444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Тереньтьев » Прапорщик 1914: Февраль (СИ) » Текст книги (страница 14)
Прапорщик 1914: Февраль (СИ)
  • Текст добавлен: 8 ноября 2026, 13:00

Текст книги "Прапорщик 1914: Февраль (СИ)"


Автор книги: Михаил Тереньтьев


Соавторы: Константин Градов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Глава 17
«Приказ первый»

Лист был ещё сырой.

Его несли по Кирочной вчетвером, и несли не потому, что тяжело, а потому, что нести хотелось каждому. У поворота их нагнали ещё двое, и один попросил дать посмотреть; тот, что нёс, не дал, а поднял к фонарю и подержал на весу. Читали снизу вверх, шевеля губами, и никто не торопил. Я стоял в трёх шагах и разбирал через плечо, вверх ногами, один заголовок.

Меня заметили и не прогнали. Пятый в этой компании нёс под мышкой целую пачку и раздавал не считая; он вынул один и подал мне, не спросив, кто я.

Бумага липла к пальцам. Краска ещё отдавала, и к утру у меня на большом пальце осталась серая полоса, которую я потом весь день оставлял на всём, чего касался.

Пунктов было семь.

Я сосчитал их дважды, потому что в первый раз у меня вышло девять. Семь стояли под номерами. А после седьмого, без номера и с новой строки, шло ещё два куска: один воспрещал обращение к солдату на «ты» и велел доносить о всяком нарушении ротному комитету, другой требовал прочесть приказ во всех ротах, батальонах, полках, экипажах и батареях, строевых и нестроевых.

По бумаге их семь. Вслух, в казарме, их будет девять.

Пятый пункт я прочёл дважды и второй раз медленно. Всякого рода оружие, как то: винтовки, пулемёты, бронированные автомобили и прочее, должно находиться в распоряжении и под контролем ротных и батальонных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам, даже по их требованиям.

Двадцать седьмого февраля я стоял в цейхгаузе с каптенармусом и считал ружья по именным билетам. Двадцать восьмого мы свели этот счёт с выборными и подписали один лист на двоих. Первого числа я весь день считал вагоны, и всё это время дверь, в которую я вошёл двадцать седьмого, оставалась открыта.

Она закрылась этой ночью. Я не видел, как.

Внизу листа я стал искать, чья подпись, и не нашёл ни одной фамилии: стояло «Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов» – и всё. Я перевернул лист и обшарил оборот, хотя знал, что там ничего нет.

* * *

К седьмому часу утра я дошёл до казарм на Кирочной, где двадцать седьмого мы с каптенармусом Прошиным считали ружья.

В воротах не спросили пропуска, и это меня не удивило: не спрашивали и вчера. Удивило другое. Во дворе, под навесом, где всегда стояли пустые ящики, горел фонарь, и под фонарём за столом сидели четверо и писали.

– Ваше высокоблагородие. – Прошин увидел меня от дверей и вышел без шинели, в одном кителе, вытирая руки об полы. – Вы, стало быть, уже знаете.

– С трёх часов. Мне дали на улице, у поворота.

– А мы с шести. – Он оглянулся на стол под навесом. – Выбрали в шестом часу, по первому пункту. Четверых от рот и одного от команды. Сидят с тех пор, считают.

– Что они там считают?

– Ружья, ваше высокоблагородие. По вашим же билетам.

Я подошёл ближе, но не вплотную. Билеты висели на гнёздах с января, и переклеивал их сам Прошин; они были не мои. Моим был лист: двадцать восьмого мы свели счёт с выборными и подписали один на двоих, и до нынешнего утра я считал это лучшим, что сделал за неделю.

Теперь билеты вынимали из пирамид и раскладывали на столе рядами, и человек с краю вёл счёт вслух, а трое проверяли за ним. Считали правильно.

– Мне посмотреть можно? – спросил я.

Прошин помолчал ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы решить не врать.

– Посмотреть-то можно.

– А проверить?

– А проверить нельзя, ваше высокоблагородие. Они с шести сидят и к восьми кончат, и лист будет один, и подпись под ним будет ихняя. – Он потёр щёку. – Вы не думайте, они не со зла. Они мне то же самое сказали: пускай, говорят, подполковник придёт и посмотрит. Смотреть – сколько угодно.

Вчера подписей на листе было две.

Я постоял под навесом минут пять и ушёл, не досмотрев.

* * *

Костюченко нашёл меня в восьмом часу, у Таврического, в толпе, и вытащил из неё за рукав. Он не спал вторые сутки, и было это видно по одному: он держал бумагу в руке и не складывал её вчетверо, как складывал всегда.

– Что это у вас за бумага?

– Старая. – Он не поздоровался и рукава моего не выпустил. – Прочтите второй пункт.

Я прочёл: во всех воинских частях, которые ещё не выбрали своих представителей в Совет рабочих депутатов, избрать по одному представителю от рот, которым и явиться с письменными удостоверениями в здание Государственной думы к десяти часам утра второго сего марта.

– К десяти. Нынче. Через два часа. Бумага у вас есть, я на ней сам расписался.

– В том и беда.

Он развернул четвертушку. Она была та самая, двадцать седьмого числа, потёртая на сгибах: три строки рукой Рожнова, число, подпись, и внизу моя строка о том, что при сём избрании присутствовал.

– Тут две фамилии, – сказал он. – Полковник написал, подполковник засвидетельствовал. А послать меня должна рота.

Я перечёл её, хотя помнил наизусть. Бумага удостоверяла одно: офицеры не возражают. Про то, кто послал, в ней не стояло ничего.

– Сколько вас голосовало?

– Сорок один. На месте нас сорок три, двое в лазарете.

– Значит, нужен лист с сорока одной фамилией.

– Это полдня, – сказал он. – И половина не пишет.

– Крестики. Против крестика – кто ставил и при ком.

Он подумал недолго, и по лицу было видно, что совет ему не понравился.

– Полдня у меня нет. – Он свернул четвертушку и не убрал её. – Я сделаю иначе, а вы мне скажете, годится или нет. Я возьму девятерых, кто пишет, и каждый распишется за пятерых, и против каждой пятёрки поставит своё имя. Девять подписей вместо сорока одной. И станет видно, кто за кого отвечает.

– Годится.

– А ежели не пустят?

– Тогда покажете эту. – Я вернул ему четвертушку. – Она теперь не удостоверение. Она свидетельство о том, что вас выбирали при офицерах и офицеры не возражали. Это другая бумага, и лежать ей надо не в том кармане.

Он сложил её вчетверо и убрал за отворот; на сгибе от моего пальца осталась серая полоса.

* * *

Мансуров пришёл в начале второго и с порога положил на стол «Известия».

Номер был третий, от второго марта, и приказ стоял в нём на третьей странице, среди прочего. Я развернул и сперва посмотрел не текст, а шапку.

– Заметили?

Я заметил. В первых двух номерах стояло: Известия Петроградского Совета рабочих депутатов. В этом – рабочих и солдатских.

– Всю шапку набирали заново. Из-за двух слов.

– Кто вам это сказал? Наборщик?

– Он самый. Я оттуда.

Он сел и стал говорить то, за чем пришёл. Отменить нельзя. Не потому, что не хватит силы, – силы нынче ни у кого нет, – а потому, что бумагу эту с утра прочли и приняли двести тысяч человек, и всякий, кто пойдёт её отменять, будет отменять не текст, а то, что эти двести тысяч про себя поняли. Гарнизон понял так: нас не разоружат и не выпорют. И понял верно.

– Дополнить.

– Дополнить, – согласился он. – И вот тут начинается моя часть, и она короткая. Дополнение, вышедшее назавтра, есть возражение. Дополнение, вышедшее через неделю, есть донос. Одновременно с приказом – это разъяснение, и его читают вместе, одним глазом, и ссорить их между собой некому.

– А одновременно – это когда?

– Час тут ни при чём. Место. – Он придвинул газету ко мне. – Один наборный стол, Николай Петрович, а не два обещания.

Я молчал и смотрел на третью страницу.

– И вторая моя часть, ещё короче. Вы её знаете, но я скажу вслух, потому что после будет поздно. Под этой бумагой стоит учреждение. Ни одной фамилии. Если рядом ляжет бумага с фамилией, её через сутки будут звать офицерской подделкой, и звать будут правильно.

– Значит, без фамилии.

– Без фамилии. – Он договорил то, ради чего пришёл. – Но кто-то должен быть назван местом, куда идти спрашивать. Иначе это листовка. Вы мне сами это объясняли в феврале, и я тогда с вами не согласился.

* * *

Типография «Известий» стояла в Сайкином переулке, в чужом доме, взятом третьи сутки назад вместе с машинами и людьми.

Внутри было холодно и очень светло. Наверху, под потолком, горели лампы без колпаков, и от этого всё внизу – руки, кассы, разложенные оттиски – лежало в резкой тени и казалось нарисованным. Бережного мне показали от дверей: за третьим реалом, в жилете, без пиджака.

Ему было за сорок. Он не обернулся, когда я подошёл, и не обернулся, когда я назвался; левая рука у него была занята верстаткой, и он её не опустил. Правая всё это время ходила в кассу и обратно – так ходит рука, которая тридцать лет знает, где что лежит.

– Говорите. Я слышу.

Я объяснил, зачем пришёл. Он ни разу не переспросил.

Дослушав, он поставил последнюю литеру, снял с верстатки строку и вдавил её в ноготь большого пальца, не глядя, – и прочёл на ногте, что набрал.

– Теперь я скажу своё. Приказ этот я набирал нынче ночью, вот этими руками, с полуночи до трёх. А вы пришли его править.

– Я пришёл не править.

– Поправлять. Это то же слово, только вежливое.

Тут он всё-таки положил верстатку и повернулся ко мне первый раз.

– Ваше высокоблагородие, тут четвёртые сутки ходят с бумагами, и все с хорошими. Мне вчера трое приносили. Я тем троим сказал, что скажу и вам. Место в номере мне не принадлежит. Работа моя. Покуда работа моя, я решаю, что в неё встанет.

– Сколько знаков?

Взгляд у него переменился – не мягче, а внимательнее.

– В чём?

– В том, что вы набрали ночью. И в том, что у вас осталось незанятым.

– Стало быть, вы не спорить пришли.

– А спорить я и не умею. Я умею считать.

– Считайте. – Он вернулся к кассе и взял литеру. – Только считать вам нечего. Я сказал: не встанет.

Я постоял ещё немного и пошёл к дверям.

Дошёл я шагов до пяти. Он окликнул меня от реала, не оборачиваясь и не повышая голоса, и по тому, как он окликнул, было слышно, что окликать он не собирался.

– Ваше высокоблагородие.

– Да.

– Те трое, что вчера приходили, – они мне все доказывали. Один час доказывал. – Он всё-таки повернулся. – А вы уходите.

– Мне вас нечем убеждать. У вас работа, у меня знаки.

Он поднял с реала оттиск, свернул его вдвое и сунул под локоть.

– Тогда идёмте, покажу.

Номер был почти собран. Полосы лежали свёрстанные, обвязанные бечёвкой, каждая в один виток, и виток этот был единственным, что держало их вместе. Бережной тронул одну ладонью сбоку, легонько, и набор чуть повело.

– Вот. Покуда в раму не заперто, всё на шпагате. Заденьте – и собирать заново полдня.

– Куда я могу встать?

– Никуда. Вы можете встать только туда, где уже пусто. – Он показал на третью полосу, в нижний угол. – Тут у меня дыра. Было объявление, объявление сняли. Сорок строк.

Я прикинул по шрифту соседней колонки и не сошёлся: строка казалась короче.

– Сколько это знаков?

– По этому шрифту тридцать восемь на строку. Тысяча пятьсот двадцать. – Он взял из ящика брусочек и подержал на ладони. – И это потолок, а не мера. У вас пунктов сколько?

– Семь.

– Семь абзацев – семь неполных концевых строк. Считайте тысячу триста восемьдесят, и ни знаком больше.

– В том, что написано, три тысячи.

– Три тысячи – это вам четыре часа: обыкновенный наборщик даёт восемьсот букв в час. Я даю тысячу, и то не всю смену, мне три, если не вставать. А полосу ждут к шести.

– Посадите троих.

– Троих свободных у меня нет, все на четвёртой полосе.

Брусочек он всё это время держал на ладони и мне не отдавал.

– Что это?

– Шпация. Пустое место. Его в строку кладут руками, и оно тоже из свинца, и его тоже надо взять из ящика. Без него строка ходит и вываливается.

Он подал его мне. Брусочек оказался неожиданно тяжёлым для такой мелочи и ниже литеры на палец: оттого он не доставал до бумаги и оттого не печатался. Я повертел его в пальцах и вернул.

– Половину вон. Дайте мне угол и оттиск, на чём писать.

Бережной подождал ещё секунду – я думаю, он ждал, что я стану торговаться, – и дал мне угол реала.

* * *

Резали вчетвером и резали час с четвертью.

Мансуров привёл Костюченко, Костюченко ещё в дверях выложил главное:

– Пустили. Не по бумаге – бумагу и глядеть не стали. По листу: я его в дверях развернул, а он до полу. Девять подписей и сорок одна фамилия.

Рожнов пришёл последним и прямо с поста, не сменившись. У него со вчерашнего стоял караул на телефонной станции: двенадцать человек, смена в полдень. Полдень прошёл четыре часа назад.

– Мне нужно четыре слова. – Он не сел и шинели не расстегнул. – Утром пришли двое от комитета и велели снять. Приказ военной комиссии они читали и знают. И четвёртый пункт мне тоже прочли.

Четвёртый пункт я знал: приказы военной комиссии Государственной думы следует исполнять, за исключением тех случаев, когда они противоречат приказам и постановлениям Совета.

– Постановление Совета о вашей станции есть?

– Нету. Оттого и пришёл. Есть приказ комиссии – пост держать. И есть люди, которые говорят, что он противоречит. – Он развёл ладони и свёл обратно. – Николай Петрович, я тридцать лет служу. Я умею исполнять и умею не исполнять, и за то и за другое отвечал. Тут не то. Не назначено ни должности, ни человека. А мне пост менять, и спросить не у кого.

– Кто у вас там сейчас?

– Те же двенадцать. Восьмой час стоят.

Я взял оттиск и вписал этому отдельный пункт, шестой, тут же, при нём.

Написали сперва длинно и по-человечески, и вышло девять пунктов и три с половиной тысячи знаков. Дальше пошла работа.

– Первый читайте, – сказал Рожнов.

– «Приказы по службе и в бою исполняются немедленно, и обсуждению в строю не подлежат».

– «В строю» вон. – Рожнов не спорил и не убеждал. – В строю никто и не обсуждает. Обсуждают в казарме, а исполнять всё равно надо.

Костюченко сидел на краю реала и слушал, наклонив голову к плечу.

– Тогда и мне надо своё. В том же пункте. Отдавший приказ называет себя.

– Это четвёртый.

– Это первый. Иначе первый пункт про нас, а четвёртый про вас, и кто дальше первого читать станет.

Перенести означало вынуть восемь слов и вставить одиннадцать. Тридцать шесть знаков лишку.

– Это лишняя строка, – отозвался Бережной от своего реала, не оборачиваясь. – А лишних строк у вас нет: сорок и сорок.

Мы все трое обернулись, а он этого не заметил.

– Тогда четвёртый вынимаем вовсе, – сказал я. – Он в первый и сложится.

Второй был про оружие: счёт ведут комитет и командир вместе, лист один, подписей две. Его не тронул никто, и Рожнов сказал только: «Второй мой».

– Вон первую половину девятого, – сказал Мансуров. – «Настоящее разъяснение не отменяет и не изменяет ничего в постановлениях Совета». Кто захочет, всё равно прочтёт как отмену, а кто не захочет – тому и не надо.

– Тут вы неправы, – сказал я. – Это единственная строка, которую нельзя вынимать. Она не для читающего. Она для того, кто станет это перепечатывать.

Мансуров подумал и согласился – единственный раз за час. Вылетело в итоге вот что: три оборота вежливости, два «в целях» и весь седьмой пункт, писанный мною и лучший из девяти, – про то, что часть, отказавшаяся исполнить приказ, обязана письменно назвать причину и лицо, принявшее решение.

Костюченко вынул его одной фразой:

– Это правильно, и этого никто не сделает. А коли не сделает никто, то за это станут судить тех, кого поймали.

– Это ставится не для тех, кто откажется. Это ставится для тех, кого потом станут спрашивать, отчего не отказались.

– Ваше высокоблагородие. – Он в первый раз посмотрел на меня прямо. – Через год спросят у меня. И я предъявлю бумагу, где моей рукой написано, отчего рота не пошла. Вы этого хотите?

Я хотел этого и не нашёл, что ответить. Осталось семь.

– Читайте набело, – сказал Рожнов.

Я прочёл, и Бережной слушал, считая на пальцах не слова, а строки, и на четвёртом пункте загнул четвёртый палец.

Первое: приказ по службе исполняется немедленно; отдающий называет должность и фамилию.

Второе: оружие считают комитет и командир вместе, лист один, подписей две.

Третье: комитет не отменяет командира в бою.

Четвёртое: всякий приказ части называет срок и отвечающего за исполнение.

Пятое: действие настоящего – Петроградский военный округ; вне его части исполняют приказы своего командования.

Шестое: спорно только то, о чём есть письменное постановление Совета.

Седьмое: настоящее ничего не отменяет; оно называет, кто отвечает.

– Тысяча четыреста девяносто, – сказал Бережной. – Не влезет. С концевыми это сорок две строки текста, а у меня сорок всего. И одну из сорока займёт ваш петит. Стало быть, тексту остаётся тридцать девять. Три строки вон, не меньше ста десяти знаков.

Сто десять можно было выгрызть по слову из всех семи пунктов. Цельным куском снималась только вторая половина пятого – сто семьдесят.

Я снял сто семьдесят с пятого – с того, который написал сам и на котором настоял один. Вылетело всё, что стояло после точки с запятой: «вне его части исполняют приказы своего командования». Осталось: действие настоящего разъяснения – Петроградский военный округ.

Ни Костюченко, ни Рожнов не заметили. Мансуров заметил и промолчал.

У бумаги, в которой не написан предел, предела и нет. У этой предел был назван, а что за ним – уже нет.

– Три знака вправо ещё влезут, – прибавил Бережной. – Четыре – нет.

Он взял листок, поставил верстатку и начал набирать, и с этой минуты говорить было уже не о чем: всё, что мы сказали бы дальше, стоило бы вынутых строк.

* * *

Подписи под разъяснением не стояло. Стояло, как и под приказом: учреждение – и всё.

Бережной набрал шесть строк, остановился и не стал набирать седьмую.

– Внизу пусто. Место, куда идти спрашивать. Комната, часы, должность и фамилия.

– Так у него же тираж, – сказал Костюченко. – Тут кто хочешь прочтёт.

– Тираж, – согласился Бережной. – Про приказ нынче говорят – миллион оттисков, отдельным листом. Врут, должно быть, а и половина много. Наш номер против того невелик.

Седьмой пункт отменял титулование офицеров и заменял его словами «господин генерал», «господин полковник». Я прочёл приказ дважды, сосчитал в нём девять кусков и этого не заметил вовсе. За день меня назвали высокоблагородием пять раз, и пять раз я отозвался.

Приказ по военному ведомству за номером восемьсот четвёртым я помнил с училища и мог бы прочесть наизусть: военнослужащим воспрещается вступать в какие-либо союзы, группы, организации, общества и партии и присутствовать на собраниях и манифестациях всякого рода. Я его не нарушал: ни в союз, ни в группу я не вступал и на манифестациях не был.

Все четверо ждали и молчали, и Рожнов при этом смотрел не на меня, а в пол.

Он один знал, чего это стоит, потому что сам третьи сутки ходил без шашки. Офицеров в эти дни разоружали на улице, и разоружали по фамилии: приносили список и сверяли. Я собирался напечатать свою в казённом органе тиражом, о котором тут говорили – миллион, вместе с адресом и часами, когда меня можно застать сидящим.

– Пишите, – сказал я. – Северцев. Эс, е, вэ, е, эр, це, е, вэ. Подполковник. Комиссия по продовольствию столицы, комната четырнадцать, от девяти до трёх.

Бережной набрал эту строку и, прежде чем поставить её на место, снял оттиск на ноготь и подал мне посмотреть – единственный раз за весь день, когда он что-то мне подал. Строка на ногте вышла вдавленная, без краски, и читалась прямо: очко у литеры зеркальное, а отпечаток с него – нет.

– Ошибок нет. – Ногтя он не убрал. – Фамилию свою сверьте.

Я сверил.

– Ставьте.

Он поставил.

* * *

Четыре версии пришли раньше, чем я дошёл до провода, и пришли не по моему запросу.

Телеграфист на Фонтанке подал мне ленту молча: я стоял над ним, и он видел, что я всё равно прочту. Первая передавала, что государь отрёкся в пользу сына при регенте. Вторая – что в пользу брата. Третья – что отречения нет, а будет ответственное министерство и государь остаётся. Четвёртая передавала, что подписано ещё нынче днём и что бумагу везут.

Все четыре шли по одному и тому же проводу, в один и тот же час, и все четыре были от людей, которые честно повторяли то, что им сказали на их станции.

Я стоял с лентой минуты три.

Разъяснение ссылалось на постановления Совета и на приказы военной комиссии Государственной думы. К утру и то и другое могло стоить не больше, чем бумага, на которой напечатано, и тогда мой лист становился бы вздором за подписью подполковника Северцева, комната четырнадцать, от девяти до трёх.

Отправлять по этому проводу я права не имел: со вчерашнего вечера телеграммы к отправке принимались только за подписями двенадцати лиц, и я не из них. Запрос был такой же телеграммой, сколько его ни называй вопросом.

Я разбил разъяснение на восемь запросов, в каждом – по одному вопросу и по одному пункту: принято ли у вас такое-то правило и как понимать такой-то случай. Вышло длиннее втрое. Телеграфист прочёл первый, отложил и позвал дежурного – одного из тех, чью подпись станция принимала.

Дежурный прочёл первый запрос и восьмой.

– Вы распоряжаетесь или спрашиваете?

– Спрашиваю, как поняли уже напечатанное.

Он подписал все восемь. Книга лежала там же, на локте у телеграфиста, и вчера в правом крыле мне о ней сказали вслух: провод казённый, всякий запрос записан – час, станция, кому и от кого. Я вписал восемь строк со своей фамилией; рядом в каждой стояла разрешающая подпись. Только после этого отбили на все восемь окон.

Тосно, Любань, где сидели двое, Дно, Луга, Плюсса, Вырица, Батецкая и Струги. В Плюссу я послал тоже, хотя вчера она молчала весь день и молчала, надо думать, не по своей воле.

Приказ шёл туда бумагой, в тюках, с поездами, и должен был идти сутки, а то и двое. Мой лист лёг на аппарат и пошёл сразу.

Ответы стали приходить к восьми, и первым, как всегда, отбил Гурьев из Любани: принял, перепишу, раздам по станции. Из Луги Лаптев ответил, что прочтёт завтра при разводе. Из Дна Хрулёв спросил, кому доносить, если в части прочтут только приказ и не прочтут разъяснения. Из Тосно Тропин не ответил вовсе, и Плюсса опять не ответила.

Хрулёву я ответил, что доносить некому, и что это и есть то, чего мы не успели написать.

Домой я не пошёл. В восемь часов утра в четырнадцатую комнату придут по объявлению, набранному сорока строками в нижнем углу третьей полосы, – придут при любой из четырёх властей, потому что адрес отпечатан, а власть ещё нет. Мне оставалось решить только одно: во сколько прийти туда самому.

Я решил прийти в семь.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю