444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Тереньтьев » Прапорщик 1914: Февраль (СИ) » Текст книги (страница 3)
Прапорщик 1914: Февраль (СИ)
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 13:00

Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"


Автор книги: Михаил Тереньтьев


Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

Замок пошёл не сразу: пыль в нём села с декабря, и Тарабрин подул в скважину, прежде чем повернуть второй раз.

Из ящика пахнуло тем сухим бумажным холодом, какой стоит в нетопленых архивах: комната зимою грелась одной печью, ящик был у наружной стены, и всё, что в нём лежало, за два месяца выстыло насквозь и отсырело по краям, где дерево тянет влагу из воздуха. Верхний лист пристал к нижнему, и Тарабрин разнял их не пальцами, а тупым концом ножниц, ведя плашмя вдоль всего края, чтобы не оборвать угол.

В ящике лежали лист Карцева, второй экземпляр полного дорожного листа и конверт, о котором я успел забыть.

Лист Карцева я взял первым.

Писан он был на обороте старого бланка путевого листа, потому что чистой бумаги у Карцева в тот вечер под рукою не случилось, а откладывать он не захотел; и оттого сквозь его строчки просвечивают типографские графы для вёрст и часов, и фамилии людей стоят ровно там, где у бланка полагается быть перегонам. Почерк у старого путейца крупный, с наклоном влево, и в двух местах перо цеплялось за печатную линейку и брызнуло, так что «Стрешнев» написан поверх чернильной кляксы, а «Хрулёв» – рядом с нею, на чистом.

Двадцать три фамилии, с должностями и станциями, без адресов. Против семи стояли крестики: это он ставил тем, кто, по его словам, сделает и не спросит.

Карцев отдал мне этот лист второго ноября. С тех пор прошло три месяца и пять дней.

Против фамилии Стрешнева стояло: Дно, старший стрелочник. Дно я проезжал в январе, и старшего стрелочника там уже не было того – прежнего свезли в больницу с грудью в декабре, а нового я не знаю по имени.

Против фамилии Мокрушина стояло: Валк, весовщик. Валк лежит на рижской дороге, и Тарабрин, проехавший её сутки назад, весовщика этого не помнил.

Против фамилии Хрулёва – Дно, конторщик товарной. Этого я видел сам в январе и знаю, что он на месте.

Против фамилии Лаптева – Луга, помощник начальника станции. Про него Карцев сказал в ноябре: этот сделает, если попросить не бумагой. Жив ли, на месте ли – не знаю.

На Лаптеве я остановился и пересчитал станции.

Против пяти фамилий стояла одна станция, Дно, и в ноябре это меня обрадовало, а теперь испугало по той же причине. Пять фамилий на одной станции – это одна станция, записанная пятью способами.

Из двадцати трёх я мог назвать восьмерых, про которых знал, что они там же и живы.

– Восемь, – выговорил я вслух, чтобы услышать, как это звучит.

Сабуров надел очки и посчитал сам, по головам, как считают строй.

– Двадцать три вы берегли. Восемь проверите. Сколько времени у вас на пятнадцать?

Времени у меня на пятнадцать не было.

Список вещей стареет медленно: рельс лежит, где положен, вагон стоит, где загнали. Список людей стареет быстрее всего, что я до сих пор считал, и я держал его под ключом за пятьсот вёрст три месяца, полагая, что берегу.

Сабуров ушёл в первом часу, и мы с Тарабриным до вечера писали к семи оставшимся из восьми фамилий короткие письма – по одной странице, с одним вопросом в каждом. Хрулёву я написал ещё пятого, по памяти: его одного из всего списка видел в январе и помнил без бумаги. Ещё пятнадцать я отложил в отдельную стопку, надписав: проверить, жив ли и там ли.

– Ответы куда сводить?

– В тетрадь.

– В одну тетрадь или в две?

Я подумал.

– В две. В первой – что пришло: от кого, когда, что ответил. Во второй – что из этого вышло: сделано, не сделано, чем помешали.

Он разлиновал сразу обе и надписал сверху: «Полученное» и «Исполненное». Между этими двумя тетрадями и лежит вся разница между конторой и делом, и я до сих пор вёл только первую.

К шести он заметил вслух, что в трёх письмах из семи обратный адрес на комиссию испугает человека сильнее, чем поможет. В этих трёх я велел поставить адрес квартиры.

Конверт он отложил ещё утром и отдал мне только теперь, разгладив ладонью.

– Тут, ваше высокоблагородие, номер чужой.

– А чей?

– Не наш. У нас сплошная с января. Тут через дробь.

– И что это значит?

– Что входящие делят по отделениям. Отделений больше одного и меньше пяти. Полк. Управление. Запасный батальон.

Внутри лежал тот самый июньский экземпляр, где мои числа стояли верно, а определения при них были отброшены. В ноябре я его не отдал в дело: он был единственный с конвертом.

Конверт был казённый, серый, из тех, что выдают в полевых конторах пачками, и за восемь месяцев в столе он не пожелтел, а только обмялся по сгибу, где его когда-то сложили вдвое, чтобы сунуть в карман. Клапан был вскрыт ровно, ножом или костяной лопаточкой, а не пальцем: линия шла по всей ширине без единого надрыва, и человек, который его вскрывал, никуда не торопился и открывал не своё.

Штемпель полевой почтовой конторы стоял в правом верхнем углу, оттиснут крепко, с двойным нажимом, какой бывает, когда штемпелюют помногу и рука к вечеру давит сама. Двадцать восьмое мая.

А в деле это приложение всплыло третьего июня, уже с моими числами внутри.

Шесть суток. За шесть суток бумага доехала с фронта, была вскрыта, прочитана, разобрана на числа и вставлена в другую бумагу – в том самом городе, где между двумя столами одного здания она лежит одиннадцать суток.

Либо конверт шёл не почтой. Либо текст был здесь раньше конверта.

В седьмом часу пришёл Мансуров.

Он поднялся сам, без доклада, снял шапку, а пальто снимать не стал: пальто на нём и не было. Две недели назад он садился боком, готовый встать. Теперь сел ровно и надолго.

– Я слышал, вы вернули своего писаря из Риги.

– Слухи ходят быстро.

– Быстрее хлеба. – Он посмотрел на семь конвертов и на отложенную стопку. – Николай Петрович, я пришёл просить. У меня набирается около полутора тысяч человек, готовых что-нибудь делать, и я не знаю, что им поручить. Мне нужен ваш список.

– Какой список?

– Тот, о котором вы говорили в январе. Люди, через которых на самом деле идёт дорога. Дайте мне список надёжных.

Тарабрин перестал писать. Перо он не поднял, но перестал.

– Зачем он вам? Что вы им поручите?

– Пока ничего. – Мансуров развёл руками. – В том и дело, что пока ничего.

Я закрыл чернильницу. Семь конвертов лежали между нами, надписанные.

– Но станет так, что хлеб в городе есть, а до лавок не доходит. И тогда у меня будет полторы тысячи человек, которым надо что-нибудь делать. Они начнут. Поведёт их кто-нибудь другой. У того списка не спросят.

– И вот ещё что, Николай Петрович. – Он это приготовил заранее, я видел. – У вас пятнадцать фамилий, про которых вы не знаете, живы ли и там ли. Письмами вы это будете узнавать месяц. У меня на дороге есть люди. Не начальники – кондукторы, весовщики, конторские. Назовите мне пятнадцать станций и пятнадцать должностей, без фамилий, и через неделю я скажу вам, кто там сидит нынче.

Это было именно то, чего мне недоставало, и предложено было честно.

Без фамилий. Только станции и должности.

Я взял карандаш и стал считать, сколько человек на пятнадцати станциях занимают эти пятнадцать должностей. Выходило по одному. Старший стрелочник на станции один. Весовщик один. Конторщик товарной один.

Назвать станцию и должность – значит назвать человека, не написав его фамилии.

Я почти взял перо.

Потом посмотрел на семь крестиков. Карцев ставил их тем, кто сделает и не спросит.

Стрелочник в Дне пропустит состав вне очереди и назавтра расскажет об этом в артели. Весовщик в Валке сделает, покуда его не спросили, на чьей он стороне. Спросят непременно. И не я.

Я перевернул лист Карцева лицом вниз.

– Список надёжных я вам не дам.

Мансуров не обиделся и не встал. Он посидел ещё, глядя на изнанку листа, и заговорил тише прежнего.

– Хорошо. Тогда я вам скажу, чего вы не хотите слышать. Список этот у меня всё равно будет – к марту, к апрелю, сам собою. Люди друг друга знают. Мои узнают ваших через третьи руки, без вас и без Карцева, и узнают не тех и не про то. Разница между этим списком и вашим будет одна: в вашем против семерых стоят крестики, поставленные человеком, который сорок лет ходит по этой дороге, а в моём против всех двадцати трёх будет стоять слово, услышанное в чайной.

– Тогда я, по-вашему, задерживаю неизбежное.

– По-моему, вы бережёте руки. – Он поднялся и взял шапку. – Я не в укор. Я сам берегу, покуда могу.

Уже в дверях он обернулся.

– А какой дадите?

И вот на это у меня ответа не было.

Глава 4
«Полторы тысячи»

Листок мне сунули в руку на углу Пантелеймоновской, не глядя, кому суют.

Раздавал мальчишка лет пятнадцати. Пальцы у него были лиловые до второго сустава.

Шагах в двадцати стоял человек постарше, в пальто с чужого плеча, и следил, чтобы мальчишку не взяли.

Я пошёл к нему.

Он увидел меня шагов за десять – увидел не лицо, а шинель – и не побежал, а пошёл навстречу, чтобы разминуться правым плечом, и на ходу сказал мальчишке одно короткое слово. Мальчишка нырнул в подворотню вместе с пачкой.

– Ваше высокоблагородие что-нибудь потеряли?

– Кто печатал листок?

– Не могу знать, ваше высокоблагородие.

Он смотрел мне в подбородок, вежливо и без страха, и стоял ровно столько, сколько мог стоять, а потом пошёл, не прибавляя шагу.

В четырёх строках на листке стояло, что хлеба в столице до трёх недель, что запас разобран по своим и что городская управа знает и молчит.

Число я узнал по своему черновику: в лиловом оттиске оно было округлено вверх на ту же четверть, на какую я его когда-то не стал округлять.

Хвост у булочной уже слушал. Кто-то читал вслух.

– «До трёх недель», – повторила баба в двух платках, та самая, что стояла тут первого числа впереди всех. – А после чего?

Ей не ответили: в листке про после ничего не было.

– А ты читай сначала, – сказали ей сзади. – Там сказано: разобрали по своим.

– Да кто разобрал-то?

– Там не сказано кто.

– Так что ж это за бумага, коли не сказано кто?

Мужской голос из середины ответил ей то, что в такие минуты отвечают всегда:

– А сама не знаешь?

Хвост зашумел и не разошёлся.

* * *

В комиссии меня ждал конверт.

Тот самый, надписанный три дня назад моей рукой, с обратным адресом комиссии. Я отправил его ещё до возвращения Тарабрина: Хрулёва одного из всего списка помнил без бумаги. Конверт вернулся с приложенным отношением начальника станции: письмо на имя конторщика товарной конторы Хрулёва вскрыто в конторе порядком, установленным для служебной корреспонденции, содержание доложено, конторщик Хрулёв от исполнения обязанностей отстранён впредь до выяснения.

Хрулёва я видел в январе, в товарной конторе на Дне, минут двадцать.

Он сидел без сюртука, в жилете, и рукава у него были подвязаны бечёвкой выше локтя, чтобы не пачкались о накладные. Когда я спросил про декабрьскую выгрузку, он ответил по памяти, а после проверил по книге, и по памяти вышло вернее: в книгу писали задним числом.

– У вас тут книга врёт, – сказал я тогда.

– Книга не врёт. Книгу пишут вечером за весь день, а день бывает такой, что к вечеру уже не помнишь, в каком часу что было. – Он подвинул мне чернильницу, потому что я записывал своим карандашом и карандаш крошился. – Вы пишите пером, ваше высокоблагородие. Карандаш через год стирается, и после доказывай.

На прощание он спросил, не слыхал ли я, будет ли по железным дорогам вторая очередь призыва.

Я не слыхал.

Письмо ушло пятого вечером. Отношение подписано седьмого утром.

Полторы суток от моего письма до подписанного отношения, и в них уложились дорога, вскрытие, чтение, доклад и решение. Обратно бумага шла сутки.

Всё, о чём я спрашивал, стояло в одном предложении: помнит ли он, кто в декабре распоряжался очередью на выгрузку на четвёртом пути, и остался ли этот человек на месте.

– Ваше высокоблагородие. – Тарабрин стоял у двери и не входил. – Я вам говорил про адрес.

– Говорил ты про адрес.

– Три письма я переписал на квартиру. Четыре пошли отсюда. Пятое вы отправили до меня.

Он не сказал, которые именно пять, и не сказал, что выбирал их я.

Отсрочка от призыва выправляется по месту службы, а не по человеку. Места нет – и отсрочки, надо думать, нет; проверить это отсюда я не могу, а спросить письмом уже пробовал.

* * *

На другой день я поехал на Знаменскую.

Мансуров жил в двух комнатах, из которых вторая была занята шкафами. Шкафов было четыре, и в них стояли коробки из-под писчей бумаги, а в коробках – карточки, писанные десятками разных рук.

Я положил на его стол листок с лиловыми строчками прежде, чем снял шинель.

Мансуров надел очки, прочёл, снял очки и положил их рядом с листком, и по одному этому я понял, что видит он его не впервые.

– Это ваши?

– Мои. Печатал Кирилл Небогатов на своей плите, третьего дня.

– А число откуда взялось?

– С биржи. Её открыли двадцать четвёртого января, после трёх лет, и с той поры оттуда несут всякое. Число называют люди, которых слушают.

– Число это неверное.

– Знаю, что неверное. Вы мне сами объяснили в январе, что такого числа никто вывести не может.

– И всё же оно на вашем листке.

– На моём. – Он сел и сложил руки на коленях. – Николай Петрович, я вам скажу, как это вышло, а вы решите, вру я или нет. Мне принесли готовый текст в понедельник. Я вычеркнул из него два места: где было сказано, кто разобрал запас по своим, и где было сказано, что делать. Про три недели я не вычеркнул. Без числа мою бумажку никто бы в руку не взял. С числом берут.

– Стало быть, вы знали.

– Знал. И взял в руку сам, первым.

Он не оправдывался.

– Остановите листок.

– Не могу. Оттиснуто около двухсот – больше с одной рукописи плита не даёт. Роздано, я думаю, больше сотни, и половина из розданных уже переписана от руки.

Тут мне впервые за четыре месяца оказалось нечего считать.

У переписанного нет ни плиты, ни тиража, ни хвоста. Оно не считается ни в одной мере, какую я знаю, и растёт со скоростью разговора.

– Что вы от меня хотите? – спросил я.

– Того же, чего в январе. Дайте людям, что делать.

Он выдвинул коробку до конца и повёл пальцем по верхнему ряду, не вынимая карточек.

– Тысяча четыреста шестьдесят две на сегодня. Прачек двести. Извозчиков одиннадцать, своя лошадь у четверых. Печатников трое, и у всех троих место на казённой службе, а стало быть, ни один из них ничего не напечатает. Врачей два, оба старики. Телефонов девять. Сторожей и швейцаров сорок один.

– Сорок один швейцар, – повторил я.

– Сорок один швейцар, – согласился он. – Они знают, кто в доме есть и кого нет. Больше про мой город не знает никто.

Он вынул наугад одну карточку.

– Дарья Фомина, Гончарная, прачка, котлы и место под навесом, кипятит на сорок человек в сутки. Вот вам вся моя сила.

– Кто её вписал?

– Швейцар из её же дома. Он мне вписал одиннадцать человек с одной лестницы и про каждого знает, кто ходит и когда возвращается. – Мансуров задвинул ящик наполовину. – Я его не спрашивал, зачем ему это. Он мне и не сказал бы.

Я подумал, что человек, у которого сорок один такой вписыватель, собрал не список сочувствующих, а карту города по подъездам, и что карту эту можно повернуть в любую сторону, включая ту, о которой он не думает.

Я взял карточку и положил обратно.

– Писать письма я больше не буду, – сказал я. – Пять моих конвертов ушли с казённым адресом: первый пятого, остальные седьмого. По первому на станции сняли человека с места.

– За что сняли?

– За то, что письмо из такого дома конторщику товарной конторы своею рукой не вскрывают.

Мансуров помолчал.

– Оттого вы и приехали ко мне.

– Оттого и приехал.

Он выдвинул третий ящик снизу и повернул его ко мне. В нём четыре карточки стояли лицом вниз, и на пятой адрес был зачёркнут и не переписан.

– С двадцать седьмого числа, – сказал он. – Переписывать некуда.

Двумя неделями раньше в этом городе взяли рабочую группу при военно-промышленном комитете – почти всю, за письмо, где было написано, что войну надо кончать и что нужно временное правительство.

– Я не могу требовать от прачки, чтобы она расписалась там, где не расписался думский профессор, – сказал Мансуров.

– Программы я вам не дам. Программа отвечает, кто должен править. У меня такого ответа нет.

– А что тогда дадите?

– Дам перечень.

Он подал мне лист и карандаш, потому что чернила у него загустели с вечера.

Я написал сверху: хлеб – мельницы, пекарни, развозка, лавки.

Второй строкой: больницы и лазареты – приём, вода, дрова, подвоз перевязочного.

Третьей: вода – главная станция на Шпалерной. Подумал и вписал над строкой, мелко: и её машины. Станция без машин – здание.

Четвёртой: телеграф – приём и передача, без разбора, чья бумага.

Мосты я забыл и вписал их последними, поперёк поля, со стрелкой: проход санитарных повозок и подвод с продовольствием.

– Это четыре с половиной вещи, – сказал Мансуров.

– Пять. Их держат полтораста человек, не полторы тысячи. У каждой станции, каждой печи и каждого моста есть три-четыре человека, без которых она станет. Ваша картотека годится, чтобы их найти.

– А если придут снимать?

Вот тут я и написал шестую строку, и она вышла длиннее пяти первых.

Оружие употребляется только по письменному приказу за подписью, в котором сказано: кто приказывает, кому, что сделать, по какому адресу и к какому часу. Исполнение свидетельствуют двое, названные в том же приказе поимённо. Приказ без адреса, без часа или без свидетелей не исполняется.

– Это невозможно. – Мансуров снял очки во второй раз.

– Это неудобно. Невозможно – другое слово.

– Кто станет писать такие приказы?

– Правила о призыве войск в помощь гражданской власти писаны сорок лет назад. В них прямо сказано: требование о содействии военной силы должно быть письменное. Словесное допускается лишь в крайнем случае, и тогда предъявивший требование остаётся при части и идёт вместе с нею.

Мансуров смотрел на шестую строку.

– Бумага, стало быть, уже положена законом, – сказал я. – Адреса, часа и двух фамилий в законе нет. Оттого после нельзя спросить по фамилии.

* * *

Испытывать перечень я пошёл на другой день к Копылову.

В пекарне было теплее вчерашнего: привезли дров. Я объяснил ему коротко: если придут закрывать или, напротив, придут делить, надо, чтобы у печи был человек, отвечающий за неё поимённо, с адресом, и чтобы всякий, кто явится распоряжаться, предъявил бумагу с часом и двух свидетелей.

– А кто у печи-то ответчик?

– Вы, Ефим Гурьич.

Он вытер руки и сел на мешок.

– Я в девятьсот пятом расписался. Один раз. В артельном приговоре, за прибавку. Приговор тот пролежал у пристава четыре года и вышел мне через четыре года, когда я о нём забыл.

– И что же вышло?

– Свидетельства промыслового не дали. Год ходил. – Он смотрел в пол. – Я не отказываюсь. Я говорю, что знаю, чем это кончается.

Дорофеев, зашедший за мукой, слушал от дверей и высказался, не подходя ближе:

– Я на словах отвечу хоть сейчас. А на бумаге за меня отвечать будет лошадь, которой нет.

– Лошадь тебе в приказе и не пишут, – сказал Копылов с мешка. – Пишут, что подводы выйдут.

– Подводы без лошади не выйдут, Ефим Гурьич. Ты своей печью отвечаешь, печь у тебя стоит. А я отвечаю тем, что бегает и падает.

Приказчик Ляпин пришёл к тому же часу, выслушал и покачал головой.

– Я человек хозяйский. За хозяйское имущество без хозяина подписывать не стану.

– А хозяин где?

– Хозяин в Москве с ноября. – Ляпин помолчал. – И, между нами, ваше высокоблагородие, ежели придут делить, так меня спросят не про бумагу. Меня спросят, где ключ от подвала.

Поправки лучше этой я за весь день не получил.

Сторож при главной станции на Шпалерной, к которому меня послал Мансуров, дал договорить до конца и спросил одно:

– А ежели придут двое и у обоих бумага с адресом и с часом?

Я сказал, что тогда исполняется та, которая раньше по часу.

– А ежели час у них обоих один?

На это у меня ответа не было, и он это увидел прежде, чем я успел придумать.

– Вы, ваше высокоблагородие, напишите там про это. Тогда и я напишу.

К четвёртому часу у меня было шесть строк и ни одной фамилии.

* * *

Вторая строка перечня была про больницы, и к вечеру я поехал на Выборгскую.

Вера Андреевна слушала стоя, у того же стола, и оборвала на середине.

– Давайте сюда.

– Вы не спросили условий.

– Условия у меня свои, вы их знаете. Одно прибавлю. – Она взяла перо. – Моей фамилии не должно стоять в одном списке с фамилией вашего думца. Ни на одном листе.

– Она там окажется. Он и понесёт.

– Тогда напишите два листа. Один ему, другой себе.

Я обещал два листа, зная, что перепишут в один.

Она вывела: Лаврова В. А., лазарет при заводской больнице, Выборгская сторона, – и после короткой остановки прибавила: приём и вода.

– Дрова не пишу. За дрова я не отвечаю, их привозят.

В приёмной пахло карболкой и мокрой шерстью. От печи шёл сухой жар. В углу на тюфяке сидела женщина с двумя детьми, и старший спал у неё на коленях, не сняв шапки; лечение им было не нужно, и в приёмную книгу их не записывали.

– За вчерашнее сколько? – спросил я.

– Сорок. – Она сказала это, не думая. – Из них не достоявших четырнадцать.

Тридцать четыре за пятое, сорок за девятое. Четверо суток и шесть человек.

– Считать буду и дальше, – сказала она, – только вы у меня больше не спрашивайте по два раза в неделю. Я не почта.

– Вера Андреевна. Тот, кто в такой бумаге назван поимённо, – первый, к кому придут. С любой стороны.

– Знаю я про это.

– Откуда знаете?

– В девятьсот пятом у нас в уезде за фельдшером пришли раньше, чем за доктором. Записанного взять проще: он есть в книге.

Она сложила лист и подала мне.

– Только вы напишите и своё. Прежде моего. Мне будет легче, если моя фамилия окажется второй.

* * *

Приказ по военному ведомству восемьсот четвёртый, девятнадцатого декабря девятьсот пятого года, запрещает военнослужащим вступать в какие-либо союзы, группы, общества и партии и присутствовать на собраниях всякого рода. Приказ шестого года подтвердил безусловную внепартийность армии. Тринадцатого года приказ велел исполнять прежние строго.

В союз я не вступаю. На собрании не присутствую.

Я подписываю бумагу, которую понесёт по городу штатский кружок, и подписываю чином и местом службы.

Разница между этим и составом есть, и вся она в том, как посмотрит тот, кто станет смотреть.

По малозначительности такие дела кончают дисциплинарным порядком, вплоть до увольнения от службы. По немалозначительности – судом.

Я сосчитал, что теряю при худшем исходе, и вышло три вещи: чин, доступ к бумагам комиссии и право когда-нибудь вернуться к своей части.

Третье было дороже двух первых, и его я в перечень не вписывал.

Я вернулся в пекарню, взял у Копылова его карандаш и написал на обороте первого листа:

«Составил и за составленное отвечаю: подполковник Н. П. Северцев, комиссия при Особом совещании, Литейный, 46, кв. 9».

Лист Веры Андреевны я подложил вторым.

Копылов прочёл через плечо.

– Это вы, ваше высокоблагородие, зря.

– Это я первый, Ефим Гурьич.

Он ещё посидел, потом взял карандаш и вывел ниже свою фамилию, а под нею – «Пантелеймоновская, во дворе, подвал», и ещё ниже, подумав: «Печь одна, беру за неё».

Свидетелем я хотел поставить Тарабрина и не поставил. Он нижний чин, прикомандированный ко мне; если с этой бумаги станут спрашивать, с него спросят первым и дешевле.

Свидетелями пошли подручный Копылова и Дорофеев, который, расписавшись свидетелем, тут же расписался и за себя и потребовал вписать отдельно: отвечает за то, что подводы выйдут, и не отвечает за то, что они доедут, если лошадей не будет чем кормить.

Я вписал дословно.

Три фамилии из семи. Успехом это назвать нельзя, неудачей тем более.

* * *

Пыжов ждал меня у ворот, и по тому, как он держал шапку, я понял, что он ждёт давно.

– Прежде цены. – Пыжов подержал шапку на весу. – Бумажку. Не такую, как в прошлый раз. Тогда я просил, чтоб моя фамилия стояла. Нынче прошу, чтоб при ней стояло слово: «сведения оказались верны».

– За какие сведения?

– За январскую ведомость. И за то, что я вам сейчас скажу.

– Говорите сперва, после сочтёмся.

– Письмо ваше в конторе не вскрывали. – Он всё-таки надел шапку. – Конверт с казённым обратным адресом пролежал у них полдня, и его снесли жандармскому унтеру на станцию. Унтер вскрыл, прочёл, ничего не понял и доложил по своей части. А уж после того начальник станции написал бумагу, где вышло, что вскрыли в конторе.

– Отчего же он так написал?

– Оттого, что иначе выходит, что жандарм читал служебную корреспонденцию, а этого никто писать не станет.

Порядок был нарушен дважды, и оба нарушения легли в одну гладкую строку, из которой видно только, что Хрулёв отстранён.

Ведомость его в январе была верная. Проверял.

И всё-таки я писал теперь не ссылку на источник, а ручательство за него, и он это знал не хуже меня.

– Напишу так: сведения, полученные через комиссионера Пыжова в феврале сего года, при проверке подтвердились. Про то, что будет вперёд, ни слова.

– Про вперёд и не надо. Вперёд я и сам справлюсь. – Он вынул руки из карманов и заговорил быстрее. – И ещё скажу, за бумажку-то. Вы теперь на этой станции меченый. Сами-то нет – конверт ваш. Всякое письмо с этим обратным адресом там будут сносить туда же, куда снесли ваше. Хотите писать людям – пишите с квартиры, чужой рукой, и лучше женской.

– Это отчего же женской?

– Женскую руку унтер вскрывать не станет: подумает, что про семейное, и застыдится.

Про Хрулёва он прибавил уже в спину, обыкновенным голосом:

– У него, к слову, четверо. И отсрочка выправлена по месту.

* * *

Вечером десятого я переписал перечень набело – два листа, как обещал, – и отвёз на Знаменскую.

Мансуров читал вслух, останавливаясь на каждой строке, и на четвёртой я услышал в своём тексте то, чего не заметил, когда писал: телеграф у меня стоял без человека. Хлеб был с пекарем, вода со сторожем, больница с сестрой, а телеграф – сам по себе, будто аппарат работает без руки.

Я дописал: телеграфист, назначенный по смене и записанный поимённо.

– Условия три. Первое: это не программа, и назвать это программой нельзя ни в разговоре, ни на бумаге. Второе: не резать. Если у вас кто-нибудь напечатает пять строк без шестой, я опровергну публично. Третье: имя моё стоит под всем перечнем. Ссылаться на меня можно только полным текстом.

– Мне это будет стоить или вам?

– Обоим и будет стоить.

Он положил лист на колени и накрыл ладонью.

– Николай Петрович, я не смогу этого удержать.

– Понимаю не хуже вашего.

– Тогда зачем даёте?

– Нельзя требовать подписи от пекаря и от прачки, не поставив своей.

Он молча потянулся за очками, которых на носу не было.

Домой я шёл пешком. На Знаменской мело от угла, у ворот жгли что-то в железном ведре, и трое грелись, повернувшись к огню спинами, потому что ветер шёл им в лицо.

Прибавилось: три фамилии, шестая строка и одна ручательная бумажка.

Убыло: конторщик Хрулёв на станции Дно.

Рука пошла вписывать его во вторую графу, и я остановил её на первой букве.

Оставалось третье.

Шестую строку нельзя проверить на кружке. У прачки нет караула, у часовщика с телефоном нет оружейной.

Такие люди в городе есть, и стоят они в запасных батальонах, где по бумаге числится одно, а налицо другое, и где в казарме, рассчитанной, я думаю, на тысячу двести, живёт четырнадцать тысяч.

В тот же вечер, вернувшись, я сел писать Сабурову рапорт с просьбой об осмотре одной запасной части – любой, на его усмотрение, – по вопросам расквартирования, продовольствия и внутреннего наряда.

Про шестую строку в рапорте не было ни слова.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю