Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"
Автор книги: Михаил Тереньтьев
Соавторы: Константин Градов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)
Глава 22
«На фронте прочли»
Записку я не сжёг. Я положил её в стол, к листу Карцева, и запер, и смысла в этом было ровно столько же, сколько в запертой двери сарая, из которого уже вывели лошадь.
А тринадцатого утром, до службы, я поехал на Выборгскую и полтора часа ходил по улице.
Я не заходил. Я делал то, что умею: считал.
Входов к лазарету два: через заводскую проходную, где спрашивают пропуск, и с торца, через ворота для лежачих, что выходят в проезд между корпусами. Но проезд этот сквозной, и с дальнего его конца есть калитка без запора на соседнюю улицу, – стало быть, входов, по совести, три. Лазарет занимает второй корпус, низкий, кирпичный, в глубине двора. Вывески нет и не было; на торцевых воротах прибита жестянка с номером и рядом писанная от руки бумажка «прiемъ съ 9». Сторож спит в будке у ворот. Извозчики стоят у угла в двух шагах, потому что за углом чайная.
Считать я кончил в девятом часу и получил вот что: чтобы узнать это место, человеку нужен час, а чтобы узнать, кто в нём старшая сестра, – вопрос, заданный любому из этих извозчиков.
Он написал, что дом знает. Это ничего мне не сообщало. Дом знали все.
Он написал, что спрашивать не будет. Вот в этом и было всё содержание записки: он может.
Я постоял ещё немного и поехал на службу, и всю дорогу до Литейного считал, кому в этом городе я мог бы про это сказать так, чтобы вышло дело, а не разговор.
Насчитал ноль.
* * *
Ответ Турова пришёл не телеграммой. Телеграммой такого не пишут: прежде чем дойти, она проходит цензуру и чужие руки.
Пришло письмо на четырёх страницах, и было оно написано двумя почерками: три страницы его, четвёртая – чужая, круглая, с нажимом.
Туров писал по порядку, как всегда пишет.
Часть получила обе бумаги дважды.
Первый раз – третьего числа, по проводу. Моё уточнение ушло вечером второго на восемь станций восемью запросами, и одна из восьми оказалась в двух верстах от их обоза; телеграфист снял копию карандашом и отдал полковому фельдшеру, который в тот день ехал через станцию в Псков за карболкой, а фельдшер переслал её в часть с ездовым. По той же линии в тот же день прошёл и сам приказ, переданный по станциям, и циркуляр о движении, и всё это легло перед Туровым в один час.
Второй раз – седьмого, тюком с почтой: двенадцать номеров «Известий» на две тысячи человек.
И вот тут выходила штука, которой я, когда садился писать своё уточнение, не предвидел вовсе.
Приказ и моё разъяснение стояли в одном номере. Третья полоса, нижний угол: сорок строк моих под чужими сорока. Кто получал этот номер – получал обе бумаги разом и волей-неволей читал подряд.
А кто получал не номер, а листовку, тот получал одну.
Обе бумаги у них читали в один вечер, подряд, и читали второй раз, потому что в первый читали с карандашной копии и половина не поверила.
«Первую прочли вслух и стало худо. Вторую прочли следом, и оттого, что во второй прямо назван предел – Петроградский военный округ, – спор пошёл не о том, отменяет ли она приказ у нас, а о том, кто у нас командование за этим пределом. Спорили до третьих петухов и выбрали одиннадцать человек, по одному на роту и трёх от команд. Меня оставили. Позицию держим ту же».
Дальше он писал, что выбранные ходят к нему с вечера и что от них больше пользы, чем вреда, оттого что теперь есть с кого спросить за роту, а прежде спрашивать было не с кого.
И вот тут, в середине третьей страницы, стояла фраза, ради которой, я думаю, он всё это и писал.
«Николай Петрович, у соседей не так, и я вам про это напишу подробно, потому что вам это нужнее, чем мне».
У соседей было не так.
Слева, во второй бригаде, номера не получили вовсе. Получили листовку – ту самую, которых напечатали без счёта в ночь на второе, – и в листовке стоял один приказ и ничего кроме. Разобрали, порешили, разошлись. Когда через неделю к ним попал номер, разбирать заново никто не стал: незачем, вопрос закрыт.
Справа, в полку, что стоял в резерве, не дошло ни того, ни другого. Дошла выжимка в газете, которую привезли с тылу, шесть строк петитом, и сказано в них было, что комитеты заводить, оружие держать при себе и офицерам вне строя чести не отдавать. Про то, что в строю и на службе дисциплина строжайшая, в шесть строк не влезло.
Опять не влезло.
Ниже по линии, в двух ротах при станции, до людей не довезли ничего. Довезли до штабного писаря, писарь пересказал своими словами, и в пересказе выходило, что офицеров выбирают.
Я прочёл это место три раза.
Четвёртую страницу писал не Туров.
«Ваше высокоблагородие. Сорока велел приписать, а я пишу за него: рука у него порченая. Он велел написать так: скажите ему, что вторую бумагу мы получили и что она нам помогла, а первую мы и без него бы прочли. И ещё велел написать, что тех, кому вторую не привезли, он не судит».
Подписи не стояло. Стояло: «писарь Мошков, за него».
* * *
Четырнадцатого весь день текло. Днём шёл мокрый снег и таял, не долетев до панели, и к трём часам город стоял чёрный и мокрый, и на углах у водостоков стояла вода по щиколотку.
В этот день в Морском корпусе Совет принял манифест ко всем народам, и назавтра его напечатали, и я его прочёл, и он был про то, что пора начать решительную борьбу с захватными стремлениями правительств всех стран.
Я прочёл и отложил, и мне понадобилось время, чтобы понять, отчего мне от этого нехорошо.
Не оттого, что написано дурно. Написано было сильно.
А оттого, что за две недели я насчитал четыре бумаги, обращённые к одному и тому же солдату: приказ первый, моё уточнение к нему, разъяснение седьмого числа о пределах приказов и вот эту. Все четыре подписаны, все четыре напечатаны, и все четыре не то чтобы друг другу противоречат, а стоят рядом и смотрят в разные стороны. И довозить их будут те же фельдшера за карболкой.
В тот же день, как я узнал потом, в правительстве признали, что правила военной цензуры надобно переписать: действующие негодны. Действующие были утверждены в четырнадцатом году государем императором. Государя не было с третьего марта, а положение его стояло, и переписать его собирались когда-нибудь.
Я сложил газету вчетверо и убрал в стол, к записке и к листу Карцева. В столе становилось тесно.
* * *
В лазарет я пошёл сам и пошёл не спрашивать, а отдавать.
У меня было к Вере дело, с которым я тянул с конца февраля, и дело неприятное: список тех сорока одного, что числятся у комиссии выбывшими из городских команд с двадцать седьмого февраля. Комиссия его составила, комиссия им и не пользуется, потому что не знает, куда его девать. У Веры он должен был сойтись или не сойтись с её собственным.
Она приняла лист, посмотрела на первую страницу и положила его на подоконник, не читая дальше.
– Я вам своё покажу, – сказала она. – Только сперва условимся: я вам его не отдаю. Я вам его показываю.
– Условились.
Она ушла за занавеску и не сразу вернулась, и я слышал, как она там что-то передвигает, и слышал, что передвигает она не спеша.
Первая тетрадь, с именами, была у неё в кармане халата: я видел край, и край был обмахрён.
Вторую она держала иначе – отдельно и открыто, – и обложка у неё была из обёрточной бумаги, подшитой в три стежка суровой ниткой, и стежки лежали ровно.
– Вот, – сказала Вера. – Час, откуда внесён, чем ранен, что дальше. Имён нет. Я её переписываю каждый вечер, и с седьмого числа переписала всю.
Стула в коридоре не было. Я сел на подоконник и стал читать, и на второй странице понял, что читаю не то, что ждал.
Я ждал списка раненых. А это был список того, куда люди делись.
Графа «что дальше» была у неё разбита не по-медицински. Стояло: «выписан в часть», «выписан по адресу», «переведён», «умер», «ушёл». И вот последнее слово стояло сорок один раз.
Я сосчитал дважды, и второй раз считал медленно, пальцем по строке.
– Сорок один, – сказал я.
– Сорок один, – согласилась Вера. – С двадцать седьмого февраля по вчерашний день.
Я взял с подоконника комиссионный лист и положил рядом.
Сорок один и сорок один.
– По какое число ваш? – спросил я.
– По вчерашний. А ваш?
Я посмотрел на первую страницу и не нашёл. Даты окончания на комиссионном листе не стояло вовсе: он вёлся с двадцать седьмого февраля и с тех пор пополнялся, и последняя запись была сделана позавчера, а кем и когда – не помечено.
– Не знаю. – И я почувствовал, как у меня краснеют уши.
– Вот и я не знаю. – Вера не улыбнулась. – Ну, положим, по позавчерашний.
– Это одни и те же люди?
– Не знаю, – сказала Вера. – И вы не знаете. У вас без имён и у меня без имён.
До меня дошло не сразу.
Если это одни и те же – значит, никто никуда не бежал: сорок один человек ушёл из лазарета, доковылял до части и там числится выбывшим оттого, что в лазарете его уже вычеркнули, а в части ещё не вписали. Ни в одну книгу не попали и ни из одной не выпали.
А если это разные – значит, их восемьдесят два, и половину я не вижу вовсе.
Восемьдесят два. Семнадцать дней назад я это число уже писал, и писал своею рукой, и совсем про других людей.
– Сложить нельзя, – сказал я.
– Нельзя.
– И вычесть нельзя.
– И вычесть нельзя, – сказала Вера. – Я оттого имена и не отдаю. Как отдам – сложат.
Я сидел с двумя листами и думал, что она сделала ровно то же, что делает он: взяла верное число и вынула из него определение.
– Вера Андреевна, а вы понимаете, что́ с этим сделают?
– Понимаю, – сказала она. – Одни напечатают, что сорок один солдат сбежал из лазарета, потому что распустили. Другие напечатают, что сорок один солдат выписался и ушёл в часть, потому что сознательные. И оба будут ссылаться на меня.
– И вы всё равно отдадите?
– Отдам обоим сразу и в один час. – Она закрыла тетрадь. – Пусть у обоих будет одно и то же. Тогда, ежели соврут, соврут при свидетеле.
Я промолчал.
А ещё я не сказал ей про записку.
Я подержал её на языке всё то время, что мы сидели, и в двух местах едва не сказал, и оба раза остановился на одном и том же соображении: сказать – значит взвалить на неё сторожкость, которой ей не выдержать при её работе, и не дать взамен ни одного средства. Она станет оглядываться и всё равно будет ходить домой в двенадцатом часу через тот же двор, потому что раньше не отпустят.
Я решил, что скажу, когда буду знать, что предложить.
Решение это было трусливое, и я знал это, пока его принимал.
За стеной уронили таз, и по коридору пошло гулкое, длинное эхо. Кто-то за дверью начал ругаться вполголоса, потом перестал.
Минуты полторы мы молчали.
– Вы придёте? – спросила она вдруг. – Когда их будут класть.
– Приду.
– Дарья Титовна спрашивала третьего дня. Она ходит сюда через день и спрашивает у меня, а не у вас.
– Отчего не у меня?
– Оттого что вы ей скажете, как есть, а ей это покамест не надобно. – Вера встала и убрала тетрадь. – Николай Петрович, вы вот на меня сейчас смотрели и думали, что я делаю то же, что тот ваш человек, только честно. Я по лицу видела.
– Думал, и сейчас думаю.
– Так вы не льстите мне. Я делаю то же самое, и никакого «только честно» тут нет. – Горечи в её голосе не было; она говорила о своей работе. – Я вынимаю из счёта живых людей и отдаю числа тем, кто будет ими воевать. Оттого, что иначе будет хуже, – но оттого, а не потому, что я хорошая. Вы себе на этот счёт ничего не сочиняйте.
Я хотел ответить, что это не одно и то же, и не ответил. Возражения у меня не нашлось, а я в ту минуту собирался быть добрым.
* * *
Пятнадцатого я сел писать то, ради чего собирал всё это с самого начала.
Одну фразу. Такую, чтобы её можно было поставить в докладную и подписать, и чтобы она была верна.
Материала у меня было довольно: ответ Турова, шесть чужих ответов о том, что кому привезли, две тетради – моя и Верина, – комиссионный лист и письмо Сороки от третьего числа.
Я написал первую и вычеркнул.
«Части, получившие оба текста, сохраняют командование».
Верно про одну часть. Про вторую верно наполовину. Про пятую я не знаю, дошли ли до неё оба текста, – знаю только, что она отвечает, что дошли, а отвечает мне тот же человек, который дошёл до меня письмом, и других свидетелей у меня нет.
Написал вторую.
«Развал не автоматичен: там, где доставлены оба документа, части целы».
Ещё хуже. «Там, где доставлены» – это семь случаев из скольких? Я не знаю, сколько частей на этом фронте. Никто из тех, к кому я мог обратиться, тоже не знал. Знаменателя я поставить не мог, а без него дробь есть просто число, поставленное на видное место.
Третья вышла осторожная и потому пустая.
«Имеются сведения о частях, сохраняющих порядок».
Подшивку «Речи» за первую неделю марта я искал третьи сутки.
Своих номеров у меня не сохранилось: я в те дни газет не покупал, их тогда не было, а когда пошли, читал у Тарабрина и не откладывал. В комиссии подшивки не держали. В двух конторах мне сказали, что за первую неделю разобрали. Я попросил Костюченко, а Костюченко попросил кого-то в батальоне, и в среду мне сказали, что нашли, но отдадут не раньше, чем перепишут себе четвёртую полосу.
Около шести он её принёс.
– Держите. Переписали. Вы просили за седьмое.
Я развернул и стал искать своё, а нашёл чужое.
Седьмого числа в «Речи», номер пятьдесят шестой, был напечатан приказ Исполнительного комитета за номером вторым. От пятого марта.
Номер этот попадался мне в разъяснении седьмого числа, где оба приказа шли через «и», но самого приказа я до сих пор не видел.
Я прочёл его дважды и на второй раз положил перо.
Там было сказано, что приказ первый имеет применение только в пределах петроградского гарнизона и на фронт распространяться не может. И отдельно сказано, что выборности начальников не будет.
Пятого марта. Через три дня после той ночи, когда я своею рукой провёл границу по округу и в том же наборном цехе снял со своего пятого пункта сто семьдесят знаков, чтобы освободить три строки.
Я сидел и складывал.
Второго марта я написал: действие настоящего – Петроградский военный округ. Пятого марта Совет провёл границу уже: только петроградский гарнизон, а на фронт приказ не распространяется. Строки были не одни и те же. Направление было одно: отсечь фронт от столичной бумаги. И ни один из нас не узнал о другом до нынешнего вечера.
Я две недели воевал с бумагой, которая в главном шла туда же, а границу проводила иначе.
И дальше этой мысли лежало то, отчего я и положил перо: приказ второй не доехал никуда. Ни к Турову, ни к соседям слева, ни в резервный полк, и в шести строках из Двинска его не было. Он вышел в столичной газете седьмого марта, и на этом кончился.
Стало быть, мы порознь написали две разные границы в одну сторону и обе не довезли.
Я просидел над этим ещё час и к восьми вечера понял простую вещь, которой не понимал с ноября.
Всё, что я держал в руках, распадалось на два утверждения, и оба были верны, и вместе они не складывались.
Первое: развал не сам собой. Идёт он не от того, что солдат переменился. Идёт от того, что до солдата доехало. Куда довезли обе бумаги – там читают обе и спорят как люди. Куда довезли одну – там она одна и есть весь закон. Куда довезли газетную выжимку в шесть строк – там из шести строк вычитали, что офицеров больше нет.
Второе: и потому одной бумагой этого не собрать. Ни второй, ни самой лучшей.
На этом я и стал. Дальше второго пункта я в тот вечер не прошёл, и отчего не прошёл – понял только через сутки, и не сам.
И было третье: письмо Сороки было датировано третьим числом. Бумаге шёл двенадцатый день; у меня в столе она лежала третий.
То самое письмо, где он писал, что дважды не пошли, куда велено, и что на бумагу при этом никто не сослался ни разу – ни на мою, ни на ту, – а говорили одно: устали, и чужой земли нам не надо. И что на бумагу сослались господа офицеры, когда промеж себя объясняли, отчего это вышло.
Я прочёл это трижды двенадцатого числа и ничего в этом не увидел, кроме солдатской усталости. Теперь достал и прочёл в четвёртый раз.
Я перечёл эти две строки.
Солдат не поминает приказа. Ему незачем: у него есть свои причины, и они старше всякой бумаги. Приказ поминает офицер. Офицеру надобно объяснить, отчего рота не пошла, и объяснить не себе, а старшему, – и вот тут бумага годится лучше всего, какая ни возьми.
Я воевал за текст. За слова в пятом пункте, за сто семьдесят знаков, за оговорку про округ.
А выходило, что воевал не там.
* * *
Шестнадцатого за мной пришли из комиссии в половине девятого, и это было рано на час против обычного.
Мороз, ударивший в ночь на пятнадцатое, за сутки не отпустил ни на градус. То, что вчера было водой, за ночь взялось и с тех пор не отпускало, и весь город второй день ходил по этому боком, держась за стены. Шинель у меня с четырнадцатого не просыхала, и её на гвозде свело так, что я вдевал в неё руки, будто в трубу, и до Литейного она отходила ровно настолько, чтоб гнуться в локтях.
В комнате четырнадцать сидели трое, и одного из них я видел впервые.
Мансуров представил его коротко и без должности: Сергей Ильич, от думского комитета, по фронтовой части. Лет пятидесяти, в штатском, с лицом человека, который не первую неделю спит по четыре часа и научился этим не хвастать.
На столе перед ним лежало письмо Турова. Все четыре страницы, включая приписку Мошкова.
– Откуда оно у вас? – Я спросил это, уже понимая откуда.
– От меня. – Мансуров не отвёл глаз. – Я показал. Сочтёте нужным – потом объяснимся.
Сергей Ильич положил ладонь на письмо и не убрал.
– Николай Петрович, я вам сперва скажу, что́ я в этом вижу, а вы поправите. – Говорил он негромко и не торопясь. – Я вижу единственную за месяц бумагу с фронта, в которой написано, что часть цела и почему цела. Не «настроение бодрое», не «дух прекрасный» – а по пунктам: что привезли, когда, кто читал, что решили, сколько выбрали. Это первый документ, по которому можно что-нибудь считать.
– Так и есть. Я это письмо перечитывал.
– Я хочу его напечатать.
Я этого ждал с той минуты, как увидел письмо на столе, и всё-таки внутри стукнуло.
– Нет.
– Отчего же нет?
– Оттого что напечатанное будет читаться иначе, чем написанное. – Я сел: стоя это выговаривается хуже. – В письме сказано: у нас цело. У соседей слева хуже. Справа совсем худо. А ниже по линии писарь пересказал своими словами. Это карта. Из неё видно, где худо. А печатать вы будете кусок этой карты.
– А что я буду печатать?
– Первую страницу. Ту, где цело.
– Первую и половину третьей. Про соседей я тоже дал бы, только короче.
– Короче – это и есть весь спор.
– Знаю. И всё-таки напечатаю.
Он сказал это без вызова и руки с письма не снял.
– Николай Петрович. Помешать мне вы ничем не можете, и знаем это оба. Письмо у меня. Отдал мне его человек, который считает так же, как я, и ни вором, ни подлецом от этого не сделался. Я вам сказал, что́ я сделаю, до того, как сделал, – и это всё, что я вам должен.
– Тогда зачем спрашивали?
– Затем, что мне важно, чтоб вы знали заранее и от меня. – Он подвинул письмо к себе. – Через неделю вам это будут пересказывать чужими словами, и я не хочу, чтоб вы услышали чужими.
На это у меня не нашлось ни слова, и я промолчал.
– Теперь второе, и второе важнее. Вы поедете?
– Куда это – ехать?
– По фронту. По Северному для начала, потом как выйдет. – Он выложил на стол сложенный лист. – Особые полномочия от Правительства, по приказу шестого числа. Обращаться к войскам, спрашивать, смотреть, доносить. Всё.
– То есть как это – всё?
– Всё, – сказал он. – Ни командовать, ни смещать, ни отменять. Права у вас будет ровно на то, чтобы вас пустили в часть и выслушали. И то не везде.
Я взял лист и прочёл. Он был короткий, в девять строк, и ни одного слова о том, что́ мне делать, в нём не стояло. Было только, кто я и что меня надлежит допускать.
– Отчего именно я?
Вот тут он сделал то, чего я не предвидел.
Он достал из папки второй лист и положил рядом.
Я узнал его через полсекунды. Четыре адреса, часы смен, восемьдесят два имени в два столбца, две подписи с той стороны и моя шестая строка про час и двух свидетелей. Список временного караула на четыре места, писанный мною двадцать пятого февраля за один вечер.
– Оттого.
Я держал лист и молчал.
– Я его читал трижды, – сказал он. – Николай Петрович, я двадцать лет по земской части и списков перевидал довольно. Этот меня озадачил. Тут не сказано, кто какой партии. Не сказано, кто откуда. Восемьдесят две фамилии, при каждой место и час, и всё. По нему нельзя никого найти, кроме как на посту в его смену.
– Можно.
– Что именно можно?
– Найти можно. – Я положил лист обратно. – Каждый из них знает, где стоят остальные восемьдесят один. Двое подписались с той стороны. Список у вас, и я даже не спрашивал, как он к вам попал. Переменится завтра, кого ищут, – по нему возьмут всех за один вечер. И возьмут не по моей вине. По моей работе.
Он выслушал и не смутился.
– Возьмут. – Он сложил лист вчетверо и сунул в папку. – И по вашему возьмут, и по моему возьмут, и по любому третьему. Ответить я вам на это не могу, и утешать вас не стану: утешение тут было бы враньём. Я вам скажу другое. Списки эти будут писать и без вас, и без меня, и писать их будут дурно. По дурному списку берут не тех.
– А кто посылает?
– Пока никто. – Он и это сказал ровным голосом. – Пока просят с фронта. Главнокомандующий одного из фронтов на прошлой неделе просил военного министра прислать людей из столицы, чтобы объехали части и поговорили. И просил он их, заметьте, чтобы части держались. Про свободу там ни слова.
Я сказал это вслух, хотя промолчать было бы вежливее.
– Стало быть, меня зовут не проверять. Меня зовут уговаривать.
– Вас зовут ехать. Что вы там станете делать – я вам не указываю и указать не могу. В том и штука с этой бумагой: она ничего вам не позволяет и потому ничего с вас не спрашивает.
Он встал и застегнулся на все пуговицы, не спеша.
– Думайте до понедельника. И ещё одно скажу, хоть оно вам и не довод. Хоронить будут на Марсовом, и срок опять перенесли. Раньше похорон вы всё равно не уедете. А после них в этом городе пойдёт разговор другой.
Он ушёл, а лист с полномочиями остался лежать на столе, и никто из нас его не тронул.
Мансуров снял очки и стал их протирать.
– Николай Петрович.
– Я слушаю.
– Я показал ему письмо, не спросясь. – Он надел очки. – Объясняться не буду. Всякое объяснение вышло бы у меня оправданием, а оправдываться мне нечем.
Я мог сказать, что понимаю. Понимал я плохо и решил, что скажу об этом после, когда пойму.
– Я вам скажу другое. – Он не сел и стоял у стола, держась за спинку стула. – Вы с ноября бьётесь, чтоб вашу бумагу прочли правильно. Её прочли правильно в одной части из семи.
– В одной из семи.
– И прочли её там не за то, что вы хорошо написали.
Я поднял на него глаза.
– За что же?
– За то, что фельдшер ехал в Псков за карболкой.




























