Текст книги "Теория неопределенных вещей (ЛП)"
Автор книги: Мэдиссон Дэвид
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)
Глава 9
– А его можно съесть? – рыжий мальчуган, у которого с уголка рта свисает слюна, спрашивает это, кажется, уже в третий раз за последние пять минут.
– Я бы не стала, – отвечаю я точно так же, как и предыдущие два раза, одновременно приглядывая за девочкой рядом с ним, которая с подозрительной решимостью пытается незаметно засунуть один из образцов в свою сумочку с Хелло Китти.
Маленькие чудики. Обожаю их.
Университет планировал это выездное мероприятие несколько месяцев – своего рода день открытых дверей науки и благотворительная акция в одном флаконе, чтобы увлечь детей морской флорой и фауной. Когда доктор Кимберт переслала форму для волонтеров, я не раздумывала ни секунды. В перерыве между учебой и часами в лаборатории это казалось отличным и необременительным способом провести субботу с пользой.
К тому же это правильная идея. Здесь дети растут в двух шагах от океана: плавают в нем, катаются на серфе, слышат его из окон своих спален. В Канаде ребята едва замечали Атлантический океан, разве что когда он обрушивал на их дома мощный северо-восточный шторм. Здесь же океан – часть их жизни. Такая близость рождает привычку, но далеко не всегда – осознанность. И уж точно не всегда – понимание.
Сегодня рано утром университет разбил с полдюжины палаток на лужайке у пляжа, и каждая посвящена определенному направлению морской науки. Моя зона – бентосные виды, в основном мелководные беспозвоночные, на которых дети чаще всего натыкаются во время экскурсий по приливным бассейнам или просто на пляже. Университет предоставил аквариумы, вывески, перчатки и несколько ламинированных карточек с информацией, но самый главный интерес вызывают именно живые обитатели, к которым можно подобраться поближе. Понаблюдать, расспросить, потрогать – аккуратно. В идеале – уйти отсюда, чуточку меньше боясь существ, которые передвигаются без единой косточки в теле.
Рядом со мной находится палатка, где дети раскрашивают гипсовые копии ракушек и пытаются сопоставить их с настоящими. Угадаешь – и тебе разрешают щипцами забросить свою раскрашенную ракушку в неглубокий демонстрационный аквариум, прямо как заправские юные океанологи. Они все утро носятся между нашими двумя столами так, словно это какое-то спортивное соревнование.
Чуть дальше стоит палатка с водорослями, где предлагают потрогать и попробовать на вкус – да-да, именно на вкус – разные местные виды. Одну мамочку прямо перекосило. А один пацан спросил, нельзя ли заменить салатные листья в его бургере на лиму. В другой палатке показывают акульи зубы местных видов, а в соседней – делают аквагрим и переводные татуировки на морскую тематику. Там работает специалист по китообразным с курса БИОЛ 403, и у нее агрессивно хорошо получаются силуэты дельфинов.
На самом краю расположился стенд с волновым лотком, где дети с помощью моделей серферов и игрушечных лодок могут симулировать поведение волн. Они уже усвоили, что чем сильнее волна, тем быстрее можно утопить несчастного игрушечного серфера. Хаос. Наука. И то и другое процветает.
Тео поднимает голову от этого последнего стенда и, заметив меня, расплывается в улыбке. Он указывает на мой стол, беззвучно шевеля губами, с такого расстояния не разобрать слов, но его палец направлен прямо на аквариум. Я и не знала, что он будет здесь сегодня, как и Холден, собственно. Но, разумеется, они тут.
Студентов-волонтеров набралось прилично, но поскольку палатки разбросаны между пляжем и лужайкой у аквариума – от палаток с едой и напитками до дискуссионных панелей и университетских презентаций, – рабочие руки требовались везде. Естественно, зона с волновым лотком, единственная, которая тяготеет скорее к океанологии, а не к морской биологии, притянула Холдена и Тео как магнит.
И весьма справедливо, учитывая, что чуть раньше я готова была поклясться, что видела, как типичная мамочка со скандальным вайбом пыталась поправлять их и объяснять, как волны разбиваются у берега. Подозреваю, она не осознавала, что спорит с единственными двумя аспирантами на этой площадке. Смелый выбор.
Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, на что указывает Тео, и ну надо же – мой любитель поесть вернулся. Тот самый рыжий мальчишка теперь прижался лицом опасно близко к поверхности воды, вытаращив глаза и вовсю размышляя, не сгодится ли живой организм в качестве перекуса.
– Дружище, – мягко говорю я, пытаясь не рассмеяться, – я знаю, что это выглядит... аппетитно. Но тебе точно не понравится, если ты это откусишь.
Он морщит нос.
– А почему она тогда синяя? Похожа на конфету.
Он указывает на линкию – ярко-синюю морскую звезду, которая выделяется даже в аквариуме, полном других чудных маленьких созданий.
– Глаз-алмаз, – киваю я. – На самом деле все дело в специальных пигментах – синих, понятное дело, но еще там подмешаны желтые каротиноиды. Правда, не все морские звезды такого цвета.
Я отхожу в сторону, указывая на нежно-розовую звезду, пристроившуюся в углу.
– Видишь? Другой вид. Эта – розовая. Бывают оранжевые, бывают коричневые. Они встречаются самых разных форм и расцветок, и это скорее зависит от того, где они живут, а не от того, какие они на вкус.
– Ага, – соглашается он, по-прежнему практически утыкаясь носом в стекло. – Но мне все равно хочется ее попробовать.
Я смеюсь, на этот раз громко, и стучу по краю стола.
– Мне тоже. Но думаю, печенье порадует тебя гораздо больше. Вон там есть палатка с едой. Готова поспорить, у них найдутся синие конфеты, которые точно можно есть.
Его глаза загораются так, словно я только что объявила ему о выигрыше главного приза. Он машет рукой мне, потом морским звездам и во весь дух мчится к еде.
Для человека вроде меня, который читает журналы по нейробиологии как пляжные романы, дети оказываются неожиданно увлекательным объектом для наблюдений. В первые несколько лет жизни их мозг формирует больше нейронных связей, чем в любой другой период, выстраивая схемы для вкуса, звука, зрения, осязания – для всего вокруг. Но как только они достигают определенного возраста, начинается прунинг. Синапс за синапсом мозг отсекает все лишнее, оптимизируя систему. Проблема в том, что какое-то время за главный приоритет борется абсолютно все – конфеты, морские звезды, гравитация, пираты. В голове у них полнейший хаос. Гениальный хаос. И мне безумно нравится за этим наблюдать.
Следующие пару часов проходят в привычном ритме: волны детей сменяют друг друга у палаток, и интерес у всех самый разный. Некоторые явно пришли сюда только потому, что родители не захотели весь день наблюдать их прилипшими к экранам. Другие напоминают мне меня саму в их возрасте – по уши влюбленную во все, что живет в соленой воде.
Как девчушка, которая стоит сейчас перед моим столом и с суровым видом разглядывает аквариум с устрицами. У нее два неаккуратных хвостика с неоновыми резинками и оранжевый комбинезон, будто сошедший со страниц детской книжки с картинками. Она упирается руками в стол и прищуривается, вглядываясь во временное устричное жилище с выражением лица где-то между благоговением и скептицизмом.
– Это ведь мидии, да? – спрашивает она, наклоняясь так сильно, что едва не касается носом плексигласа.
– Вообще-то устрицы. Но предположение хорошее, они из одного семейства.
Она хмурит брови.
– Двустворчатые?
Я удивленно моргаю.
– Именно.
Она задумчиво мычит, не сводя глаз с аквариума.
– Они почти не двигаются. У них скучная жизнь?
Я бросаю взгляд на скопление закрытых раковин на дне, неподвижных и невозмутимых.
– Им так не кажется. Они постоянно фильтруют воду, очищают ее. Мы называем их средообразующими видами. Жизнь многих морских обитателей зависит от них, даже если сами устрицы при этом не выглядят как-то эффектно.
Она снова смотрит на меня, прищурившись, словно оценивает, можно ли мне доверять как источнику. Затем указывает на воду.
