444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Тереньтьев » Прапорщик 1914: Февраль (СИ) » Текст книги (страница 17)
Прапорщик 1914: Февраль (СИ)
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 13:00

Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"


Автор книги: Михаил Тереньтьев


Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Глава 20
«Счет»

На Мойке, в доме, куда я шёл, второй этаж стоял с распахнутыми дверями.

Я поднялся – снизу меня никто не остановил – и прошёл по коридору до конца, и все двери были одинаково открыты, и в каждой комнате был свет и не было никого. На полу лежала бумага – не пачками, а как ложится бумага, которую несли и роняли: россыпью, следами, вдоль стен.

В предпоследней комнате у окна стоял человек в штатском и снимал с гвоздя оконную занавесь.

– Вам, собственно, кого?

– Мне нужен кто-нибудь, кто занимается розыском по бумагам.

Он поставил корзину на подоконник и оглядел меня внимательнее, чем требовал вопрос.

– Это по каким же бумагам?

– По анонимным. Мне нужно установить, чьей рукой писана бумага, ходившая по частям.

– Тогда вам никуда. – Произнёс он это ровно. – Четвёртого числа упразднены. Корпус, отделения, департамент – всё разом, одним числом. Вон в той комнате сидели те, кто это умел. Их с пятого нет.

– А дела? – Я спросил это, уже зная, что ответа не будет, и спросил только потому, что не спросить было нельзя.

– А я не по делам. – Он свернул занавесь и положил её на подоконник. – Я по мебели. Мне велено принять помещение и всё, что в нём числится за домохозяином. Про дела меня не спрашивайте: я их не видал, и мне их не показывали, и кто мог бы показать – тех тут нету.

Я постоял в дверях ещё немного.

За полгода до этого дня в этом коридоре сидели люди, к которым я не пошёл бы ни за что и которых считал последней мерзостью службы. Они умели одно: по трём строчкам находить руку. Больше в империи этого не умел никто. Теперь – никто и нигде.

* * *

Домой я пришёл во втором часу и разложил на столе всё, что у меня было.

Было немного, и я знал это наизусть, но раскладывать по столу – не то же самое, что помнить. На столе видно, где пусто.

Первое: подлинник. Июньский лист, писанный чужой рукой по моим числам, с моими цифрами до единицы и без единой моей оговорки. Он у меня, и он подлинный.

Второе: маршрут. Конверт с полевым штемпелем, который шёл почтой честно и нёс не то, что в нём лежало: складки не сходятся, июньский лист в них не ложится. Значит, вложено в столице. Значит, вложил тот, у кого были обе вещи разом – настоящий след и бумага без следа.

Третье: два адреса, куда носили пакеты. Оба я знаю. Первый – закрывшаяся год назад редакция, и там взять нечего. Второй я знаю с января и не назову никогда и никому.

Четвёртое: человек, который их носил. Он у меня есть весь, с фамилией, конторой и вывеской над дверью.

Пятое: рука. Список нижних чинов четырнадцатой роты, где против фамилии стоит отметка «из разжалованных, к строевой годен, в наряд не ставить», и три канцелярских отношения, писанные его рукой при адъютанте осенью шестнадцатого года, – их выдали мне в батальонной канцелярии под расписку, и я их помню построчно.

Я разложил это по столу в один ряд и стал считать, чего не хватает.

Первое соединялось со вторым: лист и конверт лежали рядом, и то, что лист в складки не ложится, видно было всякому на просвет, без меня. Второе соединялось с третьим: конверт ушёл отсюда, из столичной канцелярии, двадцать восьмого мая, без указания части, через полевую, – а я привёз его обратно из Риги в ящике вместе с листом Карцева. Стало быть, вложил тот, у кого были обе вещи разом, и был он здесь, а не там.

Третье с четвёртым не соединялось.

Носивший был у меня весь, до вывески над дверью, – и во всех моих бумагах его не было ни разу. Ни в одной записи, ни в одном черновике я не написал его фамилии, и это не осторожность: я её просто не писал.

Пятое стояло отдельно и держалось на моём глазе. Три образца почерка и список роты – это не улика, это сходство. Сходство доказывает тот, кто его видит, а видел его я один.

Стало быть, не хватало одного: чтобы носивший сказал это вслух при ком-нибудь, кроме меня. А его фамилию я обещал не называть: ему – на двадцать второе, а себе, двадцать первого февраля у заводского забора за Нарвской заставой, – насовсем.

* * *

Контора его была на месте, и вывеска на месте, и крюк на двери тот же.

Он меня узнал сразу и не удивился.

– Ваше высокоблагородие.

– Господин подполковник. Отменено пятого.

– Знаю. – Он сходил и накинул крюк, как накидывал в первый раз. – У меня уж и клиенты так говорят. Садитесь.

Я сел и сказал, зачем пришёл, и уложился в три фразы.

Он выслушал не перебивая. Потом положил на стол свои чистые руки – тем же движением, что и месяц назад.

– Стало быть, вам нужно, чтоб я подтвердил при третьем лице.

– Нужно, и без этого не сойдётся.

– И вы понимаете, что вы у меня просите.

– Понимаю. В прошлый раз вы мне сказали, что вам за ваш ответ грозит меньше, чем мне за мой вопрос.

– Сказал. – Он помолчал. – Вы затем и пришли, чтоб я это повторил?

– Я пришёл узнать, переменилось ли.

Он встал, прошёл до окна и обратно, и я в первый раз увидел его не сидящим.

– Переменилось, и не в ту сторону, куда вы думаете. – Он сел. – Прежде мне грозило мало: закона на меня не было. Нынче закона нет ни на кого, и это, ваше… господин подполковник, хуже. Прежде я знал, кто может меня взять и за что. Нынче взять меня может всякий, кто соберёт сорок человек. Ни за что. Просто так.

– Вас никто не тронет. – Я услышал сам, чего стоит такое обещание в марте семнадцатого года.

– Меня тронут первым. – Голоса он не повысил. – Я комиссионер. Я ношу чужие бумаги за деньги. Спросите на любой улице, кого вешать первым, – назовут меня прежде банкира.

Я поискал, что на это возразить, и не нашёл.

– Что вы хотите? – Я убрал руки со стола, чтобы не было видно, как мне это неприятно.

Он не ответил сразу и прежде отошёл к окну, поглядел во двор и вернулся.

– А вам это к какому числу?

– К девятому. Позже не годится.

– К девятому. – Он подумал. – Стало быть, дня три. За три дня я всё равно ничего другого не придумаю.

– Так вы подтвердите? – Я сидел прямо и старался не двигать руками.

– Подтвержу. При ком угодно и что угодно из того, что было. Числа, часы, места. Себя назову.

– Что взамен? – Я знал, что взамен будет, и мне было важно, чтобы он назвал это сам.

– Взамен вы после этого выйдете со мной на улицу.

Я не понял и переспросил взглядом.

– Не понимаете. – Он опять встал. – Объясню. Я скажу это при ваших людях. Они разойдутся, и завтра по городу пойдёт, что комиссионер такой-то носил анонимные пакеты офицерам. Не «подтвердил» и не «помог». «Носил». Так и перескажут. И правильно сделают.

– И что из этого выйдет? – Я подался вперёд, и стул подо мною скрипнул.

– И через неделю ко мне придут. Не по бумаге и не по суду. Придут человек тридцать, спросят про подвал, и я им отвечу, а после меня не станет.

Он сел обратно, придвинул стул и упёрся локтями в стол.

– Вы мне этого не можете обещать?

– Обещать не могу, – выговорил я и сам поморщился от того, как это прозвучало.

– И правильно, что не обещаете. Обещали бы – я бы не поверил. А выйти вы можете. Со мной, при них, под руку не под руку, но рядом, и не спеша, и через двор, где стоят. Чтоб видели, что подполковник Северцев со мной идёт.

– Это вас не спасёт, – сказал я. Другого довода у меня не было.

– Может, и не спасёт. – Он не стал спорить и не стал соглашаться. – Отсрочит. Тридцать человек не приходят к тому, за кого поручился офицер, покуда офицера не убрали. Вас уберут к лету, я думаю. Мне довольно.

Я считал. За четыре месяца я поставил фамилию под шестью бумагами, и всякий раз это стоило названного. Тут платить надо было не фамилией, а двадцатью шагами по двору рядом с человеком, который берёт деньги за перенос чужих пакетов, – и пройти их медленно, чтоб успели разглядеть.

– Хорошо.

– Не «хорошо». – Он подался вперёд. – Скажите словами, что вы это сделаете. Мне нужно услышать.

– Я выйду с вами и пойду медленно.

Он откинулся и улыбнулся – за оба наших разговора это случилось однажды.

– Вот теперь верю.

* * *

Восьмого числа я всё-таки пошёл искать бумагу.

Мне нужна была подшивка за февраль: две газеты, где мой перечень напечатали половинами, и та поправка петитом, с которой всё началось. Без них цепь висела в воздухе, потому что первое звено было газетным.

Подшивки не было, и я обошёл три конторы, прежде чем поверил в это окончательно.

Не в том смысле, что её не выдали. Её не существовало: февральский том полагалось сшить в первых числах марта, а с двадцать пятого февраля по пятое марта столичные газеты почти не выходили, и россыпь за месяц, лежавшая в конторе без присмотра, разошлась на растопку и на обёртку. В конторе, куда я пришёл, мне показали пустую папку, и заведующий сказал, что так нынче у всех и что в последние дни февраля кое-что выходило, а что там выходило – он и сам не знает: одни говорят одно, другие другое, и спросить некого.

Я нашёл потом два номера – не в конторе, а у Тарабрина, который их сохранил, потому что складывает всё, где стоит моя фамилия.

* * *

В тот же день, восьмого, мне сказали, что бумаги упразднённого цензурного управления не в архиве.

Их ликвидировали, и для этого в тот самый день учредили комиссию. Я туда сходил, полагая, что раз бумаги разбирают, то, может быть, найдётся след прохождения июньского листа, – и там мне объяснили в две минуты то, чего я не понимал третий день.

Комиссия описывает и передаёт. Она не ищет, не запрашивает и не отвечает на заявления частных лиц; у неё нет ни одного человека с розыскным правом, и у неё нет права такого человека назначить.

– Что же мне делать? – спросил я, уже понимая, что вопрос глупый.

– Не знаю, – сказал мне человек со списком. – Я сам шестой день не знаю. У меня семнадцать шкафов, и я обязан сдать их по описи, а кому сдать – не назначено.

Он сидел за столом, заваленным папками так, что стола не было видно, и на левом углу у него лежала стопка отдельно, обвязанная бечёвкой.

– А это у вас что? – Я потянулся к стопке, лежавшей с краю, и он не стал мешать.

– Это то, чего я не понимаю. Отложил. – Он подтянул стопку к себе. – Тут бумаги, которые к нам не относятся вовсе. Их принесли из соседнего дома третьего числа, оттого что там некому было. Я их описываю за неимением других охотников и сдам по описи, как велено, а кому – опять же не назначено.

Я попросил посмотреть, и он дал, не спросив зачем.

Бумаги были канцелярские, скучные, и ни к моему делу, ни к чьему-нибудь ещё они не относились. Я перебрал их до конца, и на дне лежал сшиток без обложки, и на первом листе была выведена одна строка: «Наставление к сличению почерков».

Я прочёл её всю. Это было руководство: как сравнивать руку, на что смотреть, чего не считать доказательством. Двенадцать страниц, писанных ясно.

– Возьмите, – сказал человек со списком, поглядев на моё лицо. – Только в опись я её уже внёс, так что верните.

– А кто это писал?

– А там не подписано.

