистоте.
Вот тут стало по-настоящему трудно, потому что предложено было именно то, чего мне хотелось: не лгать самому и не мешать другому.
– Не выйдет, ваше превосходительство. Через две недели ваш срок либо сбудется, либо нет. Если сбудется – на меня станут ссылаться, потому что я при этом был и промолчал. Если не сбудется – ссылаться станут тем более, и уже с укором. Молчание в вашей бумаге весит столько же, сколько подпись, только его нельзя отозвать.
Он смотрел на меня без всякой злости, и это было хуже злости.
– Я вам скажу, чего вы мне стоите. С этой цифрой я мог нажать. Три недели – это то слово, от которого отворяют ворота и находят подводы. Без срока у меня остаётся просьба, а на просьбу отвечают: «после трёх, представьте отношение».
– Знаю. Я нынче это самое и слышал.
– Значит, вы знаете и цену. – Он подвинул к себе чистый лист. – Что же у вас верное?
– Место разрыва.
Я вынул второй лист, разграфлённый утром на ходу, карандашом по колену, и оттого с кривой нижней линейкой. Пять граф, сверху вниз: узел, лабаз, пекарня, лавка, очередь.
– Ежедневно, – сказал я. – По одной пекарне и по одной лавке для начала. Мне надобна не сводка по столице. Мне надобны пять чисел из пяти рук за одни и те же сутки. Во второй графе непременно два числа: сколько отпущено и сколько вывезено. Их всегда сводят в одно, и в этом одном пропадает ночь.
Сабуров дочитывал каждую графу до точки и возвращался к предыдущей.
– Первую добуду. По перевозкам у комиссии есть право запроса, и его пока никто не отменил, хотя на узле нынче хозяйничают не мы: союзники сидят в городе третью неделю, и что идёт под них, то идёт вперёд прочего. Третью и четвёртую добуду через управу, и лучше человеком, чем бумагой; у меня есть один, он вам не понравится, но он ходит. – Он остановился и постучал ногтем по второй графе. – А вот эту я вам не добуду.
– Оттого что лабаз частный.
– Лабаз частный, и упрётся он на законном основании. Тут одного права мало. Тут нужен нажим. – Он прижал к столу сложенную вчетверо бумагу, которую так и не убрал. – Нажим у меня был четверть часа назад.
Я промолчал, потому что возразить было нечем.
– Дальше, – сказал он. – Пятая.
– А пятую никто не ведёт.
– Совсем?
– Совсем, ваше превосходительство. Тот, кто ушёл без хлеба, не числится нигде. Он не забастовщик, его не считает полиция. Он не покупатель, его не считает лавка. Он не больной, его не считает город. Он ушёл, и на этом всякий учёт о нём кончается. Четыреста пятьдесят семь человек нынче утром перестали существовать для бумаги ровно в тот час, когда закрылась дверь.
Сабуров смотрел на пустую графу.
– И вы её оставите пустой?
– Не оставлю.
Я сказал это прежде, чем додумал, и, произнеся, увидел, откуда пришёл ответ. Есть в городе одно место, где человека с улицы записывают, ничего с него не спрашивая: не по сословию, не по цеху, не по подданству и не по тому, за кого он нынче стоял. Записывают потому, что он вошёл в дверь.
Приёмная лазарета.
Утром я расчерчивал поле на обороте туровского письма и на верхний конверт не глядел. А в том конверте всю зиму лежали её перечни: сколько коек, сколько занято, на сколько суток дров и что мыла нет.
Они были ведомостью. Она одна во всём городе считала пятую строку и не знала, что считает её; и я не знал; и никто не спросил у неё того единственного числа, ради которого стоило спрашивать: сколько нынче вошло не за лечением.
– Есть место, – сказал я. – Заводской лазарет на Выборгской. Не по нашему ведомству и без всякого права.
– Без права, – повторил Сабуров и потёр глаз. – Три запроса из пяти, Николай Петрович. Вторую вы у меня отняли сами, пятого я подписать не могу: такого предмета в казённом делопроизводстве нет.
– Я знаю. Оттого и не прошу.
– Значит, пятую вы принесёте мне сами и не отсюда.
– Значит, сам.
Он придвинул чернильницу ближе к лампе и стал писать.
Вышел я на Литейный уже в темноте. Мело сильнее прежнего, фонари стояли в мутных колпаках, и по панели навстречу мне двое волокли салазки с пустой корзиной. Салазки шли ходко. Утром так по этой панели не ходили.
Дома я расчертил чистый лист на пять граф и вписал за первое февраля всё, что мог.
Узел – прочерк, до запроса.
Лабаз – прочерк, и запроса не будет.
Пекарня – двадцать шесть пудов вынуто ночью на три лавки, на нашу семь с половиной, замешано нынче ноль, мука пришла в восемь пятьдесят, две версты, одиннадцать часов.
Лавка – открыто в девять пятнадцать, закрыто в одиннадцать сорок, по два фунта в одни руки.
Очередь – встало шестьсот четыре, получило сто сорок семь.
Пятой строки под очередью не было, а была шестая, которую я приписал сам и которая ни в какое ведомство не годилась: что стало с остальными.
Я посмотрел на неё и надписал сверху, поперёк графы, единственное, что мог надписать честно: «спросить у В.».
Потом подумал и приписал ниже, для себя:
Это уже не наблюдение. За этой строкой придётся идти и просить.




























