444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Тереньтьев » Прапорщик 1914: Февраль (СИ) » Текст книги (страница 12)
Прапорщик 1914: Февраль (СИ)
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 13:00

Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"


Автор книги: Михаил Тереньтьев


Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

Глава 15
«Два зала»

Пахло мокрым сукном.

Так пахнет в передней, когда с мороза входят разом человек двадцать в шинелях и не раздеваются, и стоят, и от них идёт пар; а тут таких было не двадцать, и дверь на улицу не закрывалась ни на минуту, и от неё несло стужей поверх этого пара, и на полу под ногами была не грязь и не снег, а то среднее, что бывает в казарменных сенях к концу зимы. Я вошёл в третьем часу ночи и первые полминуты просто стоял, пока глаза привыкали. Свет горел скупо, через лампу, и лампы висели высоко.

Слева от дверей, в двух шагах, была навалена куча мешков.

Мука. Мешков сорок или пятьдесят, крупчатка, сложены как попало, и у них стояли двое часовых – стояли смирно, лицом к залу, при винтовках. Мимо шли, задевали мешки плечами и не трогали. Один солдат, проходя, хлопнул по мешку ладонью и бросил в никуда: «Вон она, появилась».

Я пошёл дальше, и дальше стало теснее.

В большом зале с колоннами люди лежали на полу вдоль стен – не как отдыхают, а как спят на вокзале в пересадочную ночь: подложив под голову шапку или мешок, поставив винтовки в козла, не сняв сапог. Между лежащими ходили. Кто-то ел хлеб с селёдкой, отрывая от куска, и запивал из жестяной кружки. Колонны замусолились снизу до человеческого роста – за одни сутки, от рук и плеч.

Дышать было тяжело, а холодно всё равно.

В четвёртом часу мне дали чаю.

Дали в левом коридоре, из ведра, оловянной кружкой, и к кружке дали кусок чёрного хлеба, и брали кружку у соседа, когда тот допьёт. Никто не спрашивал, кто я и зачем, и на погоны не смотрели. Пока я пил, рядом двое спорили, кому нести дежурство до пяти, и спорили не о том, кто устал, а о том, от какой роты по счёту очередь.

Через час я прошёл в другое крыло и там тоже пил чай.

Там был стакан. Подстаканник, ложечка, и сахар лежал не кусками в кармане, а в сахарнице, и подавал его человек в белой куртке, каких я не видел с Рождества. Я стоял с этим стаканом и думал не о том, что одни едят лучше других. Я думал о том, что за одну ночь два конца одного здания успели завести себе разную посуду, и что посуда завелась раньше, чем программы.

Я искал одного человека и понимал, что искать его тут – всё равно что искать шапку в чужой раздевалке. Но других дел у меня в эту ночь не было. Свои дела кончились вчера в четвёртом часу дня, у ограды, когда я дописал строку на чужой четвертушке и отдал её обратно.

* * *

Нашёл я его в шестом часу, и нашёл не глазами.

Я стоял у стены, где кончались колонны и начиналась дверь в левый коридор, и там был затор, и в заторе стояли и переминались, и передние передавали назад, чтобы не напирали. И в этой давке кто-то впереди сказал негромко: «Пропусти, у меня бумага за двумя подписями». Я протолкался.

Шинель на нём была застёгнута под горло, а четвертушку он держал в левой руке. За сутки он не спал ни часу, и это читалось по губам.

– Прошли внутрь-то?

– Прошёл. – Он поглядел на меня без всякого удивления, как смотрят на человека, которого ждали. – Ваше высокоблагородие, тут вашу подпись читали.

– А кто именно читал?

– Двое. Один поглядел и вернул. А второй читал долго и спросил, кто такой.

– И что вы им сказали?

– Сказал, что подполковник из продовольственной комиссии. – Костюченко помолчал. – Он сказал: хорошо, что не из штаба.

Я взял у него бумагу и посмотрел.

За сутки четвертушка обтёрлась по сгибам и стала мягкой, как тряпочка. Три строки Рожнова, моя строка внизу, две фамилии, число. Ни одной печати.

– Её больше не спрашивают, – сказал он. – Нынче с утра пускают так.

* * *

Приказы писали на думских бланках.

В шестом же часу, в левом коридоре, я не сразу понял, что вижу. В открытую дверь было видно стол, а на столе стопку – плотная бумага, атласная, дорогая, с большим гербом наверху и печатным заголовком. Человек в тужурке брал верхний лист, писал на нём восемь или десять строк, посыпал песком, отдавал и брал следующий. У стола ждали своей очереди солдаты – терпеливо, как стоят за жалованьем.

Я подошёл и прочёл заголовок.

«Товарищ Председателя Государственной Думы».

Под этим заголовком, крупным, с гербом, шло от руки: такой-то роте такого-то полка выступить туда-то и занять то-то. И ниже подпись – фамилия, которой я не знал.

Я так и стоял над столом.

Писарь взглянул на меня и спросил, что мне угодно, – быстро, не поднимая пера, как спрашивает человек, у которого за спиной очередь. Я сказал, что бумага не та.

– Какая нашлась, такая и есть.

– Тут стоит один, а подписывает другой.

– Тут стоит бланк. – Он, не глядя, взял следующий лист. – А больше у нас ничего нет. Ни штемпеля, ни бланков, ни ключа от шкафа, где они лежат. Эти нашлись в столе.

– И солдаты такие берут?

– Солдаты берут только такие. – Он написал строку и посыпал песком. – Я нынче четыре часа объясняю, что распоряжается не Дума. Ко мне приходят, я объясняю, они слушают, а потом просят бумагу – и не берут иной, кроме этой. Им нужно, чтоб было плотно и с гербом.

Я отошёл к окну и постоял там минут пять. За окном был двор и костры; их дым был виден в фонарном свете, а мороз белил края рам.

Потом я вернулся к столу и попросил чистый лист без герба.

– Это вам зачем?

– Напишу то же самое от руки. Посмотрим.

Он дал. Я списал распоряжение слово в слово, поставил тот же час и то же число и отдал первому, кто вошёл, – унтеру с подвязанной щекой, пришедшему за бумагой для своей команды.

Унтер прочёл до конца, не торопясь, и вернул мне лист.

– Мне бы такую же. Только настоящую.

Я отдал ему думскую.

Он ушёл, и никто, кроме писаря, ничего не заметил, а писарь ничего не сказал и подвинул мне песочницу.

* * *

Рожнова я встретил в седьмом часу утра, у дверей во второе крыло, и он шёл оттуда, а не туда.

Он не спал вторые сутки и держался прямо. В руке у него была бумага, сложенная вчетверо, и он ею не размахивал.

Рожнов не поздоровался.

– Дали. Я просил приказ, и мне дали приказ.

– Какой же вам приказ?

– Никакой. – Он развернул и показал, не отдавая. – Вот. Читайте.

Я прочёл. Бумага была та же, плотная, с гербом. Написано было: предлагается принять меры к восстановлению порядка во вверенной части и к возвращению нижних чинов в казармы.

– И что вам тут не так?

– Всё так, – сказал Рожнов. – Кроме одного: тут не написано, кому.

Он подождал, пока я найду глазами то место, где должен стоять адресат, и не найду.

– Вверенной части, – повторил он. – Чьей вверенной? Я подполковника Северцева спрашиваю как делопроизводителя: если я нынче исполню и завтра меня спросят, по какому приказу, что я предъявлю? Бумагу, в которой не сказано ни моего чина, ни моей части, ни моей фамилии? Её всякий предъявит. И я предъявлю, и сосед предъявит, и тот, кто её вовсе не получал.

– Вам её дали в руки.

– В руки дали. А в бумаге меня нет. – Он сложил лист обратно, по старым сгибам. – Приказ, в котором не назван исполнитель, – это объявление. Объявление я исполнять могу, но отвечать по нему не обязан. И, что хуже, по нему не обязан отвечать и тот, кто его написал.

Мы стояли посреди коридора, и нас обходили с обеих сторон.

– Яков Арсеньевич, вы туда ходили за приказом или за тем, чтобы вам его дали неправильно?

Он посмотрел на меня без обиды.

– Я ходил за тем, чтобы кто-нибудь взял мою часть на себя. Я вторые сутки командую людьми, которых мне никто не поручал. Караулы у меня стоят, хлеб я беру, кого не хватает, того ищу. И всё это я делаю по одной причине: потому что так заведено, и потому что я тут старший по чину. Другого основания у меня нет.

– Это, положим, немало.

– Это ничто. – Он сунул бумагу в карман, не складывая заново. – Николай Петрович, вы человек бумажный, объясните мне, дураку. Вот я нынче отдам приказ, и завтра по нему кого-нибудь убьют. С кого спросят?

– Спросят, надо думать, с вас.

– С меня. А я по какому приказу действовал?

– По этому самому и действовали.

– А тут меня нет. – Рожнов тронул карман и не достал бумаги. – Стало быть, я действовал сам. А кто действует сам, тот уже зачинщик. Вот чего я у них просил и чего мне не дали: чтобы в бумаге стояла моя фамилия. Не для чести. Чтобы видно было, где кончается велевший и начинается сделавший.

* * *

Мансурова я увидел в девятом часу.

Он шёл коридором быстро, в шубе поверх вицмундира, с портфелем, и вид у него был человека, который третьи сутки не бывал дома и от этого работает лучше обычного.

– Николай Петрович. Хорошо, что вы. Идёмте, поговорим на ходу.

На ходу так на ходу. Он шёл в правое крыло и говорил, не понижая голоса.

У него на руках лежал служебный лист – перечень мельниц, складов и пекарен с их наличным запасом, снятым на позавчерашнее число, и с расчётом, на сколько дней хватит при какой выдаче. Тот самый лист, который я полгода помогал ему собирать по крохам и который в казённое время никому не был нужен.

– Я его нынче отнёс в левое крыло. Взяли. Спросили, кто считал. Я сказал: управа и комиссия. Сказали: хорошо.

– А теперь вы куда?

– А теперь несу тот же самый в правое.

Я остановился, и он остановился тоже.

– Тот же самый лист?

– Тот же самый, Николай Петрович. Слово в слово, с теми же числами, только переписан набело, потому что первый я отдал. – Мансуров смотрел на меня спокойно и слегка недоумевая. – А какой я им должен нести? Другой? У меня другого нет. Мука одна и та же.

Он пошёл дальше, и я за ним.

В правом крыле лист взяли так же. Посмотрели, спросили, кто считал, услышали «управа и комиссия» и сказали то же самое слово: хорошо. Ни там ни тут не спросили, был ли он с этим у соседей. Ни там ни тут не спросили, отчего лист один.

Уже в коридоре Мансуров сказал, застёгивая портфель:

– Другого листа у меня нет, Николай Петрович. За политику не берусь. Моя работа – переписать число без перемены.

* * *

К одиннадцати в левом крыле стало шумно, и шум был не тот, что ночью.

Ночью гудело ровно, на одной ноте. К утру в этом гуле появились края: где-то говорили в голос, и говорили не мирно, и голоса поднимались и опадали, и толпа у двери стояла плотно и не расходилась.

В комнату меня пустили.

Пустили просто: у дверей стоял тот самый унтер с подвязанной щекой, что вчера приходил за выборными, и он меня узнал, и сказал стоявшим впереди: «Пропустите, этот со второй ротой был». Никаких погон, никакой бумаги – узнал в лицо со вчерашнего двора.

Комната большая, набилось в неё человек шестьдесят, и почти все стояли.

За столом, покрытым зелёным сукном, сидели четверо, и один писал. Говорили по очереди, но очередь держалась плохо, и в двух местах говорили сразу. Пахло махоркой и мокрым сукном, как везде в этом здании.

Костюченко стоял у второго окна и говорил, когда я вошёл.

– … и мы этот приказ не исполнили. Не потому, что в казармы не хотим. В казармы половина хочет, у нас люди третьи сутки без горячего. А потому, что подпись не та.

– Какая же вам подпись нужна?

– Такая, чтоб она за себя отвечала. – Он говорил ровно, не повышая, и от этого его слушали. – Если тут пишут, пусть тут и подписывают. А то пишут тут, а подпись оттуда, и выходит, что и спросить не с кого.

Ему ответили с места, что не время. Ответил человек в тужурке, немолодой, устало.

Тогда встал другой, помоложе, и заговорил, не сдерживаясь: приказ этот есть акт против нас, и надо постановить, что действительны только те приказы, под которыми подпись отсюда.

Стало шумно, и в шуме кто-то сказал, что бумагу эту надо просто сжечь.

За столом переглянулись между собой.

– Погодите. – Третий за столом произнёс это негромко, но его услышали. – Не время обострять. Рано делить шкуру неубитого медведя.

На этом всё и кончилось.

Не голосовали, не отклоняли, не заносили в протокол – просто перешли к следующему вопросу, а вопрос был о хлебе и о том, где брать муку на завтра. И через минуту в комнате говорили уже об этом, и говорили те же люди.

Я стоял у дверей и видел, как молодой сел на своё место и стал смотреть в пол.

Костюченко вышел оттуда красный.

– Ну что там у вас?

– Ничего. – Он стал застёгивать ворот, хотя ворот был застёгнут. – Я сказал, что если подпись, то пусть она значит. А если для красоты – так лучше без неё.

– И что они на это?

– А мне сказали: погодите.

Мы пошли по коридору, и по дороге он объяснил, откуда это у него взялось нынче с утра.

Приказ из правого крыла, за одной фамилией, велел возвращаться в казармы и нести обратно оружие. Части его не исполнили – не потому, что не хотели в казармы, многие как раз хотели, а потому, что фамилия была не та.

– Стало быть, вы туда шли не про подпись вообще.

– Я туда шёл про свою роту. – Костюченко смотрел в конец коридора. – Пока шкуру не делят, все пишут на ихней бумаге. И через месяц выйдет, что медведя убили они.

– Вы бы им это сказали, – прибавил он. – Вы же были там. Вы всё слышали. И промолчали.

Укора в этом не было вовсе.

* * *

В двенадцатом часу за мной пришли из левого крыла.

Это был человек лет тридцати, в пенсне и в поддёвке, из тех, кого в эти дни во дворце было много и о которых нельзя было сказать, кто они по службе. Он назвал меня по фамилии и по чину, чего я не ожидал.

– Вы позавчера были в лазарете на Выборгской стороне.

Я сказал, что был.

– Там сестра ведёт счёт поступивших. Своей рукой, в тетради.

– Ведёт, я сам видел.

– Нам нужна эта тетрадь.

Я спросил, зачем. Спросил не сразу, – мне понадобилось время, чтобы удивиться не тому, что спрашивают, а тому, как быстро. Не прошло и двух суток. Полиции в городе нет, суд горел вчера весь день, а про грошовую тетрадку в клетку уже знают в этом здании и уже идут за ней.

– Затем, что счёта нет ни у кого.

Он сказал это просто, и сказал дальше:

– Нам надо знать, сколько людей мы потеряли. Сколько именно.

– Вам этой тетради не дадут.

– Отчего же не дадут?

– Оттого, что в этой тетради городовые записаны наравне со всеми. В ней нет графы, кто чей. И как только она попадёт в любые руки, эту графу в неё впишут. С той стороны или с этой – впишут непременно, – без неё она никому из вас не нужна.

Он снял пенсне и стал протирать, и делал это, не глядя на стёкла.

– Вы полагаете, мы станем подделывать?

– Я полагаю, что вы станете считать своих. – Я говорил медленно, потому что подбирал. – И правое крыло станет считать своих. И через месяц выйдут два числа, и оба будут верные, и оба будут неполные, и ни одно не сойдётся с её тетрадью, – она считала всех подряд.

– Что же вы предлагаете?

– Оставить её там, где она лежит.

Он надел пенсне и посмотрел на меня внимательно, и в первый раз за разговор показался мне старше, чем я думал.

– Она там лежит на подоконнике. – Он поправил пенсне. – Я вчера был и видел. За ней придут и без нас, ваше высокоблагородие, и придут те, кто спрашивать не станет.

Он ушёл, а я постоял минуту и пошёл за шинелью.

* * *

На Выборгскую я попал в первом часу, и шёл через реку по льду, – мост был занят, а стоять там я не хотел.

Задние ворота лазарета стояли настежь, и это первое, что я увидел с проезда. Створка отведена и подпёрта поленом. Во дворе – сани, чужие, порожние, и лошадь невыпряженная.

Веру я нашёл во втором коридоре, и она была не одна.

У окна, там же, где позавчера лежала тетрадь, стояла женщина в чёрном платке – немолодая, в валенках, с руками, сложенными под грудью, – и стояла она так, как стоят люди, которые уже давно всё выяснили и просто не уходят.

Вера обернулась и не удивилась.

– Николай Петрович, это Дарья Титовна. Её мужа привезли двадцать шестого.

Двое под короткой рогожей, из-под которой торчали сапоги. Барашковый воротник.

– Мне сказали, вы бумагу писали. Про его приметы.

Голос у неё не дрогнул.

– Писал, было такое дело.

– И куда она пошла?

Тут надо было либо солгать, либо сказать. Я сказал, что бумага сгорела вместе со зданием, и что вчера я написал вторую, и что вторая принята и записана в книгу, и что следователь по ней никого не вызовет, – вызывать некому и некого.

Она выслушала до конца и не заплакала.

– Стало быть, не отдадут.

– Пока не осмотрят – не отдадут. А осматривать некому.

– Так и будет лежать?

– Так и будет.

Женщина помолчала, потом сказала то, чего я не ожидал и от чего мне стало нехорошо.

– А я думала, вы за тетрадкой.

Я оглянулся на Веру.

– Приходили, – сказала Вера. – Вчера под вечер один, нынче утром двое.

– Кто приходил?

– Нынешние двое были от рабочих, с завода. Сказали: дайте счёт, надо знать, сколько наших. Я спросила, что значит наших. Они сказали: рабочих.

Вера сняла с гвоздя полотенце и повесила обратно.

– Первый был вчера под вечер, в пенсне, вежливый. Тот сказал: дайте всё, мы разберём.

– И что вы?

– И я не дала ни тем, ни тому.

– На каком основании?

– Ни на каком, – сказала Вера. – Основания у меня нет. Я сказала, что тетрадь моя и что я в ней пишу.

Мы стояли у окна втроём, и в коридоре было холодно, и с лестницы несло карболкой и мокрой шерстью.

– Николай Петрович, – сказала она наконец. – Вы в бумагах понимаете. Долго я так продержусь?

Я мог сказать: держитесь, вы правы. Мог сказать: отдайте, всё равно возьмут. И то и другое было бы враньём разного сорта.

– Не долго, – сказал я. – Пока в городе нет власти, вас никто не заставит. Как появится – заставят в один день, и заставят законно, и я вам ничем не помогу, потому что закон будет на их стороне.

– Сколько это времени?

– Неделя. Может, две.

Вера помолчала, глядя в окно.

– Тогда я вот что сделаю, – сказала она через минуту. – Я её перепишу. В одну тетрадь – как есть, всех подряд, как писала. А во вторую – то же самое, но без имён: час, откуда внесён, чем ранен. Числа те же, людей нет. Ту, что с именами, я не отдам никому и никогда. А эту вторую отдам обоим, кто попросит. Пусть считают.

– Обеим сторонам одно и то же?

– Одно и то же, – сказала Вера. – Тогда и спорить будет не о чем.

Дарья Титовна за всё это время не сказала ни слова. Она дождалась, пока мы кончим, и спросила у меня одну вещь:

– А как их положат, вы придёте?

– Приду непременно.

– Тогда я пойду, – сказала она и пошла к дверям, не прощаясь, и уже в дверях остановилась. – Вы записку-то ещё раз напишите. Третью. Кому-нибудь да дойдёт.

* * *

В третьем часу выяснилось, что хлеб есть, а вывезти его нечем.

Дело шло о четырёх тысячах пудов на складах у Калашниковской и о трёх пекарнях, которые с утра стояли без муки, потому что подводы, ходившие туда всю зиму, вторые сутки не выходили: возчиков разогнали, лошадей увели, а кто не увёл, тот не поехал.

Меня послали в ту комнату, где выдают наряды. Пошёл я не потому, что послали, а потому, что знал дорогу.

Комната стояла близ кухни, и к ней тянулась очередь человек в шестьдесят, и очередь эта не двигалась, а колыхалась. За столом сидел человек, которого я не знал и о котором никто не мог сказать, кем он поставлен. Перед ним лежала стопка чистой бумаги – не бланков, а просто листов, – и он писал на них от руки, и всякий раз спрашивал, сколько и куда, и всякий раз решал сам.

Когда дошла моя очередь, я сказал: четыре тысячи пудов, три пекарни, нужен наряд и нужны подводы.

– Наряд-то я вам напишу.

– А подводы под него будут?

– Подвод у меня нет.

– А у кого они есть?

– Ни у кого нет, – сказал он и поднял на меня глаза, и в глазах не было ни вины, ни насмешки. – Ваше высокоблагородие, я вам напишу ордер. По нему обязаны отпустить. Приезжайте и берите.

– На чём же приезжать?

– Это уж как знаете. – Он уже писал. – У меня с восьми часов пятьдесят человек, и у всех то же самое. Хлеб есть у всех. Ни у кого нет саней.

Я вышел с ордером в руке.

На бумаге стояло: отпустить предъявителю сего по продовольственной надобности. Ни числа мешков, ни имени, ни срока, ни кому отпустить, ни от чьего имени. Предъявителю сего. Бумага честно объявляла, что она ничего не может.

Подводы нашлись в начале четвёртого. Бумага тут была ни при чём.

Пыжов свёл меня с ломовиком с Калашниковской, у которого стояли шесть одноконных саней, а возчики жили по соседним дворам. Вторые сутки он не выезжал, боясь, что отнимут. Разговор занял четверть часа и шёл не о деле, а о том, кто я такой.

– По какой бумаге поедем?

Я показал ордер. Он прочёл его весь, шевеля губами, и вернул.

– Тут не сказано, кто отпускает.

– Не сказано, верно.

– И кому не сказано.

– И кому не сказано, – согласился я.

– А ежели по дороге отнимут, я с этой бумагой куда?

– Никуда. С этой бумагой вы никуда. А я вам дам свою, от руки: что шесть одноконных саней взяты мною такого-то числа для перевоза муки с такого-то склада в такие-то пекарни и что за них отвечаю я, подполковник такой-то.

Ломовик подумал.

– Прямо своей рукой?

– Своей рукой.

– И фамилию поставите?

– И фамилию, и чин.

– Тогда ладно. – Ломовик пошёл собирать возчиков и запрягать.

Я сел на грядку первых саней и посчитал.

Ломовая подвода зимой берёт пудов пятьдесят, если не жалеть лошадь и не гнать. Шесть саней – триста за ездку. От Калашниковской до Тележной и обратно с погрузкой – два часа с лишним; до темноты успевали сделать одну. Вторую пришлось бы вести ночью, если возчики согласятся.

Триста пудов. На складах лежало четыре тысячи, и трём пекарням на сутки нужно было тысячу восемьсот. Я вывозил меньше одной тринадцатой части склада и ровно шестую долю суточной нужды. Шесть саней были всем, что удалось собрать на этот день.

Считать я умею, и потому радоваться мне было нечему. Но я всё-таки сидел на грядке и радовался, и это, надо думать, была первая нечестность, которую я себе за эту неделю позволил.

* * *

К пятому часу появилась бумага, ради которой стоило прожить эти сутки.

Её принесли в оттиске, ещё сырую, и я прочёл её, стоя у той же колонны. Обращение к городу: что продовольственное дело принимается под единое руководство, что пекарям надлежит немедленно стать к печам, что мука будет подана, а распределение пойдёт через попечительства.

Внизу стояла подпись.

Подпись была двойная – и левого крыла, и правого, обоих разом, в одной строке, через союз «и». Я перечёл её три раза и в третий раз поймал себя на том, что считаю запятые.

Тут не было ни примирения, ни соглашения, ни признания старшинства. Ни одна сторона не уступила другой ни в чём, и обе продолжали писать свои приказы на своих – вернее, на одних и тех же – бланках. Просто оказалось, что мука одна, пекарни одни, и лист у Мансурова один, и если поставить два имени рядом, хлеб пойдёт, а если начать выяснять, чьё имя первое, хлеб не пойдёт.

Договорились о том, где считать общее. Не договорились ни о чём другом.

Я сложил оттиск и убрал во внутренний карман, к своей книжке с выписками.

* * *

Хватило этого до шестого часа.

В шестом часу в коридоре сошлись трое, и я оказался четвёртым, и разговор был про Николаевскую дорогу.

Первый говорил, что дорога стоит и что от Москвы ничего не идёт третьи сутки. Второй говорил, что дорога идёт, но грузы поворачивают в Тосно и разгружают там, а куда девают – неизвестно. Третий говорил, что дорогу заняли и что оттуда нынче прошёл поезд на Псков, а стало быть, она свободна.

Все трое говорили с одинаковой уверенностью, и все трое ссылались на людей, которые сами видели.

– Господа, кто из вас держал в руках телеграмму?

Они посмотрели на меня.

Никто не держал. Первый слышал от человека с вокзала. Второй – от служащего управления, который тоже слышал. Третий – от солдата, приехавшего с эшелоном, и солдат этот сам не знал, откуда эшелон.

– Сколько муки числилось позавчера на складах из листа Мансурова, я знаю до пуда. Сколько там осталось нынче и сколько её идёт по дороге, не знает никто. А решают по тому, что услышали последним.

– А вы-то что предлагаете?

Тут я и понял, зачем я в этом здании.

– Один факт вместо трёх слухов. Добытый так, чтобы за него отвечал названный человек. Одна телеграмма с ленты, с номером и часом подачи, за подписью того, кто её подал. Не пересказ. Не «говорят». Лента.

– По какому проводу? – спросил второй. – Телеграф на Почтамтской – это почт и телеграфов, то есть внутренних дел.

– По железнодорожному. У путей сообщения свой провод, и он не в МВД. Он идёт до Владивостока и не зависит ни от кого в этом здании.

Все трое помолчали.

– Кто же пойдёт? – спросил первый.

Вопрос был не о том, кто пойдёт. Вопрос был о том, от чьего имени. И это все трое поняли раньше меня, и оттого все трое молчали долго, и никто не смотрел ни в левую сторону коридора, ни в правую.

– Пойду я, и пойду ни от кого. Мне не нужно ничьей подписи, чтобы прочесть ленту и переписать с неё число.

– А чтобы вас туда пустили, как?

– А вот чтобы пустили, – мне и понадобится, чтобы вы двое написали мне одну бумагу на двоих. Не два листа. Один. И оба подписали.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю