Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"
Автор книги: Михаил Тереньтьев
Соавторы: Константин Градов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 21 страниц)
Глава 24
«Марсово поле»
Двадцать третьего город стоял.
Не работали заводы, не ходили трамваи, лавки были закрыты почти все, и на Литейном в девятом часу утра было пусто так, как не бывает и в Прощёное воскресенье.
Пекарни работали.
Совет накануне обратился к пекарям и булочникам с просьбой не оставлять работ, и просьба эта была именно просьбой: ни запрета, ни приказа, ни угрозы за неисполнение. Я прочёл её вечером двадцать второго и полночи считал, что будет, если не послушают.
Выходило вот что. Хлеб печётся ночью. Пропущенную ночь одним дневным замесом не вернёшь: наутро выпуска нет, следующий подходит только к вечеру, а сколько за это время прибавится людей у дверей, по одной очереди не вычислишь.
Двадцать третьего я с шести утра обошёл восемь пекарен, и обошёл пешком: извозчика за всё утро не встретил ни одного, а были ли они сняты вовсе, не знал. Работали шесть из восьми.
На седьмой, у Пяти углов, мастер вышел ко мне сам и сказал, что печь топили, но подручные не пришли – все на Марсовом, – и что он с одним стариком за ночь сделал четверть обычного. Я спросил, чего ему надобно. Он сказал: людей. Я сказал, что людей у меня нет. Он сказал: тогда и говорить не о чем, и вернулся к печи, и говорил он это без обиды.
Восьмая была закрыта наглухо, и на дверях висела бумажка от руки: «Сегодня всѣ на похоронахъ».
Перед этой бумажкой я постоял.
В ней не было ни вызова, ни оправдания. Человек написал то, что было, сам, и повесил, чтобы пришедшие не стучали зря.
У каждого я спросил обычный ночной выпуск и нынешний. К девяти свёл: по восьми пекарням недодано около двухсот сорока пудов печёного. Переводить это в дни городской очереди я не стал: у меня было восемь дверей и не было знаменателя по городу.
Никому этот счёт в тот день не был нужен. Я всё-таки его записал и убрал в папку, потому что не записать значило бы согласиться, что в этот день не считают.
* * *
К Военно-медицинской академии я пришёл пешком: так было надёжнее. Стал трамвай, стало автомобильное движение; про извозчиков и ломовых в объявлениях не стояло ни слова.
От Литейного до Выборгской пешком – около часа. Я вышел ровно в девять, чтобы поспеть к десяти, и дошёл за пятьдесят минут: улицы были пусты и никто не мешал.
Мостовая была скользкая. Ночью подмораживало, к полудню отпустило до слабого плюса, и то, что натекло третьего дня, взялось коркой и теперь размокало сверху, а держало снизу. Я дважды поехал и удержался оба раза, ухватившись за стену.
По всему пути дома стояли на запоре.
Чердаки в ночь накануне обошли и опечатали, и старшим дворникам объявили, что за целость печатей они отвечают лично. В двух местах я видел этих дворников: они стояли у ворот, не заходя внутрь, и стояли тем стоянием, какому нет назначенного конца.
По городу третий день ходили слухи, что на Марсовом заложены мины под братскими могилами, чтобы разом взорвать всё правительство, и что на крышах по Садовой стоят пулемёты. Пулемётов не нашли, мин не нашли, и это тоже проверяли – проверяли всерьёз: после февраля в этом городе не верили уже никому и ничему.
У академии стояли с девяти.
Гробы вынесли из покойницкой и поставили в ряд на носилках у крыльца, и было их пятьдесят шесть. Обиты кумачом, все одинаково, и на четырёх или пяти сверху прибиты белые крестики.
К каждому была приколота бумажка с фамилией.
Бумажка была с ладонь, писана от руки, и приколота двумя гвоздиками. Я подошёл и прочёл семь подряд, и на восьмой меня оттеснили, потому что стали строить колонну.
Строили её так. Впереди знаменосцы и те, кто нёс транспаранты. За ними подразделение гарнизона с оркестром. За оркестром гробы, по шесть человек на гроб. За гробами – все прочие: лазарет, завод, курсы, и просто те, кто пришёл.
Я стал с лазаретной частью: там была Вера.
Она была не в халате, а в пальто, и я не сразу её узнал, и это было странно после стольких раз.
– Вы пришли, – сказала она.
– Обещал не вам.
– Знаю кому. – Она посмотрела вперёд, вдоль ряда. – Она с восьми часов тут. Я её видела дважды и оба раза не подошла.
– Отчего не подошли?
– А что я ей скажу?
Тронулись в десять, минута в минуту, и это меня удивило больше всего, что я в тот день видел.
Воинское подразделение вело своё начальство. Гражданские шли по своей воле: за то, что не пошли, никого из них нельзя было наказать. Общим порядком распоряжался штатский, с красной лентой через плечо и без всякого оружия.
И тронулись в десять.
Я шёл и считал шаг, оттого что другого дела у меня в строю не было, и на третьей версте перестал: колонна шла то восемьдесят шагов в минуту, то шестьдесят, то стояла.
Перед нами, в шагах пятидесяти, шла колонна, которой я сперва не понял.
Люди в ней шли по трое и по четверо в ряд, крепко взявшись под руки, и шли ровнее всех, кого я в тот день видел, – не сбиваясь и не растягиваясь. Я думал сперва, что это какое-нибудь училище, где так учат.
На второй остановке я спросил у соседа, и сосед сказал: слепые.
Мостовая была та самая, на которой я в то утро оскользнулся дважды. Они шли по ней, держась друг за друга, три с половиной версты, и ни один не упал.
Стояли трижды.
Второй раз простояли час с лишним, и стояли на углу Невского и Садовой.
К этому углу разом, с трёх сторон, подошли три колонны – каждая в несколько тысяч, каждая с гробами, каждая шедшая по своей росписи и опоздавшая против неё, – и все три сошлись в одну минуту на одном перекрёстке.
Я стоял в третьем десятке и видел, как это начинается: передние ряды двух других уже вошли в перекрёсток и стали друг против друга, и стоявшие сзади ещё напирали, потому что сзади не видно.
Милиция там была. Без оружия – не только без патронов, а вовсе без. Так было велено на весь день, и градоначальник объяснил зачем: чтобы всякий раздавшийся в тот день выстрел сразу читался как чужой и подосланный. Я это одобрил, когда прочёл, и стоя на углу Невского перестал одобрять на четверть минуты.
Потом откуда-то вынесли стол.
Обыкновенный стол, из ближней лавки или из подворотни, о четырёх ногах. Его поставили посреди перекрёстка, и на него влез человек в штатском, с красной лентой и с белым флажком в руке.
Он поднял флажок.
Все три колонны встали.
Не через минуту, не постепенно – встали. Задние ещё напирали секунды три, потом дошло и до них, и стало тихо настолько, что через перекрёсток было слышно, как в дальней колонне у кого-то плачет ребёнок.
Потом он опустил флажок вправо, и правая пошла. Он держал левую и среднюю, покуда правая не прошла вся, до последнего человека. Потом пустил среднюю. Потом левую.
На это ушло минут сорок, и за эти сорок минут никто не крикнул, не полез и не попробовал пройти.
Я стоял и считал, сколько человек он держал одним флажком, досчитал до тысячи и бросил: счёт был не о том.
За четыре месяца я видел, как не слушают приказа за подписью учреждения. Как не слушают телеграммы за подписью министра. Как одну и ту же бумагу в двух ротах прочитывают навыворот друг другу.
А тут стоял штатский на столе, и у него не было ни чина, ни бумаги, ни оружия, и его послушались несколько тысяч человек, потому что он один в эту минуту видел все три колонны сразу.
Всё основание было в этом: он видел, а они нет.
Я записал это в тот же вечер, в вагоне, и записал первым из всего, что видел за день.
За тот же час я услышал, как в передних рядах запели, и как пение прошло по колонне назад, и как оно дошло до нас через минуты полторы. Пели одно и то же, и пели весь день, и с той поры я этого не переношу.
* * *
На поле мы вступили около полудня.
Первое, что я там увидел, было не могилой и не гробами.
Над ямой лежал деревянный настил с прорезями. Шесть человек, по трое с каждой стороны, брали гроб с носилок, заносили его над прорезью и опускали на лентах. Внизу, в яме, стояли ещё люди и принимали. Они принимали гроб, отходили с ним на два шага и укладывали, и укладывали в два ряда, и снова возвращались под прорезь.
Когда начали опускать первые гробы, я не видел: к нашему приходу работа уже шла.
У прорези стоял распорядитель с флажком. Когда гроб уходил вниз, он взмахивал. В десяти шагах, у столика, сидел человек с телефонным аппаратом и, увидев взмах, говорил в трубку одно слово.
И через несколько секунд с крепости, через реку, било орудие.
Я стал считать.
От взмаха до выстрела выходило от восьми до одиннадцати секунд, и разброс этот был не в аппарате, а в людях: пока телефонист скажет, пока там услышат, пока номер дёрнет за шнур. От гроба до гроба выходило от полутора минут до трёх с половиной, смотря по тому, как подавали.
Я взял среднее – две с половиной – и умножил на сто восемьдесят четыре.
Четыреста шестьдесят минут. Семь часов сорок минут чистого времени, без остановок и без смены колонн.
На этом мой счёт кончался. Он показывал только чистую работу у прорези; сколько прибавят смены колонн, остановки и прочие задержки, из него не выходило.
К одиннадцати вечера на поле только пропускали хвост последней колонны; поле уже светили прожекторами, люди шли с факелами, а класть кончили далеко за полночь. Я этого не видел: ушёл раньше, а о конце мне рассказали назавтра.
Пока я считал, вокруг стояли те, кто на поле не шёл, а смотрел с краю. Стояли рядом и молча, и это было главное, что я запомнил.
Слева от меня стоял рабочий с Выборгской в шинели без погон, и рядом с ним господин в бобровой шапке, и рядом двое студентов, и рядом баба с ребёнком на руках, и рядом двое солдат моего же батальона, которых я знал в лицо и которые меня видели.
Никто из них не сделался в этот день никому братом.
Они стояли рядом ровно столько, сколько шли гробы, и разошлись. Куда назавтра вернулись рабочий и господин в бобровой шапке, я не знал. Двоих солдат я знал в лицо: они вернулись в батальон, где комитет.
Стоять на поле не в колонне дозволялось по пропускам.
Пропусков Временному правительству отпустили двенадцать – по числу министров. Государственной думе десять. Совету рабочих и солдатских депутатов, где числилось за тысячу человек, дозволили быть в полном составе, и никто их не считал.
Я это узнал накануне, от Мансурова. Он выговорил это без всякого выражения – так сообщают о том, чего не переменишь. А я, услышав, полез считать и получил, что двенадцать к тысяче – примерно один к восьмидесяти трём.
Из двенадцати не явился один – министр юстиции, который занемог.
Знамён к тому часу вокруг ямы стояло три ряда. Надписей на них было три, и все три про одно: бессмертная память павшим борцам за свободу; вечная память борцам за свободу; живые – павшим. Ни на одном знамени не было требования.
Я стоял и ждал, что это меня как-нибудь тронет.
Не тронуло. Вместо этого я подумал: восемьсот тысяч человек, и ни один из них сегодня не работает, и завтра им всем понадобится хлеб.
Мысль эта пришла первой и пришла сама, и я её не звал.
Священника я не видел ни одного. Ни у ямы, ни в колонне, ни на краю. Я после узнал, что и панихиды служили, и звонили с колоколен по маршруту, и что назавтра пришли крестным ходом и отпели заочно, – но в тот день, стоя там с четвёртого до шестого часа, я не увидел ни одного, и мне это тогда показалось значительнее всего прочего.
Перед тем, как уйти, я узнал ещё одно, и узнал случайно.
У ограды, где стояли распорядители, двое разбирали кипу бумаг, и разбирали громко, потому что торопились. Я услышал слово «вычеркнуть» и подошёл ближе.
Это были списки. По ним сверяли, чей гроб откуда и кого класть.
И один из них держал в руке заявление от полкового комитета, где было написано, что такой-то штабс-капитан того же полка и с ним двое подпрапорщиков ошибочно числятся в списках павших героев, и что комитет ходатайствует об исключении их из таковых.
На обороте, наискось, стояла резолюция в пять слов.
«Обязуемся указанных лиц не хоронить».
Я стоял и перечитывал эти пять слов, покуда меня не оттеснили.
Штабс-капитан был убит в те же дни, что и все прочие. Где именно и от чьей пули – из бумаги не следовало, и я думаю, что это не следовало и из тех бумаг, по которым его сюда вписали. Полковой комитет постановил, что он не наш. Тот, кто писал резолюцию, согласился и обязался.
Никакого закона тут не было и не могло быть. Была бумага от четырнадцати человек и пять слов наискось на её обороте.
За четыре месяца я выучился читать, чего в бумаге нет. Тут вычитывать было не из чего: всё стояло написанным.
А ещё в тот день не пошли казаки.
Мне сказал это Рожнов, встретившийся у ограды. Духовенство просилось участвовать, и Совет отказал, и казаки, узнав, что обряда не будет, не пошли вовсе.
– Целыми сотнями? – спросил я.
– Про сотни не знаю. Знаю, что не пошли.
Мы постояли рядом.
– Яков Арсеньевич, вы это как считаете?
– Никак не считаю. – Он смотрел на прорезь. – Я, Николай Петрович, тут третий час стою и думаю одно: хорошо, что не мой полк спрашивали. Меня бы спросили – и что бы я ответил?
* * *
Дарью Титовну я нашёл в четвёртом часу, и не там, где искал.
Я искал её у гробов, потому что так было бы правильно. Она стояла у ограды, шагах в сорока, где толпа уже редела, и стояла одна, и в руках у неё ничего не было.
– Дарья Титовна.
Она обернулась не сразу.
– А, – сказала она. – Пришли.
– Обещал же.
– Обещали.
Мы постояли рядом, и с поля доносило то, что там пели, и слов было не разобрать.
– Который его? – спросил я.
Она не ответила. Я подумал сперва, что не расслышала, и спросил ещё раз, и тогда она сказала:
– А я не знаю.
Я стоял и не понимал.
– Из той покойницкой, где он лежал, их понесли четырнадцать, – сказала она. – Я его в понедельник опознала, и записали. А нынче их понесли в колонне, и я шла и смотрела, и который наш – не разобрала.
– На них же бумажки. С фамилиями.
– Бумажки, – согласилась она. – С ладонь. И писано от руки.
Она сказала это ровно, будто о чужом.
– Родным дозволено остановиться. Вы родная.
– Дозволено, – сказала она. – А чтобы остановиться, надо знать, у которого. А чтобы знать, надо прочесть. А чтобы прочесть, надо остановиться.
Она отвела глаза и посмотрела на поле.
– Я четыре раза подходила близко. Один раз, кажись, разобрала «Тит» – да там у половины Тит. Меня сзади вели, там сзади триста человек, они ж не станут.
– Дарья Титовна, я могу узнать. У комиссии список, по нему видно, от какой больницы в какую могилу.
– По списку – можно, – согласилась она. – Только я не по списку хотела.
Больше она про это ничего не сказала.
Мы простояли ещё минут двадцать. Я не уходил, потому что уйти первым было бы дурно, а она не уходила оттого, что идти ей было некуда: дома у неё оставалась комната и двое, а тут был последний час, когда он ещё где-то отдельно.
Потом она сказала:
– Идите. Вам, поди, надо.
– Не надо, я нынче свободен.
– Надо. У вас с утра сапоги в муке.
Сапоги были в муке. Я этого до её слов не замечал и после её слов не стал отряхивать.
Она пошла к Садовой, и я довёл её до угла, и там она сказала, чтоб я не провожал дальше, и я не стал.
* * *
Веру я нашёл у ограды, там, где стояла лазаретная часть, и стояла она уже вторую смену: своих отпустили в шестом часу, а она осталась, потому что от их лазарета было четверо, и четвёртого выносили последним.
– Я вас потеряла в колонне, – сказала она.
– Я отстал у Невского.
Мы дошли до угла Мойки, и я сказал, что уезжаю нынче в ночь.
– Знаю. – Она поправила косынку и не поправила. – Уговор помните?
– Помню. Числа, без имён. Сколько привезли, откуда, чем ранены, сколько ушло.
– И вы мне то же самое: что довезли, чего не довезли, что из-за этого вышло.
– И одно и то же обоим.
– Одно и то же обоим, – согласилась она.
Больше говорить было не о чем: всё, о чём стоило условиться, мы условились в среду.
– Николай Петрович.
– Слушаю.
– Вы там осторожнее с бумагой.
Я хотел спросить, что она под этим разумеет, и не спросил, потому что понял.
Она пошла обратно к своим, и я смотрел ей вслед ровно столько, сколько смотрят человеку вслед, а потом пошёл на Варшавский.
Обещание я сдержал в точности и не сделал этим ничего.
Я обещал прийти – и пришёл. Я не обещал найти его гроб, назвать её мужа по имени вслух при ком-нибудь, добиться, чтобы на крышке написали, кто там лежит. Всего этого я не обещал, и оттого не сделал, и не знаю по сей день, было моё обещание чем-нибудь или не было ничем.
* * *
Поезд мой стоял в росписи на сорок пять минут двенадцатого, и шёл ли он в этот день, я не знал.
Никто не знал. Заводы стояли, лавки были закрыты, трамвай не ходил, автомобиль не ходил – а про железную дорогу не было сказано ни слова ни в одну сторону, ни в церемониале, ни в объявлениях. Я спросил трёх человек. Один сказал, что всё отменено. Второй – что отменено только пригородное. Третий пожал плечами и сказал, чтоб я шёл и смотрел.
Я пошёл и смотрел.
На Варшавский я добрался пешком к десятому часу: после поля идти домой было незачем. Вокзал работал.
Не полно и не пусто – вполовину: к десятому часу у касс и на платформах людей было меньше, чем я привык видеть перед ночными.
Я нашёл свой вагон, отдал вещи и вышел на платформу, чтобы не сидеть.
Шагах в двадцати, у фонаря, стояли трое солдат, и один читал двум другим с листа. Лист я узнал через два слова.
Он читал памятку. Ту самую, двадцать два пункта, «Что должен знать солдат о бумагах, которые ему читают». Читал он по складам, как читал батальонный писарь в манеже десятого числа, и на пятнадцатом пункте сбился и начал сызнова.
Я подошёл ближе и стал так, чтобы слышать.
– Откуда? – спросил я, когда он кончил.
Солдат посмотрел на мои погоны и ответил без всякой опаски, и вот этой лёгкости, с какой он ответил офицеру, я не видал ещё в феврале.
– Дали, ваше… господин подполковник. Тут раздавали, у выхода, с утра.
– Много раздали?
– Не знаю. Мешок был.
– Из мешка? Прямо из мешка?
– Мешок, – сказал он. – Из мешка и брали.
Я спросил, куда они едут.
– В двенадцатую, – сказал он. – С пополнением. Этим же поездом, только в четвёртом.
Я стоял и молчал дольше, чем полагается стоять перед нижним чином.
В двенадцатой армии стоит сводная особая часть, и командует ею штабс-капитан Туров, и в ней две тысячи человек, и полторы сотни из них я знаю по фамилиям. Ей я четыре месяца слал числа. Из неё мне писали, что прочли обе бумаги в один вечер и оттого не рассыпались.
Мешок ехал туда же.
Мешок.
У меня в кармане лежало три бумаги. Девять строк, по которым меня надлежит допускать и ничего больше. Его памятка, двадцать два пункта, взятая мною с чужого лотка. И четыре строки моих, писанных в ночь на двадцать третье, которые я не сумел никуда снести.
А у него на этом же вокзале, у этого же выхода, с утра стоял мешок.
Я вернулся в вагон и сел у окна.
Мы шли в одну армию. Он – с утра, из мешка, в карманах у людей, которые повезут его дальше сами, оттого что им дали даром и просить за это ничего не станут. Я – в сорок пять минут двенадцатого, во втором классе, с бумагой, которую надо предъявить.
Который из нас придёт первым к какой части – этого не знал ни он, ни я, и узнать это было нельзя ни по какому расчёту, оттого что расчёт тут не работал: у него не было ни маршрута, ни срока, ни адреса, а была команда пополнения, едущая кто куда, и мешок.
Поезд тронулся без свистка и без объявления, как ходили в те дни. За окном отошла платформа с фонарями, потом склады, потом чёрное.
Я вынул свои четыре строки и перечёл их в третий раз за сутки, и в третий раз они мне не понравились, и я всё-таки убрал их обратно: других у меня не было.
Хлеб в городе пекли, больницы работали, подвоз шёл, и по обеим сторонам от него стояли люди, которые в феврале стреляли друг в друга. На тех улицах и в тех дворах, за которые я отвечал, с тех пор между ними не стреляли – и всякий читал присягу по-своему и был уверен, что читает по бумаге.
До Пскова было семь часов с четвертью.




























