Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"
Автор книги: Михаил Тереньтьев
Соавторы: Константин Градов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)
Глава 13
«Выстрелы»
Афишу читали вслух.
Она была наклеена на тумбу у Знаменской, ещё сырая по краям, и перед ней стояли человек двадцать, и читал один – в очках, в форменной фуражке без кокарды, должно быть, из служащих, – читал ровно и негромко, и через слово оборачивался, точно проверял, слышно ли задним.
– «Всякие скопища воспрещаются».
– Это как понимать, Пал Иваныч?
– Это так, что вот мы с вами стоим, и мы скопище.
Он дочитал до конца и стал читать сызнова, – подошли новые. Я стал третьим справа и слушал вместе со всеми, и никто на мою шинель не оглянулся, а это за последние сутки случилось со мной уже дважды.
Афиш наклеили ночью, и наклеили щедро: на тумбах, на заборе у вокзала, на дверях запертой булочной, и белые прямоугольники шли по улице вперёд, как вехи.
Женщина в платке спросила у чтеца, будет ли завтра хлеб.
Он ответил, что тут про хлеб ничего.
– А про что же тогда?
– Про то, что стрелять будут.
Она сказала «ну» и осталась стоять.
Люди дослушали, помолчали, потоптались и остались. Потом подошли ещё, и чтец начал в третий раз.
А было воскресенье.
По моей части это значило, что нынешний день выпадает из счёта весь. Заводы стояли не оттого, что бастовали, а оттого, что праздник, и всякая цифра, какую нынче подадут наверх – сколько бастует, сколько встало, сколько вышло, – будет цифрой ни о чём: работать нынче некому, стало быть, и бастовать некому. Цифру всё равно подадут: графа есть, а пустую графу наверх не отправляют.
Улица при этом была полна.
Полна ровно, без давки, как бывает полна улица в хорошую погоду в выходной, и погода была хорошая – ясная, сухая, из тех, которые в феврале выгоняют из дому всех.
Я пошёл на Шпалерную, к своему караулу.
* * *
На этот раз меня пустили, но не по пропуску.
Часовой был другой, из второй смены, а разводящий тот же, вчерашний ефрейтор с фонарём. Он меня узнал и всё равно спросил пропуск.
– Пропуска не знаю. В наряде не состою.
Ефрейтор вызвал караульного начальника. Тот вышел с копией табеля, сверил мою фамилию с подписью под ней и сам приказал провести меня по двору. Решение принял он, не моя бумага и не моя фамилия.
Я прошёл в калитку, и ефрейтор пошёл рядом и молчал.
За сутки тут не случилось ничего.
Караульное помещение было тёплое, дров хватило, в постовой ведомости внизу страницы стояла одна оговорка, и оговорка была та самая, которую я вчера выпрашивал: что караул поставлен с двадцати часов двадцать пятого, вперёд срока, о чём начальнику караула объявлено. Записал её штабс-капитан. Почерк был круглый и злой.
Я прочёл эту строчку два раза.
Никто не остановил станцию, никто не полез через ограду, никто не пришёл жечь. Тридцать один человек уже больше семнадцати часов сменял тут друг друга на морозе ради того, чтобы ничего не случилось. Ничего и не случилось.
Я обошёл с разводящим все три поста и обошёл не затем, что не верил, а затем, что хотел увидеть.
У береговых ворот часовой стоял так, что видел и калитку, и угол забора, и это было правильно и написано не мною, а тем штабс-капитаном, который вчера злился, а нынче расставил людей лучше, чем стояло у меня в бумаге. На угольном дворе часового переставили на два шага влево, к самому пролому, и в постовой ведомости об этом была вторая оговорка. У напорного отделения было теплее всего, и там стоял самый молодой.
И всё-таки я стоял во дворе, у гудящей котельной, и мне было хорошо.
Мне было хорошо первый раз с Рождества, и я даю себе в этом отчёт: человек рад тому, что его бумага лежит на месте и её исполняют, – а не тому, что кто-то спасён. Спасать было не от кого. Но лист был, и по нему стояли люди, и стояли не как попало, а как написано.
– Ваше высокоблагородие.
Ефрейтор смотрел на ворота.
За воротами, на Шпалерной, шли трое, и шли быстро, и один придерживал другого под локоть, а третий нёс шапки – свою и чужую.
– С Знаменской, – сказал ефрейтор. – Третьи с полудня.
Ефрейтор не оборачивался.
– Что там?
– Стреляли, ваше высокоблагородие. С полудня и стреляли.
* * *
К Знаменской я вышел в третьем часу, и всё было уже кончено.
Площадь была пустая, и пустота неровная: середина вытоптана дочиста, до чёрного камня, а по краям, где снег остался, он был испятнан и разъезжен полозьями. У памятника стояли конные, шагах в двадцати друг от друга, и лошади не переступали, опустив головы.
На площади подбирали.
Работали двое городовых и дворники с Гончарной, и работали не спеша, уборочным шагом: подходили, брали за плечи и за ноги, несли к ломовым саням и клали в сани рядом. Пристав ходил с книжкой и что-то отмечал, и всякий раз, отметив, поднимал два пальца, и это, должно быть, значило – считаю.
Я подошёл к нему и назвался.
– Сколько у вас вышло?
– Тридцать восемь, – сказал он, не поднимая головы. – Может, сорок к вечеру. Ещё вон под аркой смотрят.
– А раненых сколько?
– Раненых столько же примерно. Тех развезли.
– Куда развезли-то?
– Кто куда. – Он захлопнул книжку. – Ваше высокоблагородие, я вам вот что скажу, чтоб вы после в бумаге не ошиблись. Я считаю тех, кого мы с камня подняли. Кого унесли свои – тех не считаю. Не могу.
Он сказал это, не поднимая головы. Говорил он это сегодня не первый раз, и это было слышно.
– А те, кого развезли, – сказал я. – Их вы записали?
– Тех записал, кого при мне грузили. Восемь человек. – Пристав опять открыл книжку и показал мне страницу, не выпуская её из рук; страница была разграфлена карандашом, и в третьей графе против каждой строки стояла закорючка. – Вот. А вон тот автомобиль пришёл сам, без меня, забрал четверых и уехал, и я даже не знаю чей.
– А не спросили чей?
– Спросил. Мне сказали – санитарный. – Он захлопнул книжку в третий раз. – Их там студенты сидели и барышня в косынке. Что я им сделаю?
К саням подвели вторые, порожние.
Я смотрел, как их кладут. Клали аккуратно, вплотную, и один дворник поправлял им головы, чтобы не свешивались через грядку, и делал это той же рукой, какой минуту назад брал за сапоги. Второй дворник ходил и собирал с камня то, что осталось: шапки, один валенок, чью-то рукавицу на верёвочке, какие вяжут детям, – и складывал в мешок из-под соли.
Мешок он потом отнёс к саням и положил сверху.
– А мешок куда пойдёт?
– Это в участок, – сказал дворник. – Опознавать по вещам будут. Половина без документов ходит, ваше высокоблагородие. Кто ж в воскресенье паспорт берёт.
На верхней ступени вокзального крыльца сидела женщина и не плакала, а смотрела на площадь, и рядом с ней стоял городовой, и они молчали вдвоём, и молчали давно.
* * *
В лазарет на Выборгскую я попал к пяти, и попал с задних ворот, – с парадного было не пройти.
Задние ворота – половина ворот: одна створка с калиткой, выходящая в проезд между корпусами. Правило там завела Вера с осени. Лежачих вносят через них. Без записки от конторы и без имени. Ходячий идёт кругом, к парадному, и там его записывают как положено.
Во дворе стояли трое саней и чей-то автомобиль без номера, с брезентовым верхом, и около автомобиля курили двое студентов в санитарных повязках. Носилки шли в калитку одни за другими. Внутри, в коридоре, лежали на полу вдоль стены, мест не было с трёх часов.
Веру я нашёл в конце коридора, у окна, с тетрадью на подоконнике.
Она не подняла головы.
– Сорок три, – сказала она.
– Что – сорок три?
– Внесённых. С полудня. – Она дописала строчку и провела черту. – Из них четверо умерли тут. Двоих отвезли к Виллие – живот, тут нечем. Один встал и ушёл сам, я его записала и вычеркнула.
– Откуда их к тебе везут? Стреляли на той стороне.
– С Литейного и носят. Через мост, на руках и на санях. – Она не отвлеклась от строчки. – В городские не берут. Там сперва запишут. А записанного из больницы просто так не выпустят. Вот и везут через реку к нам.
– Кто им это сказал?
– Никто не говорил. Сами знают.
– Имена ты пишешь или нет?
– Пишу, кого знаю. – Она наконец обернулась. – Пятерых знаю по заводу. Остальных – приметы и час.
Я взял у неё тетрадь.
Обыкновенная грошовая тетрадь в клетку. Графы начерчены от руки, по линейке, черта идёт ровно, а строчки торопливые. Час. Откуда внесён. Кем внесён. Рана. Что сделано. Имя, если есть.
Ни одной графы «свой» или «чужой» не было.
– Тут двое городовых. – Я дошёл до середины.
– Трое. Третий на четвёртой странице.
– И ты их считаешь вместе со всеми.
– Я их лечу вместе со всеми. – Она забрала тетрадь обратно. – Тетрадь одна, Николай Петрович.
* * *
Полицейский чин пришёл в седьмом часу, и пришёл не один.
Помощник пристава, немолодой, в шинели, обмётанной понизу солью, и с ним городовой, и с ними бумага. Требование: сообщить сведения о поступивших с огнестрельными ранениями, с указанием звания, имени, места жительства и обстоятельств.
Вера стояла в дверях перевязочной и не выходила.
– Сведений я вам не дам.
– Дадите. – Помощник пристава сказал это устало. – Сегодня или завтра, а дадите. Вы обязаны.
– Кому именно обязана?
– Закону, сударыня.
Я вышел из-за её плеча и назвался, и он посмотрел на мои погоны и стал говорить со мной, что было для него легче и для меня удобнее.
– Обязана, – повторил он. – При огнестрельном ранении.
– Кому именно обязана? – повторил я за ней.
– То есть как это – кому?
– Вы сказали – закону. Закон говорит, кому. – Я достал книжку с выписками; за неделю она стала главным моим оружием, и это самое смешное, что со мной случилось за войну. – Устав врачебный. Призванный для подаяния помощи врач должен доводить до сведения следователя о всех значительных ранах и повреждениях, имевших или могущих иметь смертельные последствия.
Помощник пристава молчал.
– Следователя. – Я закрыл книжку. – Не участка. Судебного следователя. Вы для этого закона – сторона, которая в сутки сообщает о происшествии ему и прокурору, а он уже вызывает судебного врача. Вы не тот, кому доносят. Вы тот, кто передаёт дальше.
– Мне велено собрать сведения.
– Вам велено. Ей – нет.
Он подумал. Он думал долго и без злобы, и я видел, что он перебирает не статьи, а то, что ему скажут в участке.
– А спросит у меня следователь?
– Тогда следователь и придёт. И придёт по своей форме, и спросит по своей форме, и на его вопрос ответят.
– Хорошо, – сказал помощник пристава.
Он согласился с одним пунктом из двух, и я понял это на секунду позже, чем следовало.
– Живых не дадите. – Он застегнул шинель. – А теперь пойдёмте, ваше высокоблагородие, во двор.
– Зачем во двор?
– Затем, что у неё во дворе под рогожей двое лежат. Мне их у ворот показали, покуда я вас тут ждал.
И он пошёл первым, и знал куда, и мне оставалось идти следом.
* * *
Под навесом, где летом складывают ящики, лежали двое, накрытые рогожей, и рогожа была короткая, и из-под неё торчали сапоги. Их внесли в калитку, как вносят лежачих, и по правилу задних ворот – без имени.
Только они были мёртвые.
– Вот, – сказал помощник пристава почти мягко. – Этих я запишу.
– На каком основании?
– На том, ваше высокоблагородие, что их без судебного врача земле предать нельзя. Ни ей, ни мне, ни вам. – Он достал книжку и слюнил карандаш, и делал это без всякого торжества. – А кто похоронит вперёд осмотра, тот отвечает по уголовным. А если станут доказывать, что он затем и хоронил, чтобы следы прикрыть, тот отвечает как пособник.
Слово «пособник» он выговорил ровно и без ударения – так оно у него в бумаге и стояло.
И был прав.
И я, стоя над рогожей, впервые за день дочитал собственную выписку до конца.
Врач доводит до сведения следователя о ранах, могущих иметь смертельные последствия. О могущих иметь. Значит, безымянным по этому закону остаётся только лёгкий, тот, кто через неделю уйдёт домой сам. А про тяжёлого – про всякого, кто может умереть до утра, – довести обязаны и живого.
Четверть часа назад я торжествовал, отбив список. Я отбил список лёгких.
Я поднял рогожу за угол.
Первый немолодой, в пальто с барашковым воротником; воротник расстегнули уже тут, когда смотрели рану. Второй – мальчишка лет семнадцати, в куртке ремесленника, и на левой руке у него чернильное пятно между большим и указательным, какое остаётся у тех, кто пишет много и держит перо низко.
Ни у того, ни у другого в карманах ничего не искали. По правилу задних ворот не ищут: вносят и кладут.
Помощник пристава писал долго.
Он записал рост, платье, приметы, цвет волос, и то, что у одного барашковый воротник, а у второго куртка ремесленная. Имён не записал: их не знал никто. Потом спрятал книжку и сказал, что следователь будет завтра и до завтра трогать их нельзя.
– И вот что ещё. – Это он сказал уже в калитке, не оборачиваясь. – Тут одного жена придёт. Я её у ворот видел, она с четырёх часов стоит и не заходит. Вы ей скажите, что не отдадут. Мне-то она не поверит.
Вера вышла на крыльцо, когда он уже ушёл.
Она постояла, поглядела на навес и вытерла руки о фартук, хотя руки были сухие.
– Я думала, вы их отбили.
– Живых отбил.
– Живых, – повторила она.
* * *
Сводку я писал в девятом часу, у себя, и писал её сам, – диктовать это было некому.
Я не поставил числа.
Я поставил три числа и к каждому определение, и определения заняли больше места, чем числа. Подобрано полицией на Знаменской площади к трём часам пополудни: тридцать восемь; к вечеру пристав ждал сорока. Внесено в один лазарет Выборгской стороны с полудня до семи: сорок три, из них четверо умерли. Унесено с площади посторонними руками: неизвестно и установлению по имеющемуся порядку не подлежит, ибо счёт ведётся по подобранным, а подбирают только тех, кто остался лежать.
И ниже написал то, ради чего писал.
Что три эти числа сложению не подлежат: они считают разное. Что общего числа пострадавших за нынешний день в городе не существует ни у меня, ни у градоначальства, ни у Красного Креста. Что никто такого счёта не ведёт и вести его не поручено никому.
Потом перечитал и приписал четвёртое, против себя.
Что первое число снято в третьем часу, второе в пятом, а в шестом на Суворовском стреляли ещё раз, и, стало быть, к семи неверны оба, и неверны они по той же самой причине, по какой неверна всякая сводка: их сняли в разные часы и поставили под один час. И что двоих, лежащих нынче во дворе того же лазарета, я не могу вписать ни в одну из трёх строк, потому что не знаю, чьи они и откуда, – а не вписать их значит повторить своими руками то, в чём я упрекаю других.
Отнёс я это в одиннадцатом часу.
Дежурный офицер прочёл, поднял глаза и прочёл ещё раз.
– А одно число где, ваше высокоблагородие?
– Одного числа не существует.
– Подполковник, мне это отправлять. Мне нужно одно число.
– Одного числа не существует.
– Мне не важно, существует оно или нет, – сказал он и не отвёл глаз. – Мне важно, что в графе должно что-то стоять. Вы мне дайте, а я в скобках напишу «по предварительным сведениям».
Я взял у него лист и приписал внизу четвёртую строчку: что при сложении трёх чисел сложение будет неверно, а лицо, его сделавшее, отвечает за неверность.
Он прочёл и вернул мне лист.
– Тогда я отправлю без вашего, – сказал он. – У меня к десяти уже подали из участков. Там одно число.
Я сложил свой лист и убрал в карман, и вышел, и на лестнице встал.
Потом вернулся к себе и написал вторую бумагу, и вот она вышла короткая.
Судебному следователю такого-то участка, от подполковника такого-то, о двух телах, находящихся во дворе лазарета на Выборгской стороне и подлежащих осмотру. Имён нет. Далее приметы: первый – мужчина лет пятидесяти, в пальто с барашковым воротником, воротник расстёгнут при осмотре раны; второй – юноша лет семнадцати, куртка ремесленная, на левой руке между большим и указательным чернильное пятно, какое остаётся у пишущих много и держащих перо низко.
Больше я о них не знал ничего.
Эта бумага не шла ни в какую графу и никого ни к чему не обязывала, кроме одного человека, которому по закону положено приехать и посмотреть. Наверх она не поднималась. В сводку не входила. Сложить её было не с чем.
Я надписал конверт, отдал вестовому и велел снести нынче же, а не утром.
* * *
Про павловцев мне рассказал Пыжов, и рассказал в трактире у Литейного, куда я зашёл греться, и рассказал с оглядкой на дверь.
– Четвёртая рота вышла.
– Куда это она вышла?
– На улицу. С винтовками. – Он придвинул стакан и не пил. – Стреляли вверх. Требовали.
– Чего же требовали?
– Чтобы своих увели. – Пыжов посмотрел на меня и повторил, потому что я не понял с первого раза: – Своих. Учебную команду. Она с полудня у думы стояла и била по людям.
Четвёртая рота – эвакуированные, половина после ран, и готовят их обратно в строй, а не на улицу. Её и не вызывали нынче никуда. Она сидела в казарме при придворно-конюшенном ведомстве и знала о городе только то, что доносится через ворота.
Через ворота ей и донесли.
– А кто же им сказал?
– Рабочие сказали, – ответил Пыжов. – Пришли к воротам и просили дневальных передать внутрь: ваши, мол, народ расстреливают.
Я переспросил, потому что тут была одна вещь, которую надо было понять точно.
– Рабочие пришли к воротам чужой казармы и рассказали солдатам, что делает их собственный полк?
– Ну да, рабочие и сказали.
– И до того никто в казарме не знал?
– А откуда? – Пыжов удивился так, как удивляются очевидному. – А кто? Ротный не скажет.
Дальше он рассказывал уже с чужих слов и путался, и я эту часть проверять не стал, – проверять было негде: уговаривали, потом уговаривал полковой священник, потом рота вернулась и сдала винтовки. Сдала не все: двадцати одной не досчитались, а значит, не досчитались и людей. Ночью у казарм смертельно ранили полковника; кто и чем – говорили по-разному, и я до сих пор не знаю.
– Их будут судить. – Пыжов отодвинул стакан.
– Будут, я думаю.
– А тех, кто у думы стрелял?
Он спросил, чтобы что-нибудь спросить, и сам понял, и стал глядеть в стакан.
А в шестом часу стреляли на Суворовском – в квартале от той пекарни, что стояла у меня под караулом.
Я не был там и ничего не сделал. Пекарня стояла под караулом, и караул стоял хорошо, и в мою бумагу вписаны были четыре адреса, часы смен и восемьдесят два имени, и весь этот аппарат честно работал ровно до угла. За углом начиналась улица, которой в списке не было.
Тридцать восемь на площади. Сорок три в коридоре. Неизвестно сколько на руках через Гончарную.
И один тёплый двор с гудящей котельной, где за сутки не случилось ничего.
* * *
В казарму Рожнова я приехал в первом часу ночи и попал к самому возвращению.
Учебная команда Рожнова – те шестьдесят, что взяли двадцать четвёртого, – пришла с Гончарной не в двенадцать и не в час, а между – я слышал, как разводящий крикнул на дворе время, и не разобрал. Их вели пешим строем. Шли молча. Во дворе строй встал и долго не расходился, хотя команду подали дважды.
Горячего им не дали.
Кухня стояла с полудня: кашеваров отправили в оцепление. Дали хлеб и кипяток. Ели стоя, не снимая шинелей, и ложек не доставали.
Я встал в темноте у стены цейхгауза и слушал.
– Ты сам-то видал, нет?
– Чего я видал. Я на Суворовском стоял.
– Волынцы били, говорят.
– Волынцы не били. Волынцы отказались, мне на Литейном говорили.
– Кто тебе это говорил?
– Человек один говорил.
– Человек говорил, а сотня лежит.
Все ждали, что скажет один. Один не говорил.
– Наши не били, – сказал наконец кто-то от угла, негромко и упрямо. – Ни один наш не бил.
– А кто же тогда бил?
– Не знаю. Кто-то бил.
– Вот и я говорю: кто-то. Все говорят «не мы». А сотня лежит.
Заговорили сразу трое, и я не разобрал ничего.
О завтрашнем не говорили. Завтрашнее было ясно: подъём в четыре. Спорили о нынешнем.
– Мне сестра говорила, там баба лежала, – сказал кто-то. – С корзиной.
– Все они с корзинами.
– Я к тому, что она не бунтовала. Она за хлебом.
– А ты откуда знаешь, за чем она?
– А я и не знаю вовсе.
– Пусть первый кто-нибудь тронется, – сказал молодой голос. – Не мы. Мы дальние. Нас первыми отрежут.
– Дальние, – повторил другой. – Мы от Знаменской в трёх верстах.
Кто-то засмеялся, и смех сорвался.
Они стали расходиться – не по решению, а от усталости: стояли с шести утра, и до подъёма оставалось меньше трёх часов. И тут от дверей сказали, ни к кому не обращаясь и без всякого нажима:
– А на Выборгской, в лазарете, всех записали.
– Чего записали?
– Всех. Кого внесли. – Голос сиплый, ленивый, под конец, когда уже спать. – Мне брат сказал, он туда своего носил. Там сестра сидит с тетрадкой и пишет подряд: час, откуда внесён, чем ранен. И городовых пишет.
– Городовых-то зачем?
– А затем, что они тоже внесённые.
Никто не переспросил и никто не заспорил.
За полчаса тут не сошлись ни на том, кто стрелял, ни на том, кто лежал.
А про тетрадь не возразил никто.
– Пиши, пиши, – сказал кто-то беззлобно, уже в дверях. – Хоть один кто-то считает.
Дневальный придержал дверь, и они пошли внутрь по одному.




