* * *

Вечером восьмого я сел составлять счёт.

Не письмо и не докладную. Именно счёт: строка за строкой, с числами, с датами и с тем, откуда каждое взято, – так, как я четыре месяца составлял ведомости на хлеб.

И на третьей строке я остановился.

Метод, которым были сделаны обе бумаги, я знал давно и назвал бы его в двух словах, и эти два слова у меня были записаны с февраля.

Ни одной лжи. Ни одного искажения. Проверяющий сверит цифру. Цифра верна.

Я написал эти три строки и перечёл их дважды.

Второго марта, ночью, в наборном цехе, я снял со своего пятого пункта сто семьдесят знаков – вторую половину, ту, где было сказано, как быть за пределом округа. Пункт остался верен. Условие ушло. Всякий, кто его исполняет, исполняет то, что написано, а не то, что я хотел.

Разница между мною и им была одна: он делал это нарочно, а я потому, что не влезало.

Я записал и это тоже, четвёртой строкой, и на этом счёт стал полным.

* * *

Девятого утром я пошёл в Сайкин переулок.

Бережной стоял за тем же реалом и, увидев меня, поставил литеру, не доложив строки, – единственный раз, когда я видел, чтобы он прервал набор.

– Я вас ждал. – Бережной не отрывался от реала и не поднимал головы.

– Отчего же ждали?

– Оттого, что мне вчера принесли ваше письмо.

Я не сразу сообразил и стоял с шапкой в руке, покуда он не показал мне глазами на оттиск.

– Не ваше письмо. Про вас. – Он вытер руки о фартук и достал из-под реала оттиск. – Вот. Наберут завтра, ежели пропустят.

Я прочёл его стоя, у окна, при худом мартовском свете, и перечитал второй раз.

Это было письмо в редакцию, подписанное «рядовой четырнадцатой роты», и в нём стояли числа. Мои числа, до единицы, с датами и с оговорками – на этот раз со всеми оговорками, полностью, слово в слово.

И вывод из них был такой, какого я не делал и сделать не мог: что подполковник Северцев четыре месяца знал, где стоит хлеб, и не двинул его, покуда не нашлась газета, в которой можно напечатать своё имя.

– Это ложь.

– Может, и ложь. – Бережной положил оттиск на реал. – Только я по числам сверил, а числа ваши и верные. С ними спорить не выйдет.

– Тогда я напечатаю свой счёт.

– Не напечатаете. – Он наконец повернулся ко мне лицом.

Он сказал это без нажима и стал объяснять – коротко, по порядку, с начала.

Печатать нынче решает не цензор. Цензора нет: политическую цензуру отменили. Решает наборная и Совет: удостоверение о том, что препятствий к набору не встречается. Письмо рядового такое удостоверение получит завтра к обеду, оттого что оно от рядового и против офицера.

– А мой счёт вы наберёте?

– Ваш счёт я вам наберу хоть нынче. Только его не пропустят. И знаете, что скажут? Скажут правду.

Он вытер пальцы о фартук и ткнул в мою третью страницу.

– Вот. У него в письме – итог по городу: столько-то принято, столько-то отпущено. Общее число, и к нему не подкопаешься. А вам, чтобы показать отброшенное условие, надо развернуть, откуда это число составилось. Стало быть, по частям: этой столько ртов, той столько, и где какая стоит. Иначе вашего условия не видно вовсе.

– Иначе не видно, – согласился я и не стал прибавлять ничего.

– Ну вот. Он печатает итог. Вы печатаете состав и расположение. Ему можно, вам нельзя. И ловкость тут ни при чём: доказательство ваше так устроено. По перечню, пункт первый и пункт пятый, – прямо запрещено. Политическую-то сняли. А военную кто снимал? Никто не снимал.

Я держал оттиск и считал. Больше в ту минуту я ничего не умел.