– Так вот почему в этом аквариуме вода чище, чем в остальных?
Улыбка сама собой расплывается на моем лице.
– Очень точное наблюдение.
Она слезает с маленькой скамеечки-ступеньки и переходит к двум следующим аквариумам: одному с раками-отшельниками и другому с группой морских звезд, которые раскинулись по дну, словно сонные разноцветные вертушки. Ее лицо недовольно кривится.
– У вас нет моллюсков.
Я едва сдерживаю смех.
– Ну, вообще-то устрицы – это моллюски.
– Я имею в виду умных.
– Если бы, – со вздохом подхватываю я ее тон. – Но некоторые животные не любят толпу. Осьминоги, например, очень чувствительны, они испытывают стресс, когда вокруг слишком много всего происходит.
– Я обожаю осьминогов, – заявляет она с абсолютной серьезностью.
Вот теперь мы говорим на одном языке.
– Я тоже, – отвечаю я, присаживаясь рядом с ней на корточки и доставая из кармана телефон, чтобы кое-что показать. – Это Деймон. Он дневной осьминог, я иногда работаю с ним в одном из университетских аквариумов.
Ее глаза загораются, она аккуратно берет телефон и застывает, глядя на фото: Деймон во всей красе, его кожа переливается нежно-лавандовым и медно-красным оттенками.
– Улет, – шепчет она.
Да. Полный улет.
– Мой дядя иногда рассказывает мне про осьминогов и других головоногих.
– Головоногих моллюсков, – с улыбкой поправляю я. – Твой дядя классный. И чему он тебя научил?
– Что они умные и хитрые. И могут злиться. И меняют цвет. И у них много мозгов. Ну, вроде как.
– Все верно, – говорю я, чувствуя легкий восторг. – А еще их щупальца могут действовать независимо от центрального мозга. Вот почему они так круто справляются с несколькими делами одновременно.
– Как думаешь, у них есть чувства?
Этот вопрос заставляет меня задуматься.
– Думаю, у них есть что-то похожее. Некоторые осьминоги привязываются к людям, которые их кормят или тренируют. Другие швыряются вещами, когда раздражены. Не знаю, можно ли назвать это чувствами в нашем понимании, но... это определенно что-то значит.
Она расплывается в такой широкой улыбке, что меня едва не сносит этой волной тепла.
– Я хочу стать морским биологом.
Я прижимаю руку к сердцу.
– Тогда надеюсь, что когда-нибудь мы поработаем вместе.
Она сияет, и мы сидим так еще пару минут – она на краю стола, я рядом на корточках, – смеемся над проделками Деймона и комментируем его маленькие победы.
Она настолько увлечена видео, что не замечает мужчину, который только что подошел к палатке. Зато замечаю я.
Холден.
Его взгляд переводится с нее на меня и обратно. В его выражении лица проскальзывает что-то нечитаемое, почти ошеломленное, прежде чем он заводит руку за голову и касается затылка.
– Пенни, – произносит он голосом более мягким, чем я когда-либо слышала от него на людях. – Нам скоро надо ехать.
Она резко поворачивается к нему в полном восторге.
– Это он! – восклицает она, указывая на него так, словно только что рассекретила мировую знаменитость. – Это мой дядя.
Я часто моргаю, будто моему мозгу нужна секунда, чтобы сопоставить мужчину передо мной с... этим новым контекстом. Не то чтобы мне требовалось еще сильнее к нему привыкать – мои рецепторы и так фиксируют его мгновенно при любой встрече. Запах дерева и дождя. Спокойное тепло, которое от него исходит. То, как он заполняет собой пространство, даже не пытаясь этого делать.
– Оу. Привет, – говорю я, немного застигнутая врасплох. – Так это ты просветил ее насчет осьминогов.
Он на мгновение отводит взгляд, затем снова смотрит мне в глаза.
– Виновен.
Она спрыгивает со стола и протягивает ему мой телефон как какой-то трофей.
– Смотри! У нее есть осьминог по имени Деймон. Он разгадывает головоломки, прячется в туннелях и играет в ку-ку!
Холден наклоняется, чтобы посмотреть, и я замечаю, как его лицо меняется, становясь таким, к чему я совершенно не была готова – мягким. Настоящая, глубокая нежность, которая говорит о сказках на ночь, ободранных коленках и о том, что ребенка знают достаточно хорошо, чтобы угадать его любимое лакомство еще до того, как он откроет рот.
– Очень круто, – говорит он ей, улыбаясь так, что у меня внутри все органы меняются местами. – Но я обещал твоей маме вернуть тебя к четырем, а уже почти время.
Она надувает губы с той неподражаемой драмой, которая сходит с рук только детям, и возвращает мне телефон с таким видом, будто ей невыносимо с ним расставаться.
– Спасибо за видео, – торжественно произносит она. – И про устриц тоже.
– В любой момент, – отвечаю я, выдавливая из себя слабую улыбку.
Она бросает на аквариум последний тоскливый взгляд, а затем без колебаний берет его за руку. Он уводит ее, но на полпути к толпе оборачивается, всего на секунду, и встречается со мной взглядом.
Едва заметный кивок. Возможно, «спасибо».
Затем они исчезают в людском потоке, оставляя меня стоять с телефоном в руке и ухающим куда-то вниз пульсом.
И... ладно. Признаю. Мне придется завести новую папку в «Архиве сексуальности Холдена Уилкса», потому что пункт «ладит с детьми» – это категория, о наличии которой у себя я даже не подозревала.
Спустя несколько часов все выглядит так, словно ничего и не было.
За последний час здесь прошлась небольшая армия волонтеров, с привычной эффективностью разобрав каждую палатку. Из аквариумов слили воду и закрепили их, столы сложили, вывески открутили от столбов и погрузили в грузовики. Все это исчезло подобно отливу, оставив после себя лишь влажные следы и несколько затерявшихся в песке пластиковых стяжек, которые я, разумеется, тут же подобрала.
Пляж снова пуст – пока что.
Но вряд ли это надолго. Руководство университета, должно быть, пребывало в исключительно благодушном настроении, потому что сегодняшнее вечернее мероприятие – это полноценный студенческий костер, открытый для любого, кто окажется в радиусе десяти метров от общежития или студенческого билета. А значит, здесь обязательно появятся и местные, и туристы, и как минимум один парень с акустической гитарой.
Команда по разведению костров уже вовсю трудится, складывая массивные деревянные брусья – легко в два моих роста – в подобие геометрического погребального костра, идеального для того, чтобы его сжечь и сделать кучу фоток. К наступлению темноты он разгорится вовсю, и, судя по прохладному бризу с воды, он нам очень пригодится.
Я проверяю время. Если я хочу попасть на это мероприятие – а я хочу, потому что Майя предельно ясно дала понять, что если я отклоню еще хоть одно приглашение «пообщаться с другими живыми существами», меня ждет медленная и мучительная смерть, – у меня просто нет времени бежать в общежитие и переодеваться.
Я все еще в своих черных велосипедках с эмблемой университета на штанине и в подходящей майке, от которой теперь слегка пахнет морской водой. Температура уже начинает падать, поэтому я сворачиваю с песка на тротуар, высматривая ближайший магазинчик АВС. Если повезет, у них найдется худи, которое не будет кричать: «Я съездила на Вайкики, и все, что я получила, – это кофта по завышенной цене», но я не обольщаюсь.
Я успеваю пройти всего квартал, как сквозь шум бульвара до меня доносится мое имя.
– Корали, подожди!
Я оборачиваюсь и вижу бегущего ко мне Тео – само воплощение легкой энергии и кривоватой улыбки. Я останавливаюсь, позволяя ему заключить меня в объятия – из тех, что я уже привыкла ожидать от него, от Майи, от Кая. Знакомые. Безопасные.
– Ты куда? Костер же начинается где-то через час.
– Знаю, – отвечаю я, улыбаясь в ответ. – Но я не взяла сменную одежду и боюсь, что замерзну. Подумала, надо бы раздобыть худи.
Он наклоняет голову набок.
– Я могу одолжить тебе свое, если хочешь.
Предложение хорошее: дешевле, уютнее, экологичнее. Но я и так собиралась заменить свое единственное университетское худи. Я объясняю это, и Тео кивает с таким видом, будто я только что изложила блестяще аргументированную диссертацию.
– Ладно, ладно. Я знаю одно место. Пошли.
Мы ровняем шаг, лавируя в потоке пешеходов, пока он начинает рассказывать мне про хаос у своего стенда. Судя по всему, там все переросло в полноценное соревнование между группой подростков, которые пытались как можно быстрее потопить пластикового серфера в волновом лотке.
– Это было уморительно, – говорит он, качая головой. – Холден уложил его секунды за три, не больше.
Я игнорирую легкий трепет внутри при упоминании его имени.
– А что там была за женщина, которая кричала на вас обоих?
Тео всплескивает руками в крайнем возмущении.
– О господи. Она без конца задвигала про свою собственную настоящую парусную лодку и про то, что та ни разу не переворачивалась. Заявила, что наш эксперимент – бред собачий. Холден попытался объяснить ей переменные, задействованные в демонстрации: течения, уклон, конструкцию лодки, но она просто перебила его и велела идти на уроки.
Я моргаю.
– Пожалуйста, скажи мне, что она не знала, кто он такой.
– Сто процентов не знала, – смеется он. – Честно говоря, это было даже здорово. Полезно для его эго. Сбивает спесь.
Я фыркаю, потому что ничто не способно сбить спесь с Холдена. Но мысль о том, что кто-то отмахнулся от него, как от заносчивого студента с дефицитом знаний, признаться, забавляет.
Через несколько минут мы добираемся до магазина Рип Керл, зажатого между двумя более крупными и глянцевыми точками масс-маркета. Тео придерживает для меня дверь, продолжая болтать.
Он останавливается, когда к нам подбегает парень, чей ДНК выглядит так, словно его скопировали и вставили прямо из Тео: весь такой выгоревший на солнце блондин в пляжных шортах. Эти двои пускаются в рукопожатие, которое начинается как «дай пять», а заканчивается чем-то из разряда секретных обществ.
– Как сам, бро? – говорит Тео, и в одно мгновение превращается в того самого калифорнийского парня-с картинки, каким я его себе и представляла при первой встрече. – Корали, это Нейт. Он тоже профессиональный серфер.
Нейт одаривает меня легкой, кокетливой улыбкой, после чего погружается в какую-то местную историю с Тео – что-то про рифовые брейки и прошлую волну, – пока я неловко топчусь рядом. Я использую эту паузу, чтобы осмотреть магазин: ряды гидрокостюмов, рашгардов, футболок с принтами в виде закручивающихся волн и карт островов. Мне так нравится это на Гавайях – то, что океан здесь не аксессуар и не развлечение на выходные. Он внедрен повсюду. Присутствует в их шкафах, в их языке, в самом ритме повседневной жизни.
В конце концов Тео отрывается от Нейта и машет мне в сторону женского отдела.
– У меня тут типа дикая скидка, – говорит он с подмигиванием. – Так что это обойдется тебе практически по цене кокоса.
Я приподнимаю бровь, но иду за ним к вешалке, перебирая худи с одной стороны, пока он делает то же самое с другой. Спустя пару мгновений он выуживает одну – ярко-синюю, мягкую на ощупь, с изогнутым логотипом Рип Керл печатными буквами на груди.
Как только я ее вижу, я сразу понимаю: это она.
Он замечает выражение моего лица и расплывается в улыбке.
– Да, это прямо твое, Веснушка.
Без лишних вопросов он находит мой размер – безошибочно, аж бесит – и протягивает мне. Я направляюсь к кассе, пока он тащится следом, явно довольный собой.
Нейт уже вернулся за прилавок, он сканирует худи, автоматически применяя скидку Тео, словно это уже рефлекс.
– О, пакет не нужен, бро, она прямо сейчас наденет, – небрежно бросает Тео, будто я какая-то постоянная деталь его жизни и все это в порядке вещей.
Я краснею. Густо так.
Нейт ухмыляется, ловко срезает бирку и возвращает мне худи. Я натягиваю его поверх майки – ткань теплая и в самый раз оверсайз. Оба они синхронно кивают мне в знак одобрения, и никогда еще в жизни мне так сильно не хотелось раствориться в швах толстовки.
И тем не менее, я благодарю их обоих и выхожу на улицу вместе с Тео, изо всех сил делая вид, будто мне не слишком очевиден тот факт, что я ношу вещь, которую он выбрал для меня так, словно это самое естественное дело на свете.
Спустя пару минут мы оба вовсю уплетаем сэндвичи из фастфуда – я настояла на том, что куплю их в знак благодарности за сэкономленные пару десятков долларов на качественном худи. Мы возвращаемся к пляжу, пока небо переходит в режим акварели: глубокий оранжевый цвет перетекает в фиолетовый, а последние лучи солнца тают на горизонте.
Своих друзей я замечаю без труда: оверсайз-рубашка Майи развевается на ветру, Сорен сидит, поджав колени к груди, а Кай стоит в солнцезащитных очках, несмотря на скорый заход солнца. Они ровно там, где и обещали быть в групповом чате.
Мы с Тео подходим, доедая последние кусочки сэндвичей и выбрасывая обертки в ближайший мусорный бак.
Он одаривает всех своей заразительной улыбкой золотистого ретривера, приветствуя компанию, хотя видит Майю и Сорен впервые в жизни. Каким-то образом все равно кажется, будто он знает их вечность.
Затем он слегка хмурится.
– А ваша подруга Алана не придет?
Улыбка Майи дергается – едва заметно, но я успеваю перехватить этот момент. Как и Сорен, которая приподнимает одну бровь с видом полнейшего ехидства. Тео тоже это замечает.
– Что? – говорит он. – Я просто спросил.
– У нее сегодня работа, – отвечает Сорен чересчур невинным тоном. – Но она тоже была бы рада снова увидеть тебя, мальчик-серфер.
И если мои глаза меня не обманывают, Тео действительно краснеет. Это мимолетно – моргни, и пропустишь, – но это точно было.
Тем не менее к нему быстро возвращается улыбка, и он подсаживается к Каю, чтобы вклиниться в разговор, который, судя по всему, идет вовсю и касается того, кого именно на прошлой неделе поймали за тисканьем в студенческом союзе.
Похоже, у каждого здесь своя репутация. Тео – красавчик-гений, который к тому же серфит лучше большинства. Майя – непринужденно крутая неформалка с плейлистом под любое настроение. Сорен еще ни разу в жизни не была скучной или тихой, ни намеренно, ни случайно. Кай знает все секреты кампуса еще до того, как они ими становятся.
А я? Я... девочка-рыба, наверное.
Мы находим место на одном из массивных брусьев, разбросанных вокруг костра, который теперь разгорелся вовсю и устремляется к звездам. Искры взмывают вверх, точно светляки, и вся эта сцена выглядит как картинка из рекламы туристического агентства. Я ожидала тихий перебор акустической гитары, ну или какого-нибудь парня с укулеле, который очень старается, но нет – в нескольких метрах установлен пластиковый раскладной стол, и девчонка в наушниках за ноутбуком диджеит так, словно от этого зависит ее жизнь. Может, так оно и есть. Она хороша. Да просто великолепна.
Куда ни глянь, кто-то вовсю отыгрывает студенческие клише: танцует на песке, бросает футбольный мяч в отсветах пламени, неумело флиртует с незнакомцами и, само собой, жарит маршмеллоу. Мы твердо обосновались в этой последней категории. Тео завладевает одним из пакетов со сладостями и разламывает плитку шоколада с таким видом, будто ведет кулинарное шоу. Кай пытается сунуть свое маршмеллоу прямо в огонь, что, естественно, приводит к возгоранию.
– Ну да, так обычно и бывает, если делать вот так, – с каменным лицом произносит Майя, пока Кай отчаянно машет руками, пытаясь потушить свою еду.
Остальные покатываются со смеху, пока он дуется и пробует снова, на этот раз с чуть большим терпением.
Я уже собираюсь откусить свой кусочек, как бревно прогибается под новым весом. Мы все оборачиваемся: появляется Холден. Он зачесывает пятерней волосы назад и осматривает площадку с таким видом, будто случайно забрел не в ту комнату. Прежнюю одежду он сменил на черное худи и темные джинсы. Повседневно, но все равно опрятно. Его часы ловят отблеск костра, рассыпая цветные блики по запястью, и на секунду он просто... замирает. Словно мы его не ждали. Что, честно говоря, в моем случае чистая правда.
– Привет?.. – произносит он, и вопросительная интонация отчетливо слышна.
Тео фыркает. Майя делает приветственный жест двумя пальцами. Я слегка киваю и возвращаюсь к своему смору. Общий разговор подстраивается под него, как отлив меняет направление из-за нового течения. Тео и Холден почти сразу ловят свой ритм, перекидываясь короткими понятными только им фразами, а Кай периодически кричит через весь круг, спрашивая их мнение по поводу любого спора, в который сейчас вцепляются Майя и Сорен. Это сумбурно, уютно и тепло во всех смыслах.
И где-то посреди всего этого я отчетливо вижу: вот почему Тео и Холден дружат. Возможно, даже дружат по-настоящему близко. Тео – это сплошной шум и обаяние, он вечно в движении, вечно тянется к людям. Холден – само воплощение сдержанности: тихий, расчетливый, с разумом, который, кажется, никогда не отключается. Но вместе они смотрятся гармонично. Как противоположные силы, созданные для того, чтобы уравновешивать друг друга. Один прибавляет громкость, другой наводит фокус.
В конце концов Тео уходит поздороваться с кем-то возле диджейского пульта, а Майя, Сорен и Кай вовсю погружаются в страстную дискуссию о налоге на розовое. Сорен теперь стоит на ногах. Кай взял на себя роль модератора дебатов и по совместительству группы поддержки. Майя побеждает.
Холден остается на бревне рядом со мной, молча глядя на огонь, словно тот рассказывает ему секреты, которые слышны только ему одному. В этом свете черты его лица кажутся менее резкими. Мягче. Пылающая медь пламени проявляет новые оттенки в его глазах – теплые, расплавленные, сложные.
Он красивый. Не просто с точеными скулами и симметричным лицом, а поразительный до такой степени, что это даже несправедливо. Особенно сейчас, этот Холден после волонтерской смены, в худи и в отсветах костра.
Как выясняется, у меня очень специфический типаж: парни, которые не заметят намека, даже если тот укусит их за щиколотку, зато могут по памяти оттарабанить цикл Кребса. И это ужасно. Я скорее признаю, что ананасам место в пицце, чем скажу вслух, уже второй раз за неделю, что запала на своего ассистента кафедры.
Но я запала.
Я не знаю, что с этим делать, поэтому выбираю самый простой путь – предлагаю ему свежеприготовленный смор.
– Хочешь?
Он бросает взгляд сначала на угощение, потом на меня.
– Нет, спасибо.
Прежде чем я успеваю переварить этот отказ, Тео плюхается обратно на бревно прямо между нами.
– Он же терпеть не может шоколад, забыла?
Точно. Я ведь знала это. Наверное, я так отчаянно пыталась верить, что Холден не психопат, что напрочь забыла про один действительно пугающий красный флаг: отвращение к шоколаду.
Усталость за день медленно накрывает и меня тоже. Я торчу на этом пляже с самого раннего утра, держась на солнце, детском смехе и ровно двух сэндвичах в общей сложности. Но мои друзья здесь. Холден не смотрит на меня волком. Костер теплый. У меня есть новое худи. Честно говоря, на что тут жаловаться?
– Вот ты где, – раздается голос – резкий, гладкий и совершенно точно ненастоящий.
На краю нашего бревна материализуется Меган Фокс 2.0, разодетая в пух и прах для любого пляжа в принципе. Босоножки на завязках обвивают ее икры, а короткая юбка в пайетках швыряет отблески пламени во все стороны. Длинные черные волосы глянцевым смертоносным каскадом спадают по спине. Она оглядывает нас с таким видом, словно мы насекомые под стеклом, а затем фиксирует взгляд на Холдене.
– Саммер, – сухо произносит он.
– Какого черта ты тут забыла, Саммер? – голос Тео застает врасплох.
Резкий и холодный, каким я его еще никогда не слышала. Я перевожу взгляд на него и моргаю. Возможно, его связывает с Холденом не просто дружеская верность, потому что прямо сейчас он выглядит как его слегка измененная копия.
– Ой, закрой рот, Андерсон, ладно? – огрызается она. У меня буквально отвисает челюсть. Я перевожу взгляд на Холдена в ожидании, что он вмешается, в ожидании чего угодно, но его лицо словно высечено из камня. Никакой нежности. Никакого веселья. Это определенно не взгляд человека, который потакает капризам своей девушки. Скорее уж у него вид мужчины, который... смертельно устал за день.
– Что тебе нужно? Это университетское мероприятие, – говорит он, и его голос уже звучит измученно.
Она надувает губы, делая это идеально и намеренно, и указывает на девчонку, которая смеется с женщиной постарше у стола со сквеем.
– Она что, студентка? Нет? Вот именно.
Никто не отвечает. Она улыбается с таким видом, будто урыла нас всех.
– К тому же, – добавляет она, перекидывая волосы за плечо, – я выпускница.
И снова тишина.
Тео бросает на друга взгляд, который красноречиво говорит: «Ты это серьезно?»
Холден шумно, с присвистом выдыхает, затем поднимается и кивает в сторону улицы.
– Давай отойдем на пару слов.
Саммер сияет так, словно только что добилась своего, впрочем, так оно и есть, и семенит следом, пытаясь поспевать за его широким шагом.
Тео провожает их взглядом, после чего качает головой и тихо свистит. Он поворачивается к нам.
– Вот поэтому и не надо встречаться с теми, чей пик славы пришелся на старшие классы.
Следующие несколько минут мне приходится подавлять желание обернуться в сторону улицы – проверить, там ли они еще, продолжают ли говорить. Но со временем это желание сменяется чем-то более весомым. Настроение падает, конечности наливаются свинцом, и я застреваю в бесконечном цикле зевков и морганий, словно в меня выстрелили дротиком с транквилизатором.
Я толкаю Майю локтем.
– Я, наверное, пойду.
Все оборачиваются ко мне с явным удивлением. Сорен реагирует первой.
– Еще и девяти нет.
Майя хмурится.
– Я сегодня ночую у Сорен. Если останешься, можешь просто упасть с нами.
Я раздумываю над этим долю секунды. Но зная их, они не уйдут с пляжа раньше полуночи, а то и позже, а моя батарейка уже мигает красным.
– Спасибо, но я уже на автопилоте.
Тео обеспокоенно смотрит на меня.
– Мне не нравится идея, что ты пойдешь одна. – Его взгляд скользит по моей одежде, и он хмурится еще сильнее.
Я сжимаю его плечо.
– Все будет нормально. Если попадется автобус, сяду на него. Если нет – тут от силы минут сорок пять пешком. К тому же, – я с подмигиванием смотрю на Сорен, – еще только девять.
Они все еще ворчат на прощание, так и не смирившись, а я машу рукой и направляюсь к главной дороге, глядя строго перед собой. Я не позволяю себе смотреть по сторонам на случай, если Холден и Саммер все еще там.
Минут через десять я сворачиваю с проспекта Калакауа, и толпа туристов редеет до вполне сносного ручейка, пока я иду по одной из более тихих и менее пафосных улочек, ведущих к кампусу. Несмотря на смену обстановки, мне не то чтобы страшно. Повсюду горит свет, из открытых дверей магазинов доносится музыка, вокруг полно людей – просто в меньшем количестве и без фотоаппаратов. Скорее уж идти пешком даже приятно. Приятно для разнообразия не зависеть от автобуса. Двигаться в своем собственном темпе, когда никто на тебя не смотрит.
