Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"
Автор книги: Михаил Тереньтьев
Соавторы: Константин Градов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)
Глава 23
«Мандат без власти»
Семнадцатого хоронить опять не стали.
Накануне в газете напечатали четыре строки от комиссии: похороны, предполагавшиеся семнадцатого, отложены по сложности намеченного плана, проект разрабатывается, а о дне будет сообщено особо.
Особо.
Я прочёл это утром шестнадцатого и потом весь день слышал, как это пересказывают, и пересказывали двояко. Одни говорили: отложили до Фоминой. Другие: отложили совсем, а хоронят тайком по ночам. Ни то ни другое не было правдой, а опровергать было не с чем: дня не назвали.
Семнадцатого я всё-таки прошёл мимо Марсова.
Ночью держало под пятнадцать, к полудню отпустило почти до нуля, и снегу на поле было по колено, слежавшегося, серого, с чёрными натоптанными тропами поперёк.
Проход был закрыт. Стояли рогатки, и на них висел писаный от руки лист: «Проходъ закрытъ, взрываютъ землю для могилъ».
Я постоял у рогаток и дождался. Хлопнуло глухо, коротко, без раската – так, как хлопает подрывной заряд в мёрзлой земле, когда его закладывают на малую глубину и прикрывают. Из-за досок поднялась не земля, а пыль, и пыль эта была белая, а не бурая: сверху лежал снег, а под снегом грунт, схваченный за три месяца до каменной твёрдости; его сперва рвут, а после берут лопатой.
Работали там круглые сутки. Я после узнал, что народу на поле было около тысячи – солдаты гарнизона и рабочие.
Стоявший рядом со мной пожилой человек в чиновничьей шинели сказал, ни к кому не обращаясь:
– Двадцать первый день.
Я сосчитал. От двадцать седьмого февраля до семнадцатого марта выходил девятнадцатый, а не двадцать первый, и поправлять я его не стал.
– У вас кто-нибудь? – спросил я.
– Племянник. – Он не отвернулся и не стал прибавлять подробностей. – Лежит на Выборгской, в покойницкой. Я к нему хожу по вторникам. По другим дням не пускают.
– Опознали его?
– Я опознал. – Он помолчал. – Мне сказали, опознание моё записано, а выдать не могут, покуда не решат, где класть. А теперь и класть решили, да не решили когда.
Мы постояли ещё немного и разошлись. Я шёл к себе и по дороге считал то, что считать было не нужно и что само считалось.
Девятнадцать дней. Тела в шести районах, по больничным покойницким, каждое приписано к своей больнице. Комиссия при Совете: она собирает списки, она же платит вдовам, она же пишет бумагу тому, кто хочет забрать своего к себе в деревню. И число пострадавших, которое сводят по больничным ведомостям и которое всякий раз выходит другое, оттого что кого-то родные забрали сами и схоронили у себя, а кого-то не нашли вовсе.
И вот тут я поймал себя на мысли, которой стыдился потом до самого отъезда.
Я подумал: хорошо, что не сегодня. Мне бы не хватило дня.
Восемнадцатого потеплело. К девятнадцатому потекло уже всерьёз – и текло три дня; на четвёртый к утру опять взялось, и сверху припорошило.
* * *
Девятнадцатого собрались в комнате четырнадцать: другой ничьей комнаты не нашлось.
Сергей Ильич пришёл первым и сел лицом к двери. Двое от Совета – тот молодой в студенческой тужурке и с ним другой, постарше, которого я не знал, – пришли вместе и сели у окна. Костюченко пришёл отдельно и сел не с ними, а на скамью у стены. Отметили это все трое.
Мансуров не садился вовсе. Он стоял у печки и за полтора часа заговорил только дважды.
Сергей Ильич положил на стол лист.
– Я его переписал. Прежний был в девять строк, этот в двенадцать. Прибавлены три.
Я прочёл прибавленные. «О всём, что будет обнаружено, доносить незамедлительно и в первую голову в Комитет, а прочим – по мере возможности».
– По мере возможности, – прочёл я вслух.
– По мере возможности.
– То есть когда до них дойдёт очередь.
– То есть когда успеете. – Он не отводил глаз. – Николай Петрович, я вам объясню, и объяснение будет скучное. За вашу поездку отвечать мне. Ни Совет, ни министерство за неё не в ответе: предлагаю вас я, я вас и провожу. Если вы найдёте на фронте что-нибудь такое, о чём я узнаю из чужих рук, я перестану быть человеком, которому что-то поручают. И тогда вам не поможет ни один из тех, кто нынче в этой комнате.
Ответить ему было не с чем.
– Дальше, – сказал я.
Молодой в тужурке достал бумажку, сложенную вдоль и надорванную по сгибу.
– У нас тоже одно. – Он не стал класть её на стол, а прочёл с рук. – «Сведений, полученных от солдатских выборных, командному составу не сообщать без согласия выборных».
– И это всё ваше условие?
– Довольно и этого. – Он поднял голову. – Приедете. Станете спрашивать. Вам ответят: вы и от нас тоже.
– А назавтра?
– А назавтра вы то же самое полковнику. Полковник спросит: кто. Не назовёте. Он и так узнает: в роте десять человек, говорили при всех.
– Узнает непременно.
– Через неделю тот в маршевой. Первым. – Он сунул бумажку в рукав. – Не носите. Больше ничего.
Второй, постарше, прибавил единственное за весь вечер:
– Мы это уже видели. Дважды.
Я поверил ему сразу и без проверки, и это было дурно с моей стороны.
– Дальше кто?
Мансуров отошёл от печки на шаг.
– От ведомства письменного не будет. Просили на словах. Передаю дословно: своими словами вышло бы приличнее.
Он помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы это было слышно.
– Поимённых списков выборных не составлять. Никаких.
– Это отчего же?
– Через полгода их будут читать другие.
И вернулся к печке, и больше в тот вечер не заговорил.
Я сидел и складывал. Не складывалось: возразить по существу я не мог ни одному из трёх.
И все три ломали одно и то же. Я сказал это вслух – чужими словами.
– Меня одна женщина в марте научила простой вещи. У неё счёт, которого просят обе стороны, и обе врут по нему в разные стороны. Она отдаёт его обеим сразу и в один час. В чужую честность она при этом не верит нисколько. Просто при свидетеле врать труднее.
Молчали все трое, и каждый на свой лад.
– Ваш мандат стоит ровно того, что я скажу всем вам одно и то же. Больше в нём нет ничего. Прав он не даёт никаких, приказать я не могу никому, и единственное, за что меня станут слушать в роте, – что я не ношу. Прибавьте первое условие – и я ношу вам. Прибавьте второе – и я ношу им. Прибавьте третье – и я вожу воздух.
– Стало быть, вы отказываетесь, – сказал Сергей Ильич.
– Стало быть, я прошу оставить девять строк как были.
Он думал долго, и я успел заметить, что он за эти дни ещё осунулся.
– Оставлю. – Он выговорил это не сразу. – И вот что вы должны понимать до конца, а не наполовину. С двенадцатью строками вас везде принимают и за вас есть кому вступиться. С девятью вас принимают, покуда принимают.
– Понимаю и беру.
– Не понимаете. – Он встал и стал застёгиваться. – Ну да это ваше дело.
Он застегнул последний крючок и взял с подоконника шапку.
– Всего доброго, господин подполковник.
За полтора часа до того он звал меня Николаем Петровичем.
Молодой в тужурке ушёл, не простившись. Тот, что постарше, у двери обернулся и сказал:
– По второму мы вас всё равно попросим. Не бумагой.
Костюченко остался последним и вышел вместе со мной.
– Павел Ефимович, вы за весь вечер не сказали ничего.
– А я не с ними и не с вами, – ответил он. – Я в комитете, и меня послали слушать. Я послушал.
Мы вышли во двор, где текло с крыш второй день.
– Одно скажу. – Он взялся за верхний крючок. – Вы там про женщину рассказали складно.
– И что?
– И ничего. Она у себя в лазарете.
Он застегнулся и пошёл к воротам, и на полдороге обернулся.
– Я не в укор. Я к тому, что складно.
* * *
Двадцатого я получил свои девять строк на руки.
Лист был тот же, что лежал на столе шестнадцатого. Его никто не переписывал, только внизу прибавилась дата и вторая подпись – не Сергея Ильича, а чья-то ещё, разобрать которую я не смог и спрашивать не стал.
Я прочёл его на лестнице, стоя, и сосчитал, что в нём есть и чего нет.
Есть: кто я, в каком чине и по какой части. Есть: надлежит допускать в расположение частей и не чинить препятствий к беседам с чинами всех званий. Есть, если считать это указанием: о сделанном доносить. Шестнадцатого я этой строки не заметил – искать в ней было нечего.
Нет: права требовать. Нет: права смещать, назначать, отменять, задерживать. Нет ни одного слова о том, что мне делать, если не пустят. Нет указания, кому именно доносить, – и это единственное, за что я бился, – оно же единственное, что я выиграл.
В тот же день, в третьем часу, молодой в тужурке пришёл ко мне сам, в комиссию, и попросил ровно того, о чём предупреждал старший: не бумагой.
– Имён командирам я называть не стану никогда, – сказал я, не дав ему начать. – А числа стану всем.
– Числа – воля ваша.
– Стало быть, сговорились.
– Стало быть, не совсем. – Он не сел и шапки не снял. – Я вам скажу, как это будет на деле. В четырнадцати частях у нас есть люди, которые с вами говорить будут. Я им напишу нынче же.
– А в прочих?
– А в прочих я писать не стану.
Я подождал, не прибавит ли он чего.
– Это сколько же выходит?
– Это выходит четырнадцать, – сказал он и надел шапку, которой и не снимал. – Всего доброго.
Я после считал, сколько частей всего на том фронте, у которого есть хоть какое-нибудь ко мне отношение. Вышла тридцать одна.
Я сложил лист вчетверо и убрал во внутренний карман.
* * *
К Вере я пошёл двадцать первого, вечером. Сказать одно.
Она приняла меня в том же коридоре, у того же окна. За месяц без выходного её не измотало, а стёрло.
– Уезжаете. – Она сказала это прежде меня.
– Двадцать четвёртого. Может, двадцать пятого.
– Мне Костюченко сказал. – Она поправила косынку. – Надолго?
– Не знаю. По бумаге срока нет.
За стеной кто-то читал вслух по складам, и было слышно, что читает не грамотей и что слушают его человек пять.
И тут я сказал то, за чем пришёл, и выговорил плохо: готовил три дня и оттого вышло хуже, чем вышло бы сразу.
– Вера Андреевна. Двенадцатого числа я получил записку. Без штемпеля, рукою известного вам человека. В ней сказано: второй адрес – Выборгская сторона, дом я знаю, спрашивать не буду.
Она не переменилась в лице. Она просто перестала поправлять косынку.
– Двенадцатого числа, к вечеру.
– Двенадцатого.
– Нынче двадцать первое.
– Нынче двадцать первое, – сказал я.
Она отвернулась к окну и стояла так, наверное, с полминуты, и я за эти полминуты успел передумать всё, что передумал за девять дней, и не нашёл ничего нового.
– Отчего вы молчали?
– Оттого что мне нечего было предложить взамен. Ни охраны, ни другого места, ни человека, который бы вас проводил. Я решил, что скажу, когда будет что предложить.
– А теперь есть что?
– Нету.
– Значит, говорите вы, потому что уезжаете.
– Так и есть, и другого объяснения у меня нет.
Она обернулась.
– Николай Петрович, вы девять дней решали за меня, чего мне хватит выдержать. – Она не подняла голоса ни на ноту. – Я третий год мою людей, которых привозят по частям. Я в феврале выносила из подвала мальчика с прострелянным животом и держала ему кишки руками, пока несли.
– Я не о вас думал. Я думал, что вы станете оглядываться и всё равно будете ходить домой в двенадцатом часу через тот же двор.
– Стану. И буду. – Она сложила руки под грудью. – Только оглядываться я буду знаючи, а не гадаючи. И разница эта моя.
Тут за стеной кончили читать, и стало слышно, как в конце коридора кто-то ходит с ведром.
– Что вы теперь сделаете? – спросил я.
– Ничего особенного. Скажу сторожу, чтобы ворота на ночь припирал бревном, – он ленится. Перестану выходить одна к последнему трамваю. – Она подумала. – И перепишу первую тетрадь ещё раз. Ту, что с именами. Один список оставлю у себя, второй положу у человека, которого вы не знаете и знать не будете. Не отдам – положу.
– Это разумно.
– Это то, что я сделала бы девять дней назад.
– Я уезжаю не завтра, – сказал я. – Три дня у меня есть. Скажите, что сделать, и я сделаю.
– Ворота. – Она ответила сразу, значит решила это раньше. – С бревном я сама не управлюсь, оно в два обхвата, и сторож скажет, что ему не по чину. Вам он не скажет.
Мы пошли и посмотрели ворота.
Бревно вправду было в два обхвата и лежало под стеной с осени, вросшее в лёд по самую середину. За зиму его дважды заносило и дважды подтапливало, и лёд взял его наглухо.
Назавтра я приехал с двумя из нестроевой и с ломом. Сторож вышел, посмотрел на нас и ушёл обратно, ничего не сказав, и это было самое честное, что он мог сделать.
Мы рубили полтора часа. Лом брал лёд плохо: он не колол его, а мял, и приходилось бить в одно место по семь-восемь раз, покуда пойдёт трещина, а трещина шла не туда, куда надо. Потеплело за эти дни некстати: верх подтаял и стал скользким, а низ держал как камень, и мы дважды съезжали вместе с ломом.
Один из моих, рябой, лет двадцати, сказал на исходе первого часа:
– Ваше высокоблагородие, тут бы кипятку.
Кипятку в лазарете нашлось два ведра, и с кипятком пошло вчетверо быстрее, и я на это разозлился: час мы били ломом оттого, что я не спросил у людей, как надо.
Бревно вынули к четвёртому часу. Втроём подкатили его к воротам и положили в проушины, и я сам попробовал створку плечом – держала.
Руки у меня к вечеру не разгибались, и разгибались они потом двое суток.
За эти полтора часа – за них и за кипяток – я сделал городу больше, чем за весь март.
Уходя, я всё-таки спросил.
– Вера Андреевна. Вы мне писать будете?
– Буду. – Она ответила буднично, и я за это был ей благодарен. – Только уговоримся сразу, о чём. Я вам буду писать числа: сколько привезли, откуда, чем ранены, сколько ушло. Без имён. А вы мне пишите то же самое оттуда: что довезли, чего не довезли, и что из-за этого вышло.
– Уговорились.
– И вот ещё что. – Она посмотрела прямо. – Одно и то же обоим. Если вы будете мне писать одно, а Сергею Ильичу другое, я это увижу с третьего письма и писать перестану.
– Уговорились и в этом.
– Ну, ступайте.
* * *
Двадцать первого числа день назначили: двадцать третье.
Он стоял в газете на первой полосе, и рядом с ним стоял церемониал: шесть колонн, у каждой свой сбор, и почти все – от больниц; часы выхода каждой, и разведены они так, чтобы ни одна не встретилась с другой; на поле все выходят с Садовой. Выборгский район – в десять, от Военно-медицинской академии, пятьдесят шесть гробов.
Я прочёл это стоя у лотка и купил ещё один номер, для Веры.
Там же, страницей дальше, солдатская секция звала представителей полковых и батальонных комитетов приходить за опросными листами.
Назавтра, двадцать второго, там же напечатали и самый проект положения о ротных и полковых комитетах. Проект – и только проект: обязать он не мог никого.
Обе мои линии пришли ко мне из одних рук, и одна из них – в одном и том же листе с церемониалом.
Сверху, из Ставки, за эти шесть дней не пришло ничего. Я спрашивал у Мансурова, спрашивал в комиссии и один раз спросил у человека, который в ведомстве сидит на бумагах по армии. Все трое ответили одинаково: готовится. Никто не мог сказать, что именно и к какому числу.
Снизу за те же шесть дней пришло: в Кавказской армии командующий своим приказом завёл комитеты сам; в двенадцатой армии комитет вынес постановление; где-то комитеты отстранили командиров полков. Я разложил это по столу в один ряд, как раскладывал в марте всё прочее, и получил ту же картину, что и раньше, только крупнее: снизу шевелятся, а сверху не отвечают, и это у них не заминка, а порядок.
* * *
За проездом я пошёл двадцать второго.
Ехать было на Псков, с Варшавского. Это я знал, а больше ничего: за три года я ни разу не ездил в ту сторону иначе как при части.
Уходили они все в темноте. Шесть в сутки, и ни одного дневного: между десятью вечера и двумя пополуночи, и приходят в Псков к утру, кто в пятом часу, кто в одиннадцатом. Два из шести – воинские, с номерами и в расписании, но классами ниже прочих, и один из них закрыт для штатских вовсе.
В управлении заведующего передвижением войск мне выписали проездные бумаги за час с четвертью, и весь его я просидел на лавке в коридоре: очередь была на одиннадцать человек.
Потом я пошёл к коменданту станции, и вот тут случилось то, о чём Сергей Ильич предупреждал и о чём я слушал вполуха.
Комендант был подполковник, как и я, и лет на пятнадцать старше. Он прочёл мои девять строк дважды и вернул их мне через стол.
– И что я, по-вашему, должен с этим сделать?
– Ничего. Это не к вам. Это чтобы меня пустили в часть, когда доеду.
– Вижу, что не ко мне. – Он подвинул бумагу ещё на вершок. – Господин подполковник, вы человек по бумагам, так я вам скажу по бумагам. Тут написано, что вас надлежит допускать. Не написано – кем командирован, по какому предмету, на какой срок и к кому явиться. Я такого документа за двадцать лет не видал ни разу.
– Он и есть такой.
– Значит, дурной. – Злобы в голосе коменданта не было. – Я вас посажу, потому что вы едете по своей надобности и по военному тарифу, и это моё дело. А в Пскове вас спросят то же самое, и там уже не я буду отвечать.
Я сказал, что понимаю.
– Не понимаете, – сказал он, и это было второй раз за неделю, когда мне это говорили теми же словами. – Тут не в грубости дело. У человека, который вас встретит, должна быть графа, куда вас записать. Графы нет.
Он вернулся к своим бумагам и, не поднимая головы, прибавил:
– Возьмите второй класс. Вам-то и не по чину, да только во втором едут те, с кем вам надо разговаривать.
* * *
Двадцать второго, в четвёртом часу, Тарабрин принёс мне оттиск и положил его молча, текстом вверх и правым краем ко мне. Заголовок был набран крупно: «Что должен знать солдат о бумагах, которые ему читают».
Ниже, петитом: «Составил рядовой 14-й роты А. Вельяминов».
Я прочёл всё, от строки до строки, и читал долго, потому что искал в этом подвох и не находил.
Это была памятка. Двадцать два пункта, каждый в три-четыре строки, писанные для человека, который читает по складам. Как отличить приказ от воззвания. Как понять, кем бумага подписана: человеком, учреждением или никем. Как проверить, на кого она распространяется, и где это в ней написано. Что делать, если пришли две бумаги и они спорят. Что значит, если в бумаге стоит число и не стоит, за какой срок.
Пункт шестнадцатый был про то, что верное число без условия хуже прямой лжи, потому что ложь можно опровергнуть, а число – нельзя.
Пункт девятнадцатый был про то, что бумага, которую переписали для другого собрания, короче исходной, и вырезают из неё всегда одно и то же место – то, где сказано, при каком условии.
Я знал эти два пункта наизусть. Я их сам сказал вслух, при девяти свидетелях, девятого марта, и он поставил их шестнадцатым и девятнадцатым, без ссылки на меня и слово в слово.
А потом я дочитал до двадцать второго. «Ежели под бумагой не стоит имени живого человека, которого можно найти и спросить, – такая бумага никого ни к чему не обязывает».
Я прочёл это трижды и на третий раз встал и прошёлся по комнате. Возразить было чем.
Приказ сто четырнадцатый пришёл ко мне по команде, с исходящим номером и пометой о рассылке, и обязал меня не потому, что я мог найти писавшего. Обязывала не одна строка внизу, а весь путь бумаги. Вельяминов смешал бумагу с её дорогой.
Но солдату в окопе приносили листовку без журнала, без исходящего и без дороги. Перед ним лежал только текст, и отличить приказ учреждения от воззвания, которое назвало себя учреждением, он мог лишь по тому, что напечатано на листе. Как закон двадцать второй пункт был неверен. Как правило для человека с листовкой в руках – работал.
Он не вывел эту строку из моих двух пунктов: он подставил между ними своё. И подстановка разбирала армию не хуже верного следствия, потому что всякий переписанный приказ отдавала на суд тому, кто его держит.
Внизу стояло, что печатали без спроса и что перепечатывать волен всякий.
– Сколько отпечатано? – спросил я.
– Не знаю, – сказал Тарабрин. – Мне дали на Литейном, у входа. Раздавали из корзины, и корзина была большая.
Я сложил оттиск и убрал его в карман, к своим девяти строкам.
В кармане они лежали рядом.
Моих строк девять, и по ним я имею право говорить и не имею права ничего больше. Его пунктов двадцать два, и права у него нет никакого, и печатать его никто не уполномочивал.
И в ту же неделю оба мы посылали своё в одни и те же части.
Разница между нами оставалась одна, и она была не в правоте. Я вёз мандат, а он рассылал памятку. Мандат надо предъявить, и его могут не принять. Памятку не предъявляют. Её кладут в карман и достают через месяц, когда прочтут вслух бумагу, в которой чего-то недостаёт.
Ночью я сел и написал двадцать третий пункт.
Он вышел в четыре строки, и я переписывал его семь раз, и седьмой был не лучше первого. В нём говорилось, что бумага без имени обязывает ровно настолько, насколько за неё готов отвечать тот, кто её исполняет, – и что человек, отказавшийся исполнять по этому основанию, отвечает уже сам и один.
К утру я перечёл написанное и стал думать, куда его нести. Наборная в Сайкином голосовала против меня восемь против двух. Газеты моего ответа не берут, потому что доказательство моё непечатно. Мандат мой права печатать не даёт и никогда не давал.
У него была корзина на Литейном, и корзина была большая.
У меня был карман.
Я сложил четыре строки вчетверо и убрал их туда же, к памятке и к девяти строкам.
В кармане у меня стало три бумаги. Одну надлежит предъявлять, и её могут не принять. Вторую печатают без спроса и раздают из корзины. Третью не прочтёт никто, покуда я жив, и она единственная моя.
Двадцать третьего хоронили, и в ночь на двадцать четвёртое мне было ехать.




