Чтобы доказать, что он взял мои числа и отбросил условия, мне нужно было развернуть эти числа по частям гарнизона. То есть напечатать состав и расположение. То есть сделать ровно то, за что меня следовало отдать под суд, – а суда для него не было, и это не помогало, потому что не пропускала не власть, а наборная.

– Что же вы мне посоветуете?

Бережной подумал, не выпуская верстатки.

– Советовать не стану. Наберу – это пожалуйста. – Он взял верстатку. – Только вы сперва решите, что вам нужнее: чтоб знали, кто он, или чтоб знали, что вы правы. Два разом не выйдет.

* * *

Я выбрал первое и разбирал вслух, и в тот же день, в четыре часа, в комнате при комиссии, при девятерых.

Были Мансуров, Рожнов, Костюченко, Овсянников от военной комиссии, двое от Совета, писарь Тарабрин, комиссионер и один посторонний, которого я не звал и который остался.

Я не говорил ни слова о том, что за человек написавший. Я выложил цепь.

Июньский лист – вот он, подлинник, читайте. Мои числа в нём верны все до единого; сверяйте по любой моей ведомости, они есть у Мансурова. Определений при числах нет ни одного. Вывод из них – не мой.

Конверт – вот он. Штемпель полевой конторы, двадцать восьмого мая, дорога честная. Складки конверта – вот, поглядите на свет: лист в них не ложится, он сложен иначе и вложен позже.

Кто вложил. Пакеты в июне и в июле трижды носили из рук, на улице, днём, без расписки, в два места.

Одно из мест – вот оно, с улицей и номером дома, и там уже год как никого нет: редакция закрылась в шестнадцатом.

Второе место я знаю и здесь не назову.

Прошу это заметить особо. Цепь, которую я вам предъявляю, неполна, и неполна она не оттого, что звена нет, а оттого, что я его придерживаю. Звено это к делу ничего не прибавляет и человеку, который за ним стоит, стоило бы всего. Я говорю об этом сам, покуда меня не спросили, и если кто-нибудь сочтёт, что после такой оговорки всё прочее не в счёт, я приму и это.

Человек, который носил, здесь и скажет сам.

Он сказал. Встал со своего стула у стены, вышел на середину комнаты и стал говорить, глядя не на меня, а на Мансурова.

Он говорил четыре минуты, ровно и скучно, тем голосом, каким сдают подводу по накладной.

– Пакетов было три. Двенадцатого июня, двадцать девятого июня и седьмого июля. Все три брал у Литейного, на углу, между одиннадцатью и полуднем. Отдавал в тот же день до трёх.

– Кому отдавали? – спросил Овсянников, не поднимая пера.

– В первый раз – Литейная часть, редакция; она в шестнадцатом закрылась, и я туда носил уже в пустое, а брали в соседней двери. Во второй раз и в третий – по другому адресу.

– По какому?

Он посмотрел на меня, а не на спросившего.

– Господину подполковнику я его назвал в феврале. Он тогда попросил, чтоб дальше его не было, и я обещал. При вас не назову.

– Платили сколько? – Это спросил уже другой, от Совета, и спросил не как следователь, а как человек, которому важна цифра.

– По три рубля с пакета и на извозчика. Деньгами, в руки.

– Пакеты вскрывали? – Вопрос повис, и было слышно, как за стеной двигают шкаф.

– Не вскрывал. Мне платили за перенос. Читать мне не платили. Не вскрывал – не знаю, не знаю – не отвечаю.

– Это всё? – спросил Овсянников.

– И всё. Прибавлять не стану.

Его перебили два раза, и ни разу с той стороны, с какой я ждал.

Первым – тот из двоих от Совета, что помоложе, в студенческой тужурке.

– Вы сказали: платили. Кто платил?

– Не знаю. Из рук брал, в руки отдавал.

– А нынче кто вам платит?

Комиссионер посмотрел на него и ответил не сразу, и это было единственное место, где он ответил не сразу.

– Нынче никто, – ответил он и посмотрел на дверь, за которой этого «никого» полагалось бы искать.

– Тогда отчего вы здесь?

– Оттого, что господин подполковник попросил.

– И всё? – переспросил Овсянников.

– И всё, что я знаю сам.

Молодой повернулся ко мне, и вопрос, который он задал, был тот самый, которого я ждал с утра и на который заготовил ответ, и заготовленный ответ мне не пригодился.

– Господин подполковник. Вы ему что-нибудь обещали?

Соврать было легко. Он бы не проверил, и никто в комнате не проверил бы, и комиссионер, я знал наверное, не сказал бы ни слова: он и не сказал.

– Обещал. – И в комнате переменилось: до этой минуты меня слушали, а тут стали разглядывать.

– То есть как это – обещали?

– Выйти с ним отсюда вместе и пройти через двор не спеша.

В комнате стало тихо, и в этой тишине я в первый раз услышал, как это звучит со стороны.

– Это всё?

– Это всё. Денег я ему не давал и не дам, и просить об услуге у него мне нечего.

Молодой подумал, не спеша и не притворяясь, что не думает.

– Ладно. По крайности вы сказали сами. Дальше давайте.

Кто писал. И вот тут я обязан был сказать вслух то, что мне было невыгодно.

– Прежде чем я разложу, – сказал я, – прошу принять к сведению границу. В первом ряду у меня три бумаги, связанные только приёмом. Из них рукою писана одна: июньский лист. Циркуляр третьего числа пришёл по проводу, и руки в нём нет вовсе. Разъяснение седьмого – печатное, набранное, и там тоже нет ничьей руки. Сличать почерк по ним нельзя, и я не стану.

– Тогда чем же вы их связываете? – спросил Овсянников.

– Приёмом. Только приёмом. Это доказывает, что все три сделаны одинаково, и не доказывает, что все три сделаны одним человеком. Я говорю об этом первым, чтобы никто потом не сказал, что я на этом сыграл.

Тут я разложил на столе три бумаги: июньский лист, циркуляр по линии от третьего числа и разъяснение от седьмого.

– Прошу поглядеть не на смысл. Прошу поглядеть, чего в них нет.

И я стал показывать по одной.

– Первая. Июньская. Здесь стоит: принято столько-то пудов, отпущено столько-то, остаток такой-то. Все три числа мои и все три верны, они есть в моей ведомости за июнь, ведомость у Мансурова, сверяйте. – Я подождал, покуда Мансуров подтвердит. – Теперь скажите, чего тут нет.

Молчали все.

– Тут нет срока. Не сказано, за какой месяц принято, и не сказано, что отпущено по наряду, выписанному в мае. Оттого выходит недостача в двести с лишним пудов, которой не было.

– А была? – спросил один из двоих от Совета.

– Не было. Наряд майский, отпуск июньский, по бумагам разные месяцы, по делу одна и та же мука. В моей ведомости это оговорено строкой. В этой бумаге строки нет.

Я взял вторую и положил её так, чтобы Рожнову было видно с его места.

– Циркуляр по линии, третьего числа. «Движение не останавливать ни при каких обстоятельствах». Верно. Не сказано: кроме случая, когда впереди занятый перегон.

– И что из этого? – спросил тот же.

– Из этого то, что телеграфист в Любани третьего числа держал состав на входном и считает себя виноватым. Он ничего не нарушил. Он исполнил.

Третью я взял последней.

– Разъяснение седьмого числа. Сказано, как быть за пределом округа. Не сказано, как быть внутри, где командований три.

И тут я сделал то, чего не собирался делать с утра и что придумал за минуту до этого.

– А теперь – не его и не из этого ряда, – сказал я и положил рядом оттиск своего уточнения. – Эта моя. Пункт пятый: действие настоящего – Петроградский военный округ. И всё.

Овсянников поднял бумагу и прочёл.

– А дальше что было написано? – Овсянников не отдал бумагу.

– Дальше было написано: вне его части исполняют приказы своего командования. Второго марта ночью, в наборном цехе, эти сто семьдесят знаков не влезли в сорок строк, и я снял их своей рукой.

Никто не заговорил.

– Стало быть, приём тот же. – Молодой в тужурке сказал это без нажима, и оттого вышло хуже.

– Приём тот же. – Это стоило мне больше, чем всё, что я говорил до того.

– А разница в чём?

– Разница в том, что он делал это нарочно, а я потому, что не влезало. Через полгода, когда обе бумаги лягут рядом в дело, разницы не увидит никто, и правильно не увидит.

– Приём один, – сказал я. – Берётся верное число или верное правило. Отбрасывается определение: при каком условии, за какой срок, из какого разряда. Остаётся то, что нельзя оспорить, и вывод, который из этого не следует. Ни одной лжи. Проверяющий сверит и подтвердит.

Рожнов взял циркуляр и прочёл его весь, шевеля губами.

– Я по этому третьего числа отправил маршевую роту в ночь, зная, что перегон занят. – Рожнов сложил циркуляр и не отдал его обратно. – И оказался виноват.

– Вы не оказались. Вы окажетесь, когда спросят.

Тексты я отодвинул и разложил второй ряд: июньский лист, список нижних чинов четырнадцатой роты и три канцелярских отношения, писанные в шестнадцатом году. Вот здесь была рука, и здесь можно было сличать.

Овсянников сличал дольше всех и сличал правильно: не по отдельным буквам, а по тому, где кончаются строки, как ставится выносная и куда уходит нажим. Перед ним лежали пять рукописных образцов.

– Рука одна. – Овсянников не сразу отнял палец от строки. – Вот под этим я подпишусь. Под остальным не подпишусь, и вы сами сказали почему.

– Сам сказал, и не отказываюсь.

Оставалось назвать, и я оттянул это ещё на полминуты, разбирая на столе то, что и так лежало ровно.

Я знал эту фамилию с тринадцатого года, а в этом деле – с четырнадцатого февраля, и все эти три недели произносил её только про себя, и один раз написал на полях и вымарал.

– Бумаги писал рядовой четырнадцатой роты Аркадий Павлович Вельяминов, – сказал я. – Бывший капитан, разжалован по приговору военного суда в декабре четырнадцатого года. Мне он известен с тринадцатого года по службе.

Потом я сел, и стало тихо.

Первым заговорил Овсянников, и заговорил по делу.

– Июньский лист – его. Прочее – его приём, и подписывать я это не стану. Куда вы намерены подать то, что сходится?

– В том и вопрос.

– Я вам отвечу. Я это две недели искал по своей части. – Он сложил руки поверх бумаги. – Подавать некуда.

– Совсем некуда?

– Считайте. Жандармов нет с четвёртого. Полиции нет.

Он загибал пальцы и не торопился.

– Военно-окружной суд. Я не нашёл человека, который сказал бы мне, заседает он или нет. В одном месте говорят – заседает. В другом – судьи не собираются.

– Остаётся командующий войсками округа.

– Остаётся. Третий день не могу узнать, кто у него по судной части. В приёмной говорят приходить завтра, и это уже третье завтра.

Он разогнул последний палец.

– И положим, предали. Приговор надлежит утвердить. Кто нынче утверждает – мне не сказал никто.

– Дисциплинарным порядком?

– Он не в вашей команде и не в моей.

Молодой в тужурке слушал это, стоя у окна, и тут он повернулся.

– Господин подполковник, а зачем вам суд?

– То есть как это – зачем? – переспросил я.

– То есть у нас в комитете четырнадцать человек и ещё сорок по первому слову. – Он сказал это просто, без вызова, будто договаривался о наряде на дрова. – Вы всё показали, и всё сходится, и мы поверили. Скажите адрес, и завтра его не будет.

Не будет – это могло значить многое, и по его лицу нельзя было понять, что именно, и я думаю, что он и сам ещё не решил.

Я стоял и считал, потому что это был первый раз за четыре месяца, когда мне предложили результат.

Всё, что я собирал с ноября, годилось для этого без остатка: цепь сходилась, свидетель подтвердил, почерк сличён, фамилия названа. Оно и собиралось затем, чтобы кто-нибудь пришёл и взял. Я только полагал, что придут по приговору.

– Нет. Этого не будет.

– Отчего же нет? Ведь верно всё.

– Верно. Тут вы правы, и спорить я не стану.

– Так в чём же дело?

– В том, что я это собирал не для вас.

Он не обиделся и не стал спорить. Он пожал плечами и отошёл обратно к окну, и на этом всё кончилось, и никого не взяли, и я не знаю до сих пор, потому ли, что я отказал, или потому, что им и без меня было чем заняться.

Мансуров стал протирать очки подкладкой рукава, чего за ним прежде не водилось.

– Николай Петрович, вы понимаете, что вы сейчас сделали?

Я не ответил, и никто не стал повторять вопрос.

И ничего не произошло.

Расходились долго: никто не знал, чем такое кончают. Овсянников забрал сличение почерков и сказал, что подошьёт к своему. Двое от Совета ушли первыми и не простились. Костюченко сложил свою запись вчетверо.

Комиссионер сидел на своём стуле у стены и ждал, и было видно, что он не двинется, покуда не двинусь я.

Я встал и подошёл к нему.

– Идёмте, – выговорил я и встал первым.

Мы вышли вместе, и я пошёл медленно.

Двор был проходной, и в нём в этот час всегда стояли: у крыльца, у ворот и вдоль стены. Человек тридцать, может, сорок. Половина знала меня в лицо: четвёртый день ходили ко мне по напечатанному адресу.

Мы прошли эти двадцать шагов за минуту с лишним. Он держался справа и чуть позади и не заговорил ни разу.

От крыльца нас окликнули по фамилии, и окликнул тот солдат из нестроевой, что приходил ко мне в субботу по печатному адресу – спрашивать про брата под Двинском. Он окликнул с тем самым выражением, с каким здороваются, и на середине слова перестал, потому что разглядел, с кем я иду.

У поленницы курили двое из нестроевой, и один тронул другого за рукав.

Женщина, ходившая ко мне за справкой о муже, посторонилась, чтобы дать дорогу, и посторонилась дальше, чем нужно.

Я ни на кого не смотрел и ни с кем не поздоровался, и это было всего труднее: поздороваться значило бы объяснять.

У ворот он остановился.

– Довольно. Дальше сам.

– Я обещал до улицы.

– До улицы не надо. Тут все видели. – Он снял шапку и надел обратно. – Спасибо, господин подполковник.

Он пошёл направо, и я стоял и смотрел ему вслед, покуда он не свернул.

Назад через двор я пошёл один и шёл уже быстро.

Солдат из нестроевой стоял на прежнем месте и на этот раз меня не окликнул. Я поздоровался первым. Он ответил и не задержался, и разговора, за которым он, я думаю, и стоял, не вышло.

Вечером ко мне не пришёл никто. За четыре дня это было впервые.

* * *

Девятого вечером, в шестом часу, Тарабрин принёс мне оттиск.

Письмо вышло не в газете. Оно вышло листком, каких в эти дни печатали по десятку в сутки, и вышло не завтра к обеду, а нынче: наборная сделала его вне очереди.

Заголовок стоял такой: «Открытое письмо рядового четырнадцатой роты гражданам свободной России».

Внизу, под последней строкой, стояла подпись, и была она полная: чин, фамилия и приписка о том, что автор разжалован по приговору военного суда в декабре четырнадцатого года и просит читателя об этом помнить.

Он подписался сам.

Я перечёл письмо трижды и на третий раз стал искать в нём то, что искал во всех его бумагах с ноября: отброшенное определение.

Их не было. Он привёл все условия, все сроки и все разряды, до последнего.

Четыре месяца я искал имя под безымянной бумагой, и в тот день, когда я его назвал, он поставил его сам – и поставил крупнее, чем поставил бы я.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю