444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Тереньтьев » Прапорщик 1914: Февраль (СИ) » Текст книги (страница 16)
Прапорщик 1914: Февраль (СИ)
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 13:00

Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"


Автор книги: Михаил Тереньтьев


Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Глава 19
«Три подписи»

К шести должны были прийти трое. Я пришёл первым.

Во дворе было ещё темно, и у ворот стоял тот же часовой, которого поставили второго вечером, ещё по прежнему порядку. С тех пор его не сменили: три вчерашние бумаги велели три разные вещи. Прошин ходил вдоль навеса, и под фонарём на ящике лежала его ведомость в четыре графы, придавленная камнем от ветра.

Первым из троих явился комитет – в полном составе, пятеро: четверо от рот и один от команды, и со списком.

Вторым, без четверти семь, пришёл поручик от военной комиссии – молодой, в новой шинели, с папкой. Третьего не было вовсе: из округа не пришёл никто, и это оказалось важнее двух пришедших.

– Караул от второй роты, – начал поручик, раскрыв папку. – По приказу из округа за второе число.

– Приказ из округа отменён нашим постановлением, – отозвался старший из комитета.

– Каким постановлением?

– Вчерашним, ночным.

Поручик поглядел в папку и не нашёл там, что на это отвечать.

– Постановление в письменном виде есть?

– Есть. – Старший подал ему листок, писанный от руки.

– Тут ни одной подписи нет.

– Тут одиннадцать подписей.

– Одиннадцать чьих?

– Наших. – Старший сказал это спокойно, и это был лучший ответ, какой в тот час можно было дать. – Роты второй, третьей и нестроевой.

Поручик стал читать одиннадцать фамилий, и читал он их долго, потому что не знал ни одной, и по лицу было видно, что он ищет среди них хоть одну, которую можно проверить.

Я стоял в стороне и считал. Двенадцать в разводе. Пятеро в комитете. Один поручик. Один часовой, стоящий вторые сутки.

Три власти в этом дворе, и три бумаги, и ни одной подписи под ними. Считать было нечего.

Прошин подошёл ко мне сбоку и сказал вполголоса, не оборачиваясь:

– Господин подполковник, а мне-то что писать?

Он выговорил это до конца и не поправился, и я в ту минуту не обратил внимания, а после вспомнил и понял, что он-то приказа ещё не получал.

– Пишите то, что было.

– А ежели скажут: почему допустил?

– Значит, впишете, что я при этом был, и мою фамилию тоже.

Кончилось всё в семь без малого, и кончилось не решением.

Комитет выставил свой караул – по трое от второй и третьей рот, четверых из нестроевой и двоих писарей, как у него и было записано. Поручик записал в папку, что караул выставлен не по приказу, и уехал. Прошин записал в четвёртую графу, что сменил в семь ноль пять и по чьему списку.

А сменённый часовой, отстоявший тридцать шесть часов, спросил у меня, кому он теперь сдаёт пост, и я не сумел ответить сразу.

* * *

Четвёртого числа с утра газеты вышли с обоими актами разом.

Я прочёл их в конторе, стоя, и держал я в руках первую за неделю печатную бумагу, о которой нельзя было спросить, кто её подписал. Под одной стояла фамилия, под другой – другая, и обе были не те, с которыми я служил двадцать лет.

К девяти в четырнадцатую комнату пришли не жалобщики. Пришла депутация.

Их было трое, все из запасного батальона на Охте, где я не бывал ни разу, и старший держал под мышкой сложенную газету.

– Ваше высок… – Он тоже споткнулся на этом слове, но выговорил до конца, потому что другого пока не выучил. – Нам маршевое пополнение велено готовить. К десятому.

– И что вы хотите от меня?

– Мы хотим, чтоб вы прочли. – Он развернул газету и показал пальцем, и палец у него стоял ровно на нужной строке: он это место знал. – Пункт седьмой.

Я прочёл. Неразоружение и невывод из Петрограда воинских частей, принимавших участие в революционном движении.

– Мы участие принимали, – сказал старший. – Двадцать седьмого вышли первыми на Охте. Об этом всякий скажет.

– Кто вам эту газету дал?

– Ротный и дал. Он и читал вслух.

Я перечёл пункт ещё раз, медленно, и стал искать, чем на него возразить, и не нашёл.

Это была не листовка и не постановление собрания. Это была правительственная бумага, напечатанная в казённой газете, и она обещала им прямо то, о чём они просили, и обещала не Советом, а тем правительством, которому им завтра служить.

– Пункт этот верен, – сказал я. – Возразить мне нечем.

Старший не обрадовался. Он посмотрел на своих и обратно на меня, и вид у него стал такой, будто ему стало хуже, а не легче.

– А фронту тогда кто?

– Это вы у меня спрашиваете?

– У вас. Больше не у кого. – Он сложил газету пополам и не убрал. – Ваше высок… господин подполковник, вы поймите, мы не бегуны. У меня в роте половина с четырнадцатого года и двое с медалями. Мы за то и вышли двадцать седьмого, чтоб порядок был. А порядок первым нам же и разрешил остаться.

– Вы этого не просили.

– Мы просили, чтоб нас не разоружали. Про фронт мы не просили ни слова. Мы не то что не пойдём – мы бы пошли, ежели по-человечески. Только бумага-то нам разрешила не идти. Кто пойдёт, тот при ней и дурак.

Он сложил газету и убрал под мышку тем же движением, каким вынул, и по этому движению было видно, что разговор для него кончен.

– Читайте восьмой, – сказал я.

Он развернул обратно и стал искать, и нашёл не сразу: восьмого он вслух не слышал.

При сохранении строгой военной дисциплины в строю и при несении военной службы – устранение для солдат всех ограничений в пользовании общественными правами, предоставленными всем остальным гражданам.

– Ну и что мне с того?

– В одной бумаге. Седьмой и восьмой, друг под другом, за одними подписями. – Я взял у него газету и положил на стол, чтоб видели все трое. – Седьмой говорит: вас из города не выведут. Восьмой говорит: покуда вы в строю и при службе, дисциплина строгая. Оба верны. И оба вам придётся исполнять разом.

– Так они же врозь тянут.

– Врозь, и тянут в разные стороны.

– Кто ж тогда решит, который сильнее?

– Никто. Тот, кто написал седьмой, и тот, кто написал восьмой, – одни и те же люди, и они не заметили.

Старший помолчал, глядя на газету.

– Тогда я вам скажу, как у нас в роте решат, – проговорил он наконец. – У нас решат так: который пункт нам читали вслух, тот и сильнее. Восьмого нам не читали.

* * *

Кожухов пришёл шестого, во втором часу, и пришёл не спрашивать.

Он был председателем комитета второго батальона, тридцати с небольшим, из мастеровых. Говорил он медленно: взвешивал. Со мной он держался ровно, как держатся с человеком, которого не боятся и не уважают, а просто имеют в виду.

– Собрание постановило сменить ротного второй роты, – сказал он, сев. – Я пришёл узнать, куда об этом сообщается.

– Никуда не сообщается.

– То есть как никуда?

– Так. Порядка такой замены нет. Ни бланка, ни того, кому подать, ни того, кто утвердит.

– Значит, и запрета нет.

– И запрета тоже нет.

– Тогда я вам прочту вашу бумагу, – сказал Кожухов и вынул из-за пазухи оттиск, сложенный вчетверо и обтёршийся на сгибах. – Ту, что в «Известиях», в углу третьей полосы. Пункт третий: комитет не отменяет командира в бою.

– Так и напечатано.

– В бою. – Он не отпустил оттиска. – А мы не в бою. Мы в казарме на Кирочной, и боя у нас с двадцать седьмого не было. Вне боя, значит, и отменили.

Я взял оттиск и посмотрел на свои же сорок строк.

Пункт третий стоял так, как я его писал, и в нём было ровно то, что Кожухов прочёл.

Сто семьдесят знаков я снял в ту ночь с пятого пункта, и снял потому, что не влезали. А в третьем никто у меня ничего не отнимал. Слов «и вне боя» там нет оттого, что я их не написал.

– Вы это сами составили? – спросил Кожухов.

– Сам от начала до конца.

– И «в бою» сами написали?

– И это писал сам.

– Тогда я вас спрошу. Что ж вы не написали «и вне боя»?

Соврать было легко, и врать пришлось бы недолго: набор, дыра от объявления, сто семьдесят знаков. Я даже начал.

– Оттого, что не подумал.

Он посмотрел на меня так, будто я сказал что-то неприличное. Потом откинулся на спинку и улыбнулся – единственный раз за весь разговор, и не мне, а куда-то в сторону окна.

– Не подумали. Вот это хорошо, это я запомню. А у нас теперь ротный второй роты сидит в канцелярии и не выходит, потому что ему сказали, что он больше не ротный, и он не знает, врут или нет. И я не знаю. И вы не знаете.

– И я не знаю.

– А бумага ваша знает. – Он забрал оттиск и убрал обратно за пазуху. – А написано в ней не то, что вы хотели.

– Что вы намерены делать?

– То же, что делал. – Он застегнул тужурку. – Я вашу бумагу в роте читал и буду читать дальше, а нынче меня зовут ещё в два места. Я её и там прочту.

– Прямо как есть?

– А как же ещё. – Он в первый раз посмотрел на меня прямо. – Слово в слово, как напечатано. Я от себя не прибавлю ни буквы.

У дверей он обернулся.

– Вы не думайте, я не в упрёк. Мне в ней всё нравится, кроме одного слова. Кабы вы то слово убрали, я бы за неё стоял.

– Какое слово?

– Вот это: «в бою».

* * *

Ротного второй роты звали Кушнерёв, и я к нему сходил в тот же день.

Он сидел в батальонной канцелярии, за чужим столом, и перед ним лежала стопка бумаг, которые он не читал. Ему было под пятьдесят, из выслужившихся, и китель на нём был обужен по старой мерке – по той, какая была на нём, когда он его получал.

– Не выхожу, – сказал он сразу, не здороваясь. – Мне сказали, что смещён. Я спросил кем. Мне сказали – собранием. Я спросил, есть ли бумага. Бумаги нет.

– Приказа о смещении нет ни от кого.

– Я знаю, что нет. – Он повёл ладонью над столом, не касаясь бумаг. – И приказа о том, что я на месте, тоже нет. Понимаете? Ни того, ни другого. Я третий день сижу и не знаю, вправе я подписывать требование на приварок или уже не вправе. Подпишу – скажут, самозванец. Не подпишу – рота останется без приварка.

– Подписывайте и ставьте час.

– А если после спросят?

– Тогда у вас будет написано, когда вы это сделали и чего в тот час не было. Больше вам предъявить нечего, и больше ни у кого нет.

Он подумал и придвинул к себе верхнюю бумагу.

– Ещё одно скажу, и вы не смейтесь. – Он взял перо и не обмакнул. – Я двадцать девять лет служу. Я присягал государю императору Николаю Александровичу, и присягу эту я помню наизусть. Третьего дня в газете напечатали, что он отрёкся. Отрёкся – стало быть, я той присяги больше не держу.

– Так оно и есть.

– А новой мне никто не давал. – Он посмотрел на перо. – Так вот я вас, как старшего, спрашиваю: я нынче кому присягал?

Я стоял у стола и молчал долго.

– Никому, – сказал я наконец.

Кушнерёв обмакнул перо и подписал требование на приварок, и поставил час.

* * *

Днём раньше, пятого числа, по команде пришёл приказ по военному ведомству за номером сто четырнадцатым.

Шёл он обыкновенным порядком: строевая часть, помета о рассылке, исходящий номер.

Приказ был короткий. Титулование офицеров отменялось. Обращение начальников к подчинённым на «ты» воспрещалось. И третьим – за военнослужащими подтверждалось право состоять в союзах и обществах.

Третье касалось меня одного. Приказ по военному ведомству за номером восемьсот четвёртым, который я третьего дня взвешивал в наборном цехе и по которому выходило, что я в союзы не вступал и на манифестациях не был, – с нынешнего дня не значил ничего.

Тарабрин положил его на стол. Я прочёл. Мы помолчали.

– Илья Матвеевич, – сказал я. – С нынешнего дня ко мне не «ваше высокоблагородие».

– А как теперь?

– «Господин подполковник».

Тарабрин подумал и не сразу ответил.

– Это мне переучиваться, – сказал он. – Я двадцать два года выговариваю то. Оно у меня само.

– У меня тоже само.

Второго числа этот пункт стоял в чужом листе. Я прочёл тот лист дважды и насчитал в нём девять кусков вместо семи.

Седьмого не заметил вовсе. Он был единственный, который про меня.

В четвёртом часу того же дня в комнату вошли двое, и вошли они не по очереди.

Первый был из вольноопределяющихся, лет двадцати пяти, в новой перевязи; второй – постарше, в шинели без погон, и у второго в руке был сложенный лист.

– Подполковник Северцев?

– Он самый.

– По продовольственной комиссии?

– По ней и служу.

Второй развернул лист и повёл по нему пальцем, и я успел разглядеть, что это машинописный столбец фамилий, строк на сорок, с пометами на полях.

– Ваша есть. – Он показал строку первому.

– Откуда у вас список?

– Список составлен по газетам. – Второй ответил буднично. – По тем, кто в газетах сам себя объявил.

Он повернул лист ко мне, и я прочёл свою строку. Фамилия, чин, комната четырнадцать, часы приёма от девяти до трёх, и в графе на полях – «третья полоса, номер третий».

Всё это я напечатал сам, своей рукой, и заплатил за то, чтобы это стояло.

– Шашку извольте сдать.

– По чьему распоряжению?

– По общему распоряжению.

– Общего распоряжения не бывает. Мне нужна фамилия того, кто велел.

Они переглянулись, и в этом взгляде не было ни злобы, ни смущения – только досада на человека, который задерживает работу.

– Ваше высокоблаг… – начал первый и осёкся, потому что и он уже знал, что так нельзя. – Господин подполковник. Мы нынче в двенадцатом месте. В одиннадцати сдали без разговора.

– Я не спорю. Я прошу фамилию. Напишите её вот тут, снизу, и я отдам.

Второй подумал, взял у меня перо и написал внизу листа три слова и подпись. Шашку я отдал и расписался в получении на обороте.

Они ушли, и я остался стоять посреди комнаты, и мне понадобилось несколько минут, чтобы сесть.

Список был составлен по газетам. Мой адрес в нём стоял оттого, что я его напечатал, а напечатал я его затем, чтобы всякий, кому нужно, знал, где меня спросить.

Оно и сработало. Пришли и спросили.

* * *

В военное министерство я пошёл шестого, во второй половине дня.

В приёмной сидел тот же писарь, и лежал тот же журнал входящих, и на стене висело расписание приёмных дней, и расписание было прежнее. Я это знал заранее – по ведомству разослан приказ о том, что распорядок остаётся неизменным, дни и часы докладов те же, – и всё же увидеть это своими глазами было странно.

Внизу города не было ни присяги, ни власти, а тут работали в те же часы, что и в январе.

– Я третьего числа оставлял в кабинете бумагу, – сказал я писарю. – На бюваре, под пресс-папье. За своей фамилией.

– Была такая бумага.

– Что же с ней сталось?

Он открыл журнал и повёл пальцем.

– Зарегистрирована шестого числа поутру. Входящий номер такой-то. – Он поднял на меня глаза. – Направлена в комиссию, для сведения.

– То есть как – для сведения?

– Так на резолюции написано. Я записываю, что дали. Писать не моё дело.

Я попросил показать. Он вынул папку из шкафа, не вставая, – папка была подшита, с прошивкой и с номером, и это была та же прошивка, что и в январе, – и подал мне мой лист.

Бумага была та самая. На ней осталась круглая вмятина от пресс-папье и серое пятно у верхнего края, где я придавил её пальцем, вымазанным в типографской краске четвёртые сутки назад.

Поверх строки о трёх приказах на один караул и о разводе в шесть утра стояло наискось три слова и росчерк: «в комиссию, для сведения».

– Кто подписал резолюцию?

– Не могу знать. Росчерк.

– А кто носил на резолюцию?

– Я и носил. – Он забрал папку обратно. – Положил в утренний доклад шестого. Оттуда вернулось к обеду вот с этим.

Три дня мой лист пролежал на чужом бюваре нетронутым.

Я спросил, могу ли получить копию с резолюцией. Он сказал, что могу, по установленной форме, в приёмный день, и что приёмный день по этому управлению – вторник.

Я поблагодарил и ушёл, и в коридоре стояла та же очередь, что и в январе, и в те же часы.

* * *

Хлебные числа за первую неделю марта я свёл седьмого утром. Дальше сводить было незачем.

С двадцать четвёртого февраля по шестое марта, за одиннадцать дней, в город вошло на шесть вагонов больше, чем за такие же одиннадцать дней января. Шесть вагонов на одиннадцать дней – это меньше, чем разница между двумя ошибками счётчика, и выдавать это за прибавку я не стал.

Вывоз с узла не переменился. Восемнадцать составов из девятнадцати, стоявших первого числа, стояли и шестого. Тот, что я сдвинул в Луге, дошёл и был смолот.

Переменилось одно, и об этом я узнал не из ведомости.

Дарья Титовна встретила меня у Николаевского и остановила. Её я узнал сразу: двадцать восьмого февраля, в лазарете на Выборгской, она стояла рядом, покуда я спорил с человеком в пенсне из-за Вериной тетради, и не сказала за весь тот час ни слова, а на прощание спросила одно.

Она спросила, приду ли я, когда их положат. Я сказал: приду непременно.

Хоронить обещали десятого. До десятого оставалось три дня, и обещание ещё стояло целиком: я должен был прийти, а она не должна была мне о нём напоминать.

– Я к вам не за тем, – сказала она первым делом, и по лицу было видно, что она это приготовила. – Хлеб-то нынче хуже.

– А отчего хуже?

– Мукой хуже мешают. Прежде ситный был ситный, а нынче в нём чего только нет. – Она сказала это без жалобы, как говорят о погоде. – Вы, я слышала, по хлебной части.

– По ней самой и есть.

– Так вы там скажите, чтоб не мешали.

Сказать было некому: за неделю я объехал всех, у кого можно спросить, и ни один не отвечал за помол.

Я записал ей на четвертушке, куда идти с жалобой на помол, и она эту четвертушку взяла и поблагодарила, и пошла, куда я написал.

Идти было в городскую управу, к Мансурову. Он мне вечером сказал, что таких четвертушек ему принесли за неделю одиннадцать, что по всем одиннадцати написал куда следует, а там вторую неделю не собираются: половина в отъезде.

– А кто у них за помол отвечает?

– Никто. – Мансуров снял очки и стал протирать. – Мельник отвечает перед приёмщиком, приёмщик перед управой, управа перед комиссией, комиссия перед министерством. А за то, что в ситном нынче не рожь, не отвечает никто. Всякий в этой цепочке сделал ровно то, что ему положено.

– В ситном не рожь? А что?

– Рожь и есть. – Он надел очки. – Прежде клали пшеничную, а нынче подмешивают ржаную, оттого он и серый, и клёклый. Ржи в город с первых чисел пошло больше. Вот и мешают.

Я не сразу сообразил, о чём он говорит, а сообразив, стал считать.

Семь вагонов ржи вышли из Луги первого числа в шестнадцать двадцать, потому что я поставил в телеграмме фамилию не по праву, а Лаптев за меня поручился. Второго числа они пришли. Третьего или четвёртого их смололи.

Из этой ржи и мешают.

Первого февраля я разграфил себе лист на пять звеньев и записал в первую графу узел. За тридцать четыре дня я прошёл все пять и вернулся к первому.

Считать я выучился хорошо. Я узнал, где стоит хлеб, сколько его, отчего он стоит и кому надо сказать, чтоб он пошёл. Я сдвинул один состав из девятнадцати и напечатал сорок строк в чужом номере.

В городе от этого прибавилось шесть вагонов на одиннадцать дней.

А сдвинул я семь.

То есть весь прирост столицы за одиннадцать дней – это тот самый лужский состав, и даже меньше его на один вагон; всё прочее, что происходило в эти дни со мною, с городом и с державой, дало ноль. И ситный стал хуже от той самой ржи.

Ошибки в моём счёте не было ни одной. Я проверял.

* * *

Веру я застал шестого в лазарете, у ворот, и она мне показала бумагу, которой добивалась четыре дня.

Общий пропуск санитарным повозкам. Проезд беспрепятственно, во всякий час, по всему городу.

– Кто её выдал?

– Не знаю. – Она сказала это спокойно, потому что за четыре дня успела к этому привыкнуть. – Подписал человек в комнате на втором этаже. Я спросила, от какого он учреждения. Он сказал: от всех.

– И помогает?

– Помогает. Не бумага помогает.

За два дня повозку останавливали одиннадцать раз, бумагу читали трижды, а в остальных восьми случаях пропускали потому, что кто-нибудь из караула узнавал её саму, или возчика, или знал лазарет.

– А те трое, что читали?

– Двое пропустили. Третий сказал, что подпись ему незнакома, и велел объезжать.

– И что же, объехали?

– Объехала. – Она домыла руки под жёлобом и вытерла их сухие. – У меня в повозке лежал человек с животом. Спорить я не стала.

* * *

Седьмого, к вечеру, пришло разъяснение Исполнительного комитета. Я ждал его пять дней и, дождавшись, прочёл сразу и стоя, не сняв шинели.

Действие приказов первого и второго распространяется только на войска Петроградского военного округа. За пределами округа части исполняют приказы своего непосредственного командования.

Это было то самое, что я снял со своего пятого пункта в ночь на третье, слово почти в слово, – и теперь оно пришло отдельной бумагой, на пять дней позже, туда, где моё уточнение шестой день читали как есть, без второй половины. Первым делом я обрадовался, и радость эта продержалась минуты три.

Потом я сел, придвинул лампу и перечёл его ещё раз, читая уже не смысл, а строй, – так, как читают чужую ведомость, когда числа сошлись, а верить не хочется.

Оно было написано слишком хорошо.

Не для Исполкома хорошо, где пишут пятеро сразу и всякий вписывает своё. Вообще хорошо: двадцать одно слово, ни одного лишнего, глагол в каждом предложении на своём месте. И в двадцати одном слове стояло одно условие и не стояло второго.

Сказано: за пределами округа части исполняют приказы своего командования. Не сказано: а внутри округа приказы чьего командования исполняют части, если командований три. Бумага отвечала на вопрос, которого никто не задавал, и молчала о том, который я задавал пятый день и оставил в чужом кабинете на бюваре. Всякий, кто станет исполнять её буквально, останется ровно с тем же, с чем был, и виноват будет он, а писавший не написал ничего дурного.

Третьего числа то же самое пришло циркуляром по линии: «движение не останавливать ни при каких обстоятельствах», и второй половины не было.

Я достал из папки оттиск своего уточнения, положил рядом и стал сличать не слова, а то, чего в обоих не хватает. Не хватало одного и того же, и не хватало в одном и том же месте: там, где кончается общее правило и должно стоять исключение.

Разница была одна. Из моей бумаги вторая половина вылетела в наборном цехе, оттого что не влезали сто семьдесят знаков, и я снял её своей рукой при четверых, и заметил из четверых один, и тот промолчал.

Из этой она не вылетала. Её там не было никогда.

Внизу разъяснения стояло имя учреждения. Фамилии не стояло ни одной – как не стояло её ни под приказом, ни под циркуляром, ни под той июньской бумагой, у которой прослеживалось всё, кроме писавшего.

Я сидел над двумя бумагами, покуда в лампе не осел фитиль, и к двум часам знал две вещи, и обеих не хотел. Первая: человек, который умеет писать такие бумаги, с августа служит в двух вёрстах от меня, рядовым, и в графе назначения против него стоит прочерк. Вторая: доказать это мне нечем.

Фамилия его Вельяминов, и я знаю её с тринадцатого года.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю