Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"
Автор книги: Михаил Тереньтьев
Соавторы: Константин Градов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)
Глава 19
«Три подписи»
К шести должны были прийти трое. Я пришёл первым.
Во дворе было ещё темно, и у ворот стоял тот же часовой, которого поставили второго вечером, ещё по прежнему порядку. С тех пор его не сменили: три вчерашние бумаги велели три разные вещи. Прошин ходил вдоль навеса, и под фонарём на ящике лежала его ведомость в четыре графы, придавленная камнем от ветра.
Первым из троих явился комитет – в полном составе, пятеро: четверо от рот и один от команды, и со списком.
Вторым, без четверти семь, пришёл поручик от военной комиссии – молодой, в новой шинели, с папкой. Третьего не было вовсе: из округа не пришёл никто, и это оказалось важнее двух пришедших.
– Караул от второй роты, – начал поручик, раскрыв папку. – По приказу из округа за второе число.
– Приказ из округа отменён нашим постановлением, – отозвался старший из комитета.
– Каким постановлением?
– Вчерашним, ночным.
Поручик поглядел в папку и не нашёл там, что на это отвечать.
– Постановление в письменном виде есть?
– Есть. – Старший подал ему листок, писанный от руки.
– Тут ни одной подписи нет.
– Тут одиннадцать подписей.
– Одиннадцать чьих?
– Наших. – Старший сказал это спокойно, и это был лучший ответ, какой в тот час можно было дать. – Роты второй, третьей и нестроевой.
Поручик стал читать одиннадцать фамилий, и читал он их долго, потому что не знал ни одной, и по лицу было видно, что он ищет среди них хоть одну, которую можно проверить.
Я стоял в стороне и считал. Двенадцать в разводе. Пятеро в комитете. Один поручик. Один часовой, стоящий вторые сутки.
Три власти в этом дворе, и три бумаги, и ни одной подписи под ними. Считать было нечего.
Прошин подошёл ко мне сбоку и сказал вполголоса, не оборачиваясь:
– Господин подполковник, а мне-то что писать?
Он выговорил это до конца и не поправился, и я в ту минуту не обратил внимания, а после вспомнил и понял, что он-то приказа ещё не получал.
– Пишите то, что было.
– А ежели скажут: почему допустил?
– Значит, впишете, что я при этом был, и мою фамилию тоже.
Кончилось всё в семь без малого, и кончилось не решением.
Комитет выставил свой караул – по трое от второй и третьей рот, четверых из нестроевой и двоих писарей, как у него и было записано. Поручик записал в папку, что караул выставлен не по приказу, и уехал. Прошин записал в четвёртую графу, что сменил в семь ноль пять и по чьему списку.
А сменённый часовой, отстоявший тридцать шесть часов, спросил у меня, кому он теперь сдаёт пост, и я не сумел ответить сразу.
* * *
Четвёртого числа с утра газеты вышли с обоими актами разом.
Я прочёл их в конторе, стоя, и держал я в руках первую за неделю печатную бумагу, о которой нельзя было спросить, кто её подписал. Под одной стояла фамилия, под другой – другая, и обе были не те, с которыми я служил двадцать лет.
К девяти в четырнадцатую комнату пришли не жалобщики. Пришла депутация.
Их было трое, все из запасного батальона на Охте, где я не бывал ни разу, и старший держал под мышкой сложенную газету.
– Ваше высок… – Он тоже споткнулся на этом слове, но выговорил до конца, потому что другого пока не выучил. – Нам маршевое пополнение велено готовить. К десятому.
– И что вы хотите от меня?
– Мы хотим, чтоб вы прочли. – Он развернул газету и показал пальцем, и палец у него стоял ровно на нужной строке: он это место знал. – Пункт седьмой.
Я прочёл. Неразоружение и невывод из Петрограда воинских частей, принимавших участие в революционном движении.
– Мы участие принимали, – сказал старший. – Двадцать седьмого вышли первыми на Охте. Об этом всякий скажет.
– Кто вам эту газету дал?
– Ротный и дал. Он и читал вслух.
Я перечёл пункт ещё раз, медленно, и стал искать, чем на него возразить, и не нашёл.
Это была не листовка и не постановление собрания. Это была правительственная бумага, напечатанная в казённой газете, и она обещала им прямо то, о чём они просили, и обещала не Советом, а тем правительством, которому им завтра служить.
– Пункт этот верен, – сказал я. – Возразить мне нечем.
Старший не обрадовался. Он посмотрел на своих и обратно на меня, и вид у него стал такой, будто ему стало хуже, а не легче.
– А фронту тогда кто?
– Это вы у меня спрашиваете?
– У вас. Больше не у кого. – Он сложил газету пополам и не убрал. – Ваше высок… господин подполковник, вы поймите, мы не бегуны. У меня в роте половина с четырнадцатого года и двое с медалями. Мы за то и вышли двадцать седьмого, чтоб порядок был. А порядок первым нам же и разрешил остаться.
– Вы этого не просили.
– Мы просили, чтоб нас не разоружали. Про фронт мы не просили ни слова. Мы не то что не пойдём – мы бы пошли, ежели по-человечески. Только бумага-то нам разрешила не идти. Кто пойдёт, тот при ней и дурак.
Он сложил газету и убрал под мышку тем же движением, каким вынул, и по этому движению было видно, что разговор для него кончен.
– Читайте восьмой, – сказал я.
Он развернул обратно и стал искать, и нашёл не сразу: восьмого он вслух не слышал.
При сохранении строгой военной дисциплины в строю и при несении военной службы – устранение для солдат всех ограничений в пользовании общественными правами, предоставленными всем остальным гражданам.
– Ну и что мне с того?
– В одной бумаге. Седьмой и восьмой, друг под другом, за одними подписями. – Я взял у него газету и положил на стол, чтоб видели все трое. – Седьмой говорит: вас из города не выведут. Восьмой говорит: покуда вы в строю и при службе, дисциплина строгая. Оба верны. И оба вам придётся исполнять разом.
– Так они же врозь тянут.
– Врозь, и тянут в разные стороны.
– Кто ж тогда решит, который сильнее?
– Никто. Тот, кто написал седьмой, и тот, кто написал восьмой, – одни и те же люди, и они не заметили.
Старший помолчал, глядя на газету.
– Тогда я вам скажу, как у нас в роте решат, – проговорил он наконец. – У нас решат так: который пункт нам читали вслух, тот и сильнее. Восьмого нам не читали.
* * *
Кожухов пришёл шестого, во втором часу, и пришёл не спрашивать.
Он был председателем комитета второго батальона, тридцати с небольшим, из мастеровых. Говорил он медленно: взвешивал. Со мной он держался ровно, как держатся с человеком, которого не боятся и не уважают, а просто имеют в виду.
– Собрание постановило сменить ротного второй роты, – сказал он, сев. – Я пришёл узнать, куда об этом сообщается.
– Никуда не сообщается.
– То есть как никуда?
– Так. Порядка такой замены нет. Ни бланка, ни того, кому подать, ни того, кто утвердит.
– Значит, и запрета нет.
– И запрета тоже нет.
– Тогда я вам прочту вашу бумагу, – сказал Кожухов и вынул из-за пазухи оттиск, сложенный вчетверо и обтёршийся на сгибах. – Ту, что в «Известиях», в углу третьей полосы. Пункт третий: комитет не отменяет командира в бою.
– Так и напечатано.
– В бою. – Он не отпустил оттиска. – А мы не в бою. Мы в казарме на Кирочной, и боя у нас с двадцать седьмого не было. Вне боя, значит, и отменили.
Я взял оттиск и посмотрел на свои же сорок строк.
Пункт третий стоял так, как я его писал, и в нём было ровно то, что Кожухов прочёл.
Сто семьдесят знаков я снял в ту ночь с пятого пункта, и снял потому, что не влезали. А в третьем никто у меня ничего не отнимал. Слов «и вне боя» там нет оттого, что я их не написал.
– Вы это сами составили? – спросил Кожухов.
– Сам от начала до конца.
– И «в бою» сами написали?
– И это писал сам.
– Тогда я вас спрошу. Что ж вы не написали «и вне боя»?
Соврать было легко, и врать пришлось бы недолго: набор, дыра от объявления, сто семьдесят знаков. Я даже начал.
– Оттого, что не подумал.
Он посмотрел на меня так, будто я сказал что-то неприличное. Потом откинулся на спинку и улыбнулся – единственный раз за весь разговор, и не мне, а куда-то в сторону окна.
– Не подумали. Вот это хорошо, это я запомню. А у нас теперь ротный второй роты сидит в канцелярии и не выходит, потому что ему сказали, что он больше не ротный, и он не знает, врут или нет. И я не знаю. И вы не знаете.
– И я не знаю.
– А бумага ваша знает. – Он забрал оттиск и убрал обратно за пазуху. – А написано в ней не то, что вы хотели.
– Что вы намерены делать?
– То же, что делал. – Он застегнул тужурку. – Я вашу бумагу в роте читал и буду читать дальше, а нынче меня зовут ещё в два места. Я её и там прочту.
– Прямо как есть?
– А как же ещё. – Он в первый раз посмотрел на меня прямо. – Слово в слово, как напечатано. Я от себя не прибавлю ни буквы.
У дверей он обернулся.
– Вы не думайте, я не в упрёк. Мне в ней всё нравится, кроме одного слова. Кабы вы то слово убрали, я бы за неё стоял.
– Какое слово?
– Вот это: «в бою».
* * *
Ротного второй роты звали Кушнерёв, и я к нему сходил в тот же день.
Он сидел в батальонной канцелярии, за чужим столом, и перед ним лежала стопка бумаг, которые он не читал. Ему было под пятьдесят, из выслужившихся, и китель на нём был обужен по старой мерке – по той, какая была на нём, когда он его получал.
– Не выхожу, – сказал он сразу, не здороваясь. – Мне сказали, что смещён. Я спросил кем. Мне сказали – собранием. Я спросил, есть ли бумага. Бумаги нет.
– Приказа о смещении нет ни от кого.
– Я знаю, что нет. – Он повёл ладонью над столом, не касаясь бумаг. – И приказа о том, что я на месте, тоже нет. Понимаете? Ни того, ни другого. Я третий день сижу и не знаю, вправе я подписывать требование на приварок или уже не вправе. Подпишу – скажут, самозванец. Не подпишу – рота останется без приварка.
– Подписывайте и ставьте час.
– А если после спросят?
– Тогда у вас будет написано, когда вы это сделали и чего в тот час не было. Больше вам предъявить нечего, и больше ни у кого нет.
Он подумал и придвинул к себе верхнюю бумагу.
– Ещё одно скажу, и вы не смейтесь. – Он взял перо и не обмакнул. – Я двадцать девять лет служу. Я присягал государю императору Николаю Александровичу, и присягу эту я помню наизусть. Третьего дня в газете напечатали, что он отрёкся. Отрёкся – стало быть, я той присяги больше не держу.
– Так оно и есть.
– А новой мне никто не давал. – Он посмотрел на перо. – Так вот я вас, как старшего, спрашиваю: я нынче кому присягал?
Я стоял у стола и молчал долго.
– Никому, – сказал я наконец.
Кушнерёв обмакнул перо и подписал требование на приварок, и поставил час.
* * *
Днём раньше, пятого числа, по команде пришёл приказ по военному ведомству за номером сто четырнадцатым.
Шёл он обыкновенным порядком: строевая часть, помета о рассылке, исходящий номер.
Приказ был короткий. Титулование офицеров отменялось. Обращение начальников к подчинённым на «ты» воспрещалось. И третьим – за военнослужащими подтверждалось право состоять в союзах и обществах.
Третье касалось меня одного. Приказ по военному ведомству за номером восемьсот четвёртым, который я третьего дня взвешивал в наборном цехе и по которому выходило, что я в союзы не вступал и на манифестациях не был, – с нынешнего дня не значил ничего.
Тарабрин положил его на стол. Я прочёл. Мы помолчали.
– Илья Матвеевич, – сказал я. – С нынешнего дня ко мне не «ваше высокоблагородие».
– А как теперь?
– «Господин подполковник».
Тарабрин подумал и не сразу ответил.
– Это мне переучиваться, – сказал он. – Я двадцать два года выговариваю то. Оно у меня само.
– У меня тоже само.
Второго числа этот пункт стоял в чужом листе. Я прочёл тот лист дважды и насчитал в нём девять кусков вместо семи.
Седьмого не заметил вовсе. Он был единственный, который про меня.
В четвёртом часу того же дня в комнату вошли двое, и вошли они не по очереди.
Первый был из вольноопределяющихся, лет двадцати пяти, в новой перевязи; второй – постарше, в шинели без погон, и у второго в руке был сложенный лист.
– Подполковник Северцев?
– Он самый.
– По продовольственной комиссии?
– По ней и служу.
Второй развернул лист и повёл по нему пальцем, и я успел разглядеть, что это машинописный столбец фамилий, строк на сорок, с пометами на полях.
– Ваша есть. – Он показал строку первому.
– Откуда у вас список?
– Список составлен по газетам. – Второй ответил буднично. – По тем, кто в газетах сам себя объявил.
Он повернул лист ко мне, и я прочёл свою строку. Фамилия, чин, комната четырнадцать, часы приёма от девяти до трёх, и в графе на полях – «третья полоса, номер третий».
Всё это я напечатал сам, своей рукой, и заплатил за то, чтобы это стояло.
– Шашку извольте сдать.
– По чьему распоряжению?
– По общему распоряжению.
– Общего распоряжения не бывает. Мне нужна фамилия того, кто велел.
Они переглянулись, и в этом взгляде не было ни злобы, ни смущения – только досада на человека, который задерживает работу.
– Ваше высокоблаг… – начал первый и осёкся, потому что и он уже знал, что так нельзя. – Господин подполковник. Мы нынче в двенадцатом месте. В одиннадцати сдали без разговора.
– Я не спорю. Я прошу фамилию. Напишите её вот тут, снизу, и я отдам.
Второй подумал, взял у меня перо и написал внизу листа три слова и подпись. Шашку я отдал и расписался в получении на обороте.
Они ушли, и я остался стоять посреди комнаты, и мне понадобилось несколько минут, чтобы сесть.
Список был составлен по газетам. Мой адрес в нём стоял оттого, что я его напечатал, а напечатал я его затем, чтобы всякий, кому нужно, знал, где меня спросить.
Оно и сработало. Пришли и спросили.
* * *
В военное министерство я пошёл шестого, во второй половине дня.
В приёмной сидел тот же писарь, и лежал тот же журнал входящих, и на стене висело расписание приёмных дней, и расписание было прежнее. Я это знал заранее – по ведомству разослан приказ о том, что распорядок остаётся неизменным, дни и часы докладов те же, – и всё же увидеть это своими глазами было странно.
Внизу города не было ни присяги, ни власти, а тут работали в те же часы, что и в январе.
– Я третьего числа оставлял в кабинете бумагу, – сказал я писарю. – На бюваре, под пресс-папье. За своей фамилией.
– Была такая бумага.
– Что же с ней сталось?
Он открыл журнал и повёл пальцем.
– Зарегистрирована шестого числа поутру. Входящий номер такой-то. – Он поднял на меня глаза. – Направлена в комиссию, для сведения.
– То есть как – для сведения?
– Так на резолюции написано. Я записываю, что дали. Писать не моё дело.
Я попросил показать. Он вынул папку из шкафа, не вставая, – папка была подшита, с прошивкой и с номером, и это была та же прошивка, что и в январе, – и подал мне мой лист.
Бумага была та самая. На ней осталась круглая вмятина от пресс-папье и серое пятно у верхнего края, где я придавил её пальцем, вымазанным в типографской краске четвёртые сутки назад.
Поверх строки о трёх приказах на один караул и о разводе в шесть утра стояло наискось три слова и росчерк: «в комиссию, для сведения».
– Кто подписал резолюцию?
– Не могу знать. Росчерк.
– А кто носил на резолюцию?
– Я и носил. – Он забрал папку обратно. – Положил в утренний доклад шестого. Оттуда вернулось к обеду вот с этим.
Три дня мой лист пролежал на чужом бюваре нетронутым.
Я спросил, могу ли получить копию с резолюцией. Он сказал, что могу, по установленной форме, в приёмный день, и что приёмный день по этому управлению – вторник.
Я поблагодарил и ушёл, и в коридоре стояла та же очередь, что и в январе, и в те же часы.
* * *
Хлебные числа за первую неделю марта я свёл седьмого утром. Дальше сводить было незачем.
С двадцать четвёртого февраля по шестое марта, за одиннадцать дней, в город вошло на шесть вагонов больше, чем за такие же одиннадцать дней января. Шесть вагонов на одиннадцать дней – это меньше, чем разница между двумя ошибками счётчика, и выдавать это за прибавку я не стал.
Вывоз с узла не переменился. Восемнадцать составов из девятнадцати, стоявших первого числа, стояли и шестого. Тот, что я сдвинул в Луге, дошёл и был смолот.
Переменилось одно, и об этом я узнал не из ведомости.
Дарья Титовна встретила меня у Николаевского и остановила. Её я узнал сразу: двадцать восьмого февраля, в лазарете на Выборгской, она стояла рядом, покуда я спорил с человеком в пенсне из-за Вериной тетради, и не сказала за весь тот час ни слова, а на прощание спросила одно.
Она спросила, приду ли я, когда их положат. Я сказал: приду непременно.
Хоронить обещали десятого. До десятого оставалось три дня, и обещание ещё стояло целиком: я должен был прийти, а она не должна была мне о нём напоминать.
– Я к вам не за тем, – сказала она первым делом, и по лицу было видно, что она это приготовила. – Хлеб-то нынче хуже.
– А отчего хуже?
– Мукой хуже мешают. Прежде ситный был ситный, а нынче в нём чего только нет. – Она сказала это без жалобы, как говорят о погоде. – Вы, я слышала, по хлебной части.
– По ней самой и есть.
– Так вы там скажите, чтоб не мешали.
Сказать было некому: за неделю я объехал всех, у кого можно спросить, и ни один не отвечал за помол.
Я записал ей на четвертушке, куда идти с жалобой на помол, и она эту четвертушку взяла и поблагодарила, и пошла, куда я написал.
Идти было в городскую управу, к Мансурову. Он мне вечером сказал, что таких четвертушек ему принесли за неделю одиннадцать, что по всем одиннадцати написал куда следует, а там вторую неделю не собираются: половина в отъезде.
– А кто у них за помол отвечает?
– Никто. – Мансуров снял очки и стал протирать. – Мельник отвечает перед приёмщиком, приёмщик перед управой, управа перед комиссией, комиссия перед министерством. А за то, что в ситном нынче не рожь, не отвечает никто. Всякий в этой цепочке сделал ровно то, что ему положено.
– В ситном не рожь? А что?
– Рожь и есть. – Он надел очки. – Прежде клали пшеничную, а нынче подмешивают ржаную, оттого он и серый, и клёклый. Ржи в город с первых чисел пошло больше. Вот и мешают.
Я не сразу сообразил, о чём он говорит, а сообразив, стал считать.
Семь вагонов ржи вышли из Луги первого числа в шестнадцать двадцать, потому что я поставил в телеграмме фамилию не по праву, а Лаптев за меня поручился. Второго числа они пришли. Третьего или четвёртого их смололи.
Из этой ржи и мешают.
Первого февраля я разграфил себе лист на пять звеньев и записал в первую графу узел. За тридцать четыре дня я прошёл все пять и вернулся к первому.
Считать я выучился хорошо. Я узнал, где стоит хлеб, сколько его, отчего он стоит и кому надо сказать, чтоб он пошёл. Я сдвинул один состав из девятнадцати и напечатал сорок строк в чужом номере.
В городе от этого прибавилось шесть вагонов на одиннадцать дней.
А сдвинул я семь.
То есть весь прирост столицы за одиннадцать дней – это тот самый лужский состав, и даже меньше его на один вагон; всё прочее, что происходило в эти дни со мною, с городом и с державой, дало ноль. И ситный стал хуже от той самой ржи.
Ошибки в моём счёте не было ни одной. Я проверял.
* * *
Веру я застал шестого в лазарете, у ворот, и она мне показала бумагу, которой добивалась четыре дня.
Общий пропуск санитарным повозкам. Проезд беспрепятственно, во всякий час, по всему городу.
– Кто её выдал?
– Не знаю. – Она сказала это спокойно, потому что за четыре дня успела к этому привыкнуть. – Подписал человек в комнате на втором этаже. Я спросила, от какого он учреждения. Он сказал: от всех.
– И помогает?
– Помогает. Не бумага помогает.
За два дня повозку останавливали одиннадцать раз, бумагу читали трижды, а в остальных восьми случаях пропускали потому, что кто-нибудь из караула узнавал её саму, или возчика, или знал лазарет.
– А те трое, что читали?
– Двое пропустили. Третий сказал, что подпись ему незнакома, и велел объезжать.
– И что же, объехали?
– Объехала. – Она домыла руки под жёлобом и вытерла их сухие. – У меня в повозке лежал человек с животом. Спорить я не стала.
* * *
Седьмого, к вечеру, пришло разъяснение Исполнительного комитета. Я ждал его пять дней и, дождавшись, прочёл сразу и стоя, не сняв шинели.
Действие приказов первого и второго распространяется только на войска Петроградского военного округа. За пределами округа части исполняют приказы своего непосредственного командования.
Это было то самое, что я снял со своего пятого пункта в ночь на третье, слово почти в слово, – и теперь оно пришло отдельной бумагой, на пять дней позже, туда, где моё уточнение шестой день читали как есть, без второй половины. Первым делом я обрадовался, и радость эта продержалась минуты три.
Потом я сел, придвинул лампу и перечёл его ещё раз, читая уже не смысл, а строй, – так, как читают чужую ведомость, когда числа сошлись, а верить не хочется.
Оно было написано слишком хорошо.
Не для Исполкома хорошо, где пишут пятеро сразу и всякий вписывает своё. Вообще хорошо: двадцать одно слово, ни одного лишнего, глагол в каждом предложении на своём месте. И в двадцати одном слове стояло одно условие и не стояло второго.
Сказано: за пределами округа части исполняют приказы своего командования. Не сказано: а внутри округа приказы чьего командования исполняют части, если командований три. Бумага отвечала на вопрос, которого никто не задавал, и молчала о том, который я задавал пятый день и оставил в чужом кабинете на бюваре. Всякий, кто станет исполнять её буквально, останется ровно с тем же, с чем был, и виноват будет он, а писавший не написал ничего дурного.
Третьего числа то же самое пришло циркуляром по линии: «движение не останавливать ни при каких обстоятельствах», и второй половины не было.
Я достал из папки оттиск своего уточнения, положил рядом и стал сличать не слова, а то, чего в обоих не хватает. Не хватало одного и того же, и не хватало в одном и том же месте: там, где кончается общее правило и должно стоять исключение.
Разница была одна. Из моей бумаги вторая половина вылетела в наборном цехе, оттого что не влезали сто семьдесят знаков, и я снял её своей рукой при четверых, и заметил из четверых один, и тот промолчал.
Из этой она не вылетала. Её там не было никогда.
Внизу разъяснения стояло имя учреждения. Фамилии не стояло ни одной – как не стояло её ни под приказом, ни под циркуляром, ни под той июньской бумагой, у которой прослеживалось всё, кроме писавшего.
Я сидел над двумя бумагами, покуда в лампе не осел фитиль, и к двум часам знал две вещи, и обеих не хотел. Первая: человек, который умеет писать такие бумаги, с августа служит в двух вёрстах от меня, рядовым, и в графе назначения против него стоит прочерк. Вторая: доказать это мне нечем.
Фамилия его Вельяминов, и я знаю её с тринадцатого года.




























