Текст книги "Золотое на чёрном. Ярослав Осмомысл"

Автор книги: Михаил Казовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 33 страниц)

3

Фросина семейная жизнь складывалась неплохо. Выйдя замуж в 1165 году, родила за десять лет пятерых детей. Старший, Владимир, был похож на неё (и одновременно – на деда, Осмомысла) – тихий, вдумчивый, аккуратный; хорошо учился и невероятно любил древние сказания, старые гимны; обладая замечательным музыкальным слухом и приличным дискантом, с наслаждением пел под гусли разные былины, удивляя всех. «Будет новым Бонном», – ласково пророчили слышавшие его. Он смущался и убегал. Но в душе лелеял мечту – сочинять красивые песни. Даже делал первые опыты – а потом говорил, что они чужие якобы слышанные от дворни. Игорь в восхищении верил, а зато Ярославна догадывалась: дело тут нечисто, но высказывать сомнения не хотела, не желая вгонять сына в краску.

Следующим ребёнком был Олег, на три года младше Владимира. Названный в честь Олега Гориславича, основателя клана Ольговичей, он и унаследовал семейные черты Игорева рода: вспыльчивость, капризность и властолюбие. В драку лез без сомнений. А когда боролся, портил воздух с такой силой, что противник тут же поднимал лапки кверху, лишь бы побыстрее унести ноги с поля боя.

Третьим родился Святослав, получивший имя деда по отцовской линии. Года в два его напугала здоровенная сторожевая собака, и с тех пор мальчик заикался. Но когда пел, подражая старшему брату, то не дёргался и произносил согласные плавно.

Наконец на свет появилась девочка, и её в честь бабушки нарекли Ольгой. Впрочем, по счастью, ни в характере, ни во внешнем облике Долгорукие в ней не проявились: худенькая, бледненькая и невозмутимая, дочка Ярославны большей частью молчала и вела себя смирно, скромно, подчиняясь взрослым без возражений.

Пятым стал снова мальчик – Ростислав. Игорь не знал о давней влюблённости Фроси в сына Берладника и, когда она предложила это имя, не почувствовав подвоха, согласился. Карапуз чуть не умер от лихорадки в полтора года, но, как говорится, Бог миловал, и малыш рос вполне здоровым, радуя родителей беззаботностью нрава.

Мать едва успевала с ними, пятерыми, справляться, несмотря на многочисленных нянек. Няньки няньками, а она хотела уделить каждому больше ласки, нежности и внимания, квохтала над ними, как заботливая наседка. А тем более что отец, обожая своих детей и гордясь женою, занимался больше политикой, отношениями с соседями, тяжбами, раздорами, войнами. В Новгороде-Северском появлялся от случая к случаю, непрестанно с кем-то сражаясь.

Помогал смолянам и суздальцам в их борьбе против волынян за киевский трон. С Боголюбским братался, а со Святославом Всеволодовичем (собственным двоюродным братом!) постоянно был на ножах. Но порой мирился и с ним, выступая заодно против половцев. А порой вместе с половцами нападал на русских князей-соседей…

Как мы знаем, половецких ханов тоже было много. Часть из них вела более оседлый образ жизни (берендеи, турпеи, ковуи), а другие кочевали и устраивали набеги на Русь. (Что, однако, не мешало им, в промежутках между набегами, выдавать своих дочек за русских князей.) Во второй половине 70-х годов ряд кочевых племён слился под началом хана Кончака. Войско его стало очень сильным, боеспособным; в Византии был закуплен «греческий огонь» вместе с метательными орудиями, а ещё нападавшие половцы применяли огромные луки-самострелы на телегах (тетиву каждого из них приходилось натягивать до пятидесяти воинам вместе). И однажды, в союзе с Кончаком, Игорь ходил на Киев, где тогда правил Рюрик Смоленский. «Чёрные клобуки», поддерживавшие Рюрика, приняли первый удар на себя и, не выдержав натиска, побежали. Но тогда смоляне-киевляне дали главный бой под городом Долбском и разбили половцев в пух и прах. Игорь уцелел чудом, впрыгнув в лодку убегавшего по реке Кончака.

А когда на киевском троне оказался Святослав Всеволодович, он призвал Игоря под свои знамёна против половцев. Общерусский поход намечался в конце марта 1184 года: ратники плыли на челнах-надсадах, конница же шла берегом. Ждали Игоря с новгород-северской дружиной, но она не пришла… Святослав Всеволодович, обозлясь, подумал, что двоюродный брат – предатель и не хочет биться против прежнего своего союзника. Игорь же оправдывался тем, что была весна, гололёд и его конница не смогла вовремя пройти к месту сбора русского ополчения… В общем, обошлись без него. Поражение половцев оказалось грандиозным: пленены 7 тысяч воинов, в том числе 417 князей, среди них – Кобяк и два его сына, Башкорд, Корязь и тесть Кобяка – Турундай. Захватили также осадные луки-самострелы и, как указывает летопись, «бусурманина, сведущего в стрельбе живым огнём».

Ну, а что же Игорь? То ли позавидовав шумному успеху Святослава, то ли в доказательство, что он не предатель, а Кончак ему больше не союзник, год спустя решил выступить один, небольшими силами, с братом Всеволодом и двумя старшими сыновьями… Но об этом – чуточку ниже. Надо предварительно рассказать, как случилось, что в поход провожали Игоря не только Евфросинья-Ярославна, но и её родной брат Владимир-Яков…

4

Ольга Долгорукая умерла в женском монастыре в Суздале в феврале 1183 года.

Поселившись в доме младшего брата, Всеволода Юрьевича, помогала его молодой жене в воспитании маленьких детей – та была беременна постоянно и рожала практически каждое лето. Многим из племянников тётка стала крестной матерью. Но потом заболела неизлечимой женской болезнью, и однажды ночью ей привиделся ангел, возвестивший: если она пострижётся в монахини, хворь отступит. Ольга так и сделала, несмотря на протесты брата; но недуг не прошёл, и княгиня галицкая отдала Богу душу, не дожив трёх дней до Великого поста.

Погребли её на кладбище той же обители.

А когда скорбное известие докатилось до Болшева, княжич горько плакал, проклиная судьбу, что не смог с матерью проститься. Даже написал грамоту отцу, где просил отпустить его ненадолго в Суздаль – поклониться свежей могиле и поставить свечи за упокой. Осмомысл ответил, что поставить свечи можно и дома, а могилам кланяться нечего, если ты лиходей и сидишь под охраной.

Это шёл уже восьмой год пребывания Якова в качестве арестанта. И теперь он не снёс обиды.

Хорошо разговевшись в ночь на Пасху, угостил караульных с княжеского стола – загодя подсыпав в вино сонный порошок. Тех сморило быстро. Ольгин сын усадил в повозку Поликсению и детей, сел на облучок и погнал из Болшева на север – в сторону Волыни. Православные праздновали Пасху, и никто не заметил их пропажи.

Ярослав узнал о бегстве через сутки. В первое мгновение он вспылил и велел высечь всю охрану. Во второе – вызвал Миколу Олексича, чтобы тот бросил добрых молодцев по пятам преступников. В третье – успокоился, отменил предыдущие указания и махнул рукой: «Да пускай катится на все четыре стороны. Этот пьяница и блудник мне не страшен. Ничего не может, ни на что не способен. Станет жить как знает».

Между тем беглецы пробирались во Владимир-Волынский. В светлое время ехали, ночевать набивались в монастыри по дороге. И на третий день добрались до цели. Но Роман Мстиславич, князь волынский, не желая портить отношения с Осмомыслом, их не приютил. Посоветовал вернуться домой, помириться с тятенькой, а спустя, скажем, три-четыре года, засылать сватов – чтобы поженить княжича Василия с дочерью Романа – Феодорой. Обозлись, Яков ничего не ответил и поехал дальше – в город Дорогобуж, где сидел двоюродный брат Романа – Ингвар Ярославич. Тот, узнав о приезде опального галичанина, да ещё с любовницей и побочными детьми, моментально сказался хворым и не вышел даже навстречу. Отдохнув на постоялом дворе, бедные изгнанники потащились в Туров на Припяти, к давнему приятелю – Святополку Юрьевичу.

Прежний союзник сильно изменился. Похудел, усох и передвигался на деревянной ноге с трудом, постоянно морщась от боли. Появлению княжича и поповны с ребятами не обрадовался ничуть. А наоборот, начал вспоминать старые обиды: как могло случиться, что ворота Галича не замкнули перед войском Избыгнева Ивачича, кто виновен в сём? Скрежетал зубами и кричал, хрипя: «Мы могли бы выстоять, сохранили бы город, я бы не лишился ноги!» Разговаривать с ним было бесполезно. А тем более – жаждать поселиться под одной крышей и обречь себя на бесчисленные попрёки. Беглецы предпочли уехать побыстрее.

Двинулись тогда в сторону Смоленска – там ведь жил Чаргобай, тоже давний товарищ по сражениям за галицкий трон, и Давыд Смоленский, не любивший Владимирова отца. Но и тут ситуация повторилась: князь навстречу не вышел, а Берладников сын появился рассерженный, неприветливый, весь в своих заботах. Говорил со злостью: дескать, сам живу на птичьих правах, предоставить кров не могу без указа повелителя, а ему до вас дела нет.

Что ж, тогда оставалась одна дорога – в Суздаль к Всеволоду Юрьевичу. Слава Богу, солнце припекало по-летнему, грязь подсохла и болота реки Москвы можно было по гатям пересечь безбоязненно. Да и дядя встретил племянника лучше остальных: обнял, расцеловал и посетовал: «Горе-то какое – Ольгушка преставилась. Царствие ей Небесное! Хоть и своенравная была женщина, но сердиться долго не умела и добром отвечала на добро. Бог ея и взял – не иначе как в райских кущах ныне пребывает». – «Мучалась бедняжка перед смертью-то? » – спрашивал Владимир. «О, вельми! Исхудала вся, почитай что кожа да кости. Чёрная лицом. Но молилась истово, и в глазах просветление великое. Всех простила нас. И тебя особо. Кроме Ярослава. Даже на краю разверстой могилы не желала забыть обиду». – «Оттого что любила сильно». – «И любила, и ненавидела, у таких натур, сильных духом, это всё едино».

Княжич посетил монастырь, постоял и поплакал у креста, на котором значилось имя матери с датами её жизни, исчисляемыми не от Рождества Христова, а от Сотворения Мира, как тогда было принято. Заказал заупокойную службу и поставил свечки. А затем напился до такой степени, что, себя не помня, приставал к беременной жене Всеволода, делая ей гнусные предложения; та едва отбилась.

Протрезвев и узнав, что сиятельный дядя в гневе и желает скорейшего отъезда племянника, попытался исправить положение и молил о прощении. Но наследник Юрия Долгорукого изменять волю не хотел. Надо было покидать Суздаль.

Погрузились в возок в середине мая. Миновали город Владимир, отдыхали в монастыре Иоанна Предтечи на реке Москве у села Коломны, а затем перебрались в Тулу. Здесь застряли на две недели, так как заболел Гришка, и, остановившись в доме приходского священника, ждали выздоровления одиннадцатилетнего мальчика. Наконец в середине июня поскакали дальше – мимо Мьченска (ныне – Мценска) и Севска до реки Десны. Там-то и стоял Новгород-Северский, где жила сестра Фрося с мужем – князем Игорем. «Коли уж она мне откажет, ехать дальше некуда, – сокрушался Яков. – В Киеве тесть мой, Святослав Всеволодович, видеть меня не с собственной дочкой, Болеславой, а с другой женой не захочет. А к отцу в Галич не вернусь ни за какие коврижки. Лучше головой в реку!» – «Ох, несчастные мы, разнесчастные, – плакала Поликсения. – Всё кругом христиане, а никто не подаст руку ближнему». Княжич усмехался: «Да какие мы христиане! Многоженцы, язычники… Ничего святого. Вот нас Бог и не жалует».

Впрочем, опасения не сбылись: Ярославна при виде брата с криком радости бросилась его обнимать, тискать, целовать, и детей облобызала, как собственных, и поповну приветствовала по-родственному. Так сказала: «Можешь оставаться, сколько ни захочешь. Мой дом – это твой дом. В честь тебя мы назвали первенца. Вы наверняка с ним подружитесь. Ну, а с Ксюшей мы сойдёмся по-бабьи, и она мне поможет с малыми моими ребятками». (Фрося родила ещё и шестого отпрыска – мальчика Романа, и ему уже шёл пятый год.)

Игорь тоже отнёсся к шурину неплохо. Нет, скорее, просто безразлично: он был озабочен будущим походом на Кончака, а поскольку Яков ничего не смыслил в военных делах, сразу потерял к нему интерес. Если Фросе по сердцу, пусть живёт, не жалко. Лишь бы не мешал.

А Владимир действительно очень хорошо отнёсся к тёзке-племяннику. Несмотря на близкое восемнадцатилетие, тот пока ходил холостым и готовился переехать в Путивль – вотчину, выделяемую ему отцом. Игорь обещал: «Сходишь со мной в поход, ратного духу понюхаешь, переломишь копьё на краю поля половецкого, выпьешь донской воды из шелома – станешь настоящим мужчиной. А тогда женишься и вступишь во владение собственным наделом». Юноша со всем соглашался. Он по стати напоминал Осмомысла – тонкокостный, высокий, с удлинённым лицом. Но славянская северская кровь сделала его ярче, колоритнее – рыжеватые вьющиеся волосы, не усы и не бородёнка, а пока редкая щетина, изумрудно-зелёные радужки глаз. Улыбался, как Фрося, – ясно и немного застенчиво. «Не страшишься похода-то?» – спрашивал его дядя. «Так, слегка, – отвечал он правдиво. – Интерес превышает страх. Стану при отце летописцем. И сложу песнь о его победе над степняками». – «Ну, а как степняки вас побьют?» – дружески подтрунивал Яков. «Быть того не может, – обижался молодой человек. – Мы наследники ратной славы предков. Поражения не допустим. Примем смерть от врага, но не побежим!» – «Ну, дай Бог твоими устами мёд пить», – искренне желал родственник.

Игорь брал с собой и второго, четырнадцатилетнего Олега. Выразили желание также примкнуть к кампании: Всеволод – Игорев родной брат, князь трубчевский и курский; Святослав – Игорев племянник, князь рыльский; а ещё – черниговские ковуи под началом Ольстина Олексича. Сам поход был намечен на конец апреля 1185 года.

5

Холостым оставался и другой молодой человек, нам не безызвестный, – галицкий бастард Олег Настасьич. К двадцати четырём годам превратился он в хорошо развитого мужчину, рослого, широкоплечего, с пышной каштановой шевелюрой и короткой, но густой бородой. Говорил рокочущим басом, а смеялся, как покойная Настенька, звонко и заливисто.

Не имея склонности ни к чему особенно, занимался всем понемногу – и скакал на лошади мастерски, и умело орудовал саблей, и со ста шагов попадал стрелой в яблоко; вместе с тем владел тремя иностранными языками (половецким, греческим и венгерским), изучал древних авторов, мог вести богословский спор; петь не пел и на гуслях не играл, но в народных танцах был большой мастак и плясал на чужих свадьбах залихватски. Только вот своей свадьбы не спешил справить. И не то чтобы он чурался женского пола (потерял невинность лет в пятнадцать и водил к себе девушек из дворни довольно часто), но венца избегал всячески. А отец не настаивал: знал, что женитьба без сердечной склонности ни к чему хорошему не приводит. Осмомысл вообще очень трепетно относился к младшему сыну, пережившему в детстве страшное потрясение – Настенькину смерть на костре, – и боялся его обидеть хоть словом, хоть делом. Баловал, конечно, но в меру.

И Олег обожал родителя, а ещё – тётку Болеславу, заменившую ему мать, и наставника Тимофея, от которого не имел секретов. И когда Тимофей однажды сказал: «Батюшка тебя к столу просят», – попросту велел:

– Да наври что-нибудь. Словно голова у меня разболелась и лежу, отдыхаю. Не хочу обедать. Переел малины, аж живот трещит.

– Нет, никак нельзя не ходить, – возразил слуга. – Бо у князя гости. Хочет познакомить тебя.

Княжич недовольно поморщился:

– Кто такие?

– Так покуда ты шастал по малинникам, аки мальчуган желторотый, прибыла твоя троюродная сестрица Иоанна с детями.

Он попробовал вспомнить:

– Иоанна, говоришь? Это из каких же?

– Незаконная дочь Ивана Берладника, пусть ему земля будет пухом. Близкая подруга маменьки твоей. Вместе они учились в монастырской обители в Василёве.

– Те-те-те, мне она говорила – точно! Жили под одной крышей в Царе-граде.

– Вот оттеда она и следует. К брату своему Чаргобайке, во Смоленск.

Молодой человек нахмурился:

– К этому паскуднику? Я его участие в гибели моей матушки хорошо знаю. И сестрица небось такая же. Не желаю видеть!

– Да при чём тут одно с другим? – продолжал спорить Тимофей. – Женщина приличная и благообразная…

– …все они, Берладники, одним миром мазаны! Не хочу!

– …а уж дочка у нея раскрасавица – ни словами сказать, ни пером описать, – я таких никогда не видывал.

Юноша взглянул на наставника с любопытством:

– А не брешешь? Хочешь заманить меня на обед под таким предлогом? Поклянись, негодник!

Тот перекрестился:

– Не сойти мне с этого места!

– Да чего ж такого в ней красивого, объясни?

– Всё красиво. Стройная берёзка. Волосы – как смоль. А глаза – точно васильки. Губки – вишенки, кожа побелее лебяжьего пуха. Нос прямой, как у папеньки ея.

– Папенька-то кто?

– Нешто ты не знаешь! Давний твой знакомец – грек Андроник Комнин, бывший императором, а теперь покойный.

– Да ведь он маменьку увёз! – чуть ли не подпрыгнул Олег. – Я его помню смутно: борода курчавая да орлиный взор… Леший его возьми!

– Взял ужо недавно.

– Так ему и надо, распутнику. Нет, представь, Тимофеюшка, кровь какая у этой девки: смесь Берладника и Андроника! Обожжёт «греческим огнём»! Нет, не выйду. Ни за что не выйду. Можешь не просить.

– Ну, как знаешь, княжич. – Тимофей повернулся к выходу из клети. – Токмо неудобно. Кто бы ни были, всё же гости.

– Тоже мне, подумаешь! Гости не мои, а отцовы. – Посмотрел, как слуга удаляется, и в последний момент спросил: – Лет-то этой девушке сколько?

Усмехнувшись, наставник проговорил:

– Чай, не маленькая ужо. Думаю, что двадцать.

– И не замужем? Как такая прелестница может быть не замужем?

– Ты ж, такой прелестник, не женатый пока?

– Я – другое дело. Я вообще – мужчина! Нам жениться не поздно никогда. Женщинам – другое, им рожать пристало.

– Ну, так что – поглядеть пойдёшь? Вроде нехотя, молодой человек поднялся:

– Ох, разбередил ты мой интерес. Так и быть, взгляну. Но учти, голубчик: коли ты солгал насчёт красоты, я тебя побью.

– Поступай как хочешь. Токмо несомненно: ты ещё мне «спасибо» скажешь!

В гриднице сидело княжеское семейство: Осмомысл во главе стола, сильно поседевший за последнее время и с большой белой бородой, с диадемой на голове; справа от него – Болеслава и её единственный отпрыск Василий Яковлевич, худощавый подросток лет тринадцати, маловыразительный, молчаливый; слева – кое-кто из бояр, вновь назначенных Ярославом на важные должности после событий 1173 года. Наконец Олег увидел гостей: невысокую полноватую даму с голубыми ясными очами и действительно необыкновенно яркую, вызывающе красивую девушку; рядом с ними сидели отроки – девочка и мальчик. Княжич поздоровался, приложив руку к сердцу.

– Вот и младшенький, – улыбнулся князь. – Что, похож на Настю?

Янка рассмотрела его придирчиво:

– Да не так, чтобы очень сильно. Губы, цвет волос…

– От меня – лоб высокий да глаза… Тоже не один в один… Ты в кого ж такой уродился, сыне?

Молодой человек с ходу пошутил:

– Ни в кого: самородок я!

Гости засмеялись, а красавица удостоила его продолжительным взглядом.

– Но зато моя Зойка – вылитый Андроник, – сообщила дама. – И с таким же норовом: никого не слушает. Столько женихов было – всех отвергла. При такой-то пригожести засидеться в девках грешно!

– Да, пора, пора, – с некоторой игривостью поддержал галицкий владыка. – Ну, так мы жениха ей сыщем. Вот хотя бы Олежка: чем жених плохой?

Юноша, усевшийся рядом с Болеславой, укоризненно ответил отцу:

– Что ты, тятя, право! Не смущай гостей. Им ведь неудобно тебя обидеть, хоть и в мыслях не держат выдавать Зою за меня.

Неожиданно Янка заявила:

– Ты напрасно так думаешь, милый. Если дочка не станет против, я почту за честь породниться с князем галицким и с любезной моему сердцу Настенькой – Царство ей Небесное!

Ярослав спросил:

– Ну, а что невеста?

Было видно, что девушка взволнованна, но ответ свой произнесла без запинки и обычного в таких случаях прысканья в ладонь; только голос немного дрогнул, да и русская речь ей давалась непросто – мыслила по-гречески, а потом переводила в уме:

– Коль Олег мне сделает предложение, как положено, я, возможно, приму его с благосклонностью.

Все присутствующие одобрительно загудели.

– Слово за наследником, – развивал наступление на сына отец.

Тот сидел с красными ушами и смущённо водил ложкой по тарелке:

– Это всё внезапно… Не готов сказать…

Вдруг его перебил племянник – Болеславов Васька; петушиным ломающимся голосом он воскликнул:

– Да чего жеманишься, точно баба? Счастье в руки лезет! Я б и сам женился на ней, будь слегка постарше!

Гости грохнули дружным смехом. Виновато подняв глаза, княжич произнёс:

– Дайте хоть обмолвиться с нею несколькими словами. Мы ж совсем не знаем друг дружку!

– Что ж, обмолвитесь, это правильно, – согласился князь. – Янка погостит у нас до конца недели. Время есть у вас.

Было бы неплохо молодым отправиться на прогулку – там и поболтать; но осенняя погода не позволяла, зарядил непрерывный дождь, и соваться из дворца не хотелось вовсе. И тогда Олег выбрал библиотеку родителя: пригласил дочку Янки посмотреть на старинные фолианты в кожаных переплётах, многие окованные железом. Полки занимали три стены снизу доверху, и любитель чтения мог бы впасть в экстаз от такого богатства. Девушка действительно изумилась, хлопала ресницами:

– О, да здесь, я смотрю, лучшие греческие авторы… богословы и знатоки римского права… Сочинения Анны Комнины, эпистолография!..[27]27
  Эпистолография – вспомогательная историческая дисциплина, изучающая типы и виды личных писем древнего мира.


[Закрыть] А вот это что? – указала пальчиком на другой стеллаж.

– Латиняне и древние иудеи. Чуть повыше – половецкие и варяжские руны. И совсем наверху – руны руссколанские.

– Не слыхала про них.

– И немудрено: Церковь не одобряет чтение по-язычески, до кириллицы. И почти все пергаменты уничтожены. Кое-что сохранилось чудом. Например, «Велесова книга» и «Волховник».

– Магия, наверное? – испугалась та.

– В том числе и магия… Знаешь, что матушку мою на костре сожгли как колдунью?

– Да, мне говорили. – Зоя перекрестилась. – Страх Господень! Нешто это правда и она колдовала?

– Нет, конечно. Недруги ея опорочили. Те, которые желали тятеньку сместить… Но тебе признаюсь: у меня бывают моменты, вроде просветления, и могу точно угадать, что произойдёт в следующий миг. Колдовство ли это? Не ведаю…

Улыбнувшись, византийка спросила:

– А сейчас предскажи, что произойдёт в следующий миг? Улыбнувшись в ответ, он кивнул:

– Предскажу наверное.

– Что же?

– Я тебя поцелую. – Быстро привлёк девушку к себе и как будто бы отпил с жадностью из её уст.

Зоя отстранилась рассерженно:

– Вот ещё, придумал! Сам хотел вначале поговорить…

– Я и говорю: будь моей супругой!

– Ну, ты распалился, дружочек! – засмеялась она. – То не мог глаз поднять, на меня посмотреть в упор, а теперь погнал лошадей галопом! Нет, давай постепенно… Почитаем книжки, поведём умную беседу… Говорите ли вы по-гречески, сударь? Как относитесь к мистической теологии и возможности высшего познания?

Молодой человек вспылил:

– Не дразни меня! Книжки почитаем потом. Выйдешь за меня – сможешь приходить сюда каждый Божий день. Стать хозяйкой во дворце и во всём нашем княжестве. Я – наследник папенькиного престола! Сделаешься княгиней галицкой! Ну, согласна?

Дочка Янки сохраняла молчание и водила рукой по тиснёному корешку одного из томов. Вроде бы раздумчиво задала вопрос:

– Если соглашусь, твой отец выделит для маменьки и сестрицы с братцем городишко в кормление?

– Разве же она к Чаргобайке не едет? – удивился Олег.

– Коли мы поженимся и мои родные обретут вотчину, не поедет.

– Надо потолковать с князем. Думаю, ответит согласием.

– Значит, потолкуй. При таком условии я пойду под венец. Он схватил её за руки:

– Зоинька, голубушка! У меня от счастья всё перед очами плывёт, словно бы напился вина! Подари мне ещё один поцелуй!

Но красавица увернулась:

– Больно ты шустёр! Погоди чуток. Нацелуемся мы ещё. – И, захохотав, быстро вышла вон, предоставив Олегу в одиночестве осознать сказанное и сделанное.