Текст книги "Теория неопределенных вещей (ЛП)"

Автор книги: Мэдиссон Дэвид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

Ровно до тех пор, пока рядом со мной не притормаживает черный пикап.

Ну отлично. Значит, вот так я и умру? Не спасая осьминога от акулы? Не от отравления пластиком или апластической анемии, как Мария Кюри? А здесь, на глухой улочке, все еще пахнущая дымом от костра и сахаром от маршмеллоу?

Я делаю два шага назад, переводя взгляд на ближайшую освещенную витрину и готовясь рвануть с места.

В этот момент стекло опускается.

И передо мной снова он.

Холден.

Самое красивое лицо, из всех что я видела в жизни, смотрит на меня так, словно я только что лично оскорбила весь его род до седьмого колена. Он глубоко хмурится, его глаза темнее обычного. Слово «недоволен» тут даже близко не отражает суть.

– Садись, – говорит он. Одна рука на руле. Другая делает мне призывный жест двумя пальцами, словно он вызывает слугу.

Ноги меня не слушаются. Зато рот, напротив, быстро берет свое:

– Мне и так нормально.

Он медленно выдыхает, будто ему требуется усилие, чтобы сдержать остальные слова. Затем он зажимает пальцами переносицу, отстегивает ремень и выходит из машины.

Он идет ко мне. Размеренно. Контролируя себя. Но его крайнее раздражение не скрыть ничем.

– Ты что творишь? – Его голос звучит тихо. Сорвано.

– Иду обратно в общежитие.

– Корали, уже поздно. Это Вайкики. Суббота вечер. А ты... – Его взгляд скользит по мне. Мое лицо. Мое оверсайз-худи. Мои голые ноги. Его челюсть сжимается так, словно он силой подавляет следующую фразу. – Просто... ходячая проблема. Пожалуйста, садись в машину.

Проблема?

Все внутри меня так и подмывает возразить. Сказать, что меня не нужно спасать. Огрызнуться чем-нибудь достаточно острым, под стать его выражению лица. Но его тон не приказной. И даже не злой.

Он... обеспокоенный.

И по причинам, для анализа которых моему мозгу прямо сейчас не хватает оперативной памяти, это в корне все меняет.

Поэтому я киваю, наступаю на горло собственной гордости и без лишних слов обхожу пикап, чтобы сесть на пассажирское сиденье.

Поначалу мы едем в тишине. Салон его машины такой же аккуратный и продуманный до мелочей, как и он сам. Аккуратно смотанная зарядка на консоли, металлическая бутылка для воды в подстаканнике, едва уловимый аромат эвкалипта и чего-то более теплого, вроде кедра или кардамона. Чисто. Никакого хлама. Ни единая вещь не выбивается из общей картины – за исключением разве что меня, забившейся в пассажирское кресло и не знающей, куда деться от того, как белеют его костяшки пальцев на руле.

Я слегка переминаюсь с места на место, прикусываю изнутри щеку и наконец спрашиваю:

– Почему ты поехал за мной?

Он не поворачивает головы. Лишь продолжает следить за дорогой, когда отвечает:

– Я вернулся к костру. Тео сказал, что ты пошла домой пешком и одна.

А-ха. Тео. Вот чьи коленные чашечки станут моей мишенью завтра утром.

– Со мной все было бы в порядке, – говорю я. Он ничего не отвечает. – Тебе не обязательно было это делать. Ты мог остаться. Ты же пропустишь костер.

– Мне плевать на костер. – Пауза. А затем: – Какое общежитие?

– Джонсон-холл.

Он кивает, сворачивает на Доул, и тишина снова затягивается. Он весь словно натянутая струна. Его плечи, его челюсть, то, как он выдыхает – будто каждый вдох дается ему с трудом.

Когда он наконец притормаживает у здания, то переводит рычаг передач в режим парковки, но двигатель не глушит. Он откидывается на спинку сиденья, прислонившись головой к подголовнику, а затем поворачивается ко мне – и в этот самый миг я забываю, как дышать.

В темноте его лицо соткано из одних лишь теней и мягких линий. Худи, темные глаза, уставшие губы. Лицо из тех, что затягивают тебя и уже не отпускают.

Именно поэтому я и выбираюсь из пикапа.

Вот только... он тоже выходит. Ну разумеется.

Он обходит капот и останавливается рядом, прислонившись к корпусу машины с таким видом, будто у него в запасе целая вечность. Руки сложены на груди. Ноги скрещены в лодыжках. Поза, которая говорит, что его ничто не берет, хотя теперь-то я знаю лучше.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

Он кивает в сторону главного входа.

– Хочу убедиться, что ты нормально дойдешь.

До двери метров десять. От силы.

Я скрещиваю руки на груди.

– Зачем ты на самом деле меня подобрал?

– Я же сказал. Это не...

– Да-да, это небезопасно. Я уже слышала. И вообще-то я в это не верю. – Я делаю шаг ближе. Пульс учащается. – Но тебе-то какое дело?

Его глаза встречаются с моими, и в их глубине читается что-то сложное.

– Только не говори, что это потому, что ты мой ассистент.

Он выдерживает паузу.

– Так и есть.

– Ну конечно. Только я видела, что Александр с курса БИОЛ 403 тоже шел один, но что-то я не заметила, чтобы ты тормозил как вкопанный на своем пикапе, дабы спасти его.

– И не подумал бы.

– Так в чем тогда причина? Считаешь меня слабее? Или, я не знаю, наивной?

– Блядь, нет, – бросает он, чересчур поспешно. Теперь он тоже делает шаг вперед, оказываясь так близко, что мне приходится задирать подбородок, чтобы продолжать смотреть на него. – Я не считаю тебя слабой. Или глупой. Или беспомощной. Я считаю, что ты...

Он обрывает себя на полуслове и тяжело сглатывает.

Я в упор смотрю на него, чувствуя, как к шее подступает жар.

– Договаривай.

Его рука снова тянется к затылку, пальцы впиваются в кожу, словно ему жизненно необходима эта опора.

– Корали, – произносит он тихим, срывающимся голосом, – пожалуйста, не усложняй все еще сильнее.

– Кому усложняй? – спрашиваю я едва слышным шепотом.

– Я просто хотел убедиться, что ты добралась до дома в безопасности. А ты все еще не внутри.

В его голосе звучит борьба. Борьба куда более древняя, чем то время, что мы знакомы. Да, он осторожен. Но в то же время он дает трещину. Раскалывается в тех местах, где, как мне кажется, он меньше всего ожидал от себя такой уязвимости передо мной.

Поэтому я делаю вдох и отступаю на шаг назад. Затем еще на один.

– Спокойной ночи, – говорю я.

Он кивает, один резкий, размеренный кивок, но остается на месте, провожая меня взглядом. Он не двигается и не моргает, даже когда я прикладываю свой студенческий и исчезаю за дверью общежития. Когда я оборачиваюсь и смотрю сквозь стекло, он все еще стоит там, удерживая ту самую тонкую грань между сдержанностью и чем-то совершенно иным.

Глава 10

Любое революционное открытие в науке начинается с мысли: «Хм. Странно».

Оглядываясь назад, именно в этот момент мне и следовало прекратить эксперимент под названием «Холден».

Стоило мне впервые увидеть его и подумать, что парню не мешало бы купить рубашку посвободнее, пока старая окончательно не треснула на груди, как нужно было сразу отвернуться. Свернуть всю эту лавочку. Записать его в категорию «Не влезай, убьет».

Но нет. Разумеется, я этого не сделала.

Я подумала: «Хм. Странно», а потом решила разобраться.

Сначала меня зацепило то, как он заходит в комнату и выходит из нее – с какой-то едва уловимой, но мощной энергетикой, будто законы гравитации действуют на него иначе, чем на всех остальных. Эта уверенность, граничащая с высокомерием – абсолютная убежденность в своих силах и их точной стоимости, – просто ставила меня в тупик. Я еще никогда не встречала человека, который настолько невыносимо осознает собственную полезность.

А потом он точно так же отмахнулся от меня.

Дело не в том, что меня раньше никто не прерывал на полуслове. И не в том, что все обязаны выслушивать любые мои излияния. Но то, как он это сделал – словно сам звук моего голоса оскорблял его до глубины души, – заставило меня внутренне сжаться. Я не могла этого понять. И, как назло, именно поэтому мне так сильно захотелось во всем разобраться.

Это была первая ошибка.

А что потом? Ну, с тех пор мы доросли до глубокого, взаимно неразумного клубка проблем, и каждая новая сложность оказывалась еще более запутанной, чем предыдущая.

Потому что да, он резкий. Непоколебимый. В университете вообще не улыбается – ни мне, ни кому-то еще. Он колючий, как наждачка. Но ведь... есть и другой Холден, который смеялся в кофейне. Тот, который пошутил, стоя в океане, и замер, когда понял, кто перед ним. Холден, который по непонятным причинам заступается за меня. Помогает с дипломом. Заботится о Пенни. Провожает меня домой в темноте, чтобы я добралась в безопасности.

Все эти Холдены реальны. Они существуют.

Но ни один из них не сравнится с тем, который выстраивает глухие стены. С тем, который не позволяет мне разглядеть человека за его должностью. Который не отдаст мне ни единой частички себя, хотя я и так уже храню их слишком много. И он для меня не просто ассистент профессора. Не просто друг Тео. Не просто дядя Пенни.

Он – мозаика из противоречий, собранная из моментов, которые мне не следовало запоминать, и из его отражений, которые я вообще не должна была увидеть.

И все равно каждый раз, когда я подхожу близко, он ускользает в последний момент.

Непостижимый. Недоступный. И, возможно, это навсегда.

Иногда единственное, в чем ты уверена, – это в человеке, который выбивает у тебя почву из-под ног. И для меня сейчас этот человек – Холден.

Он рушит все мои убеждения, кроме теории эволюции, но... ее-то мне терять никак нельзя. Кто знает, на что он вообще способен на данном этапе.

Он слишком много анализирует. Я слишком мало спрашиваю. Вместе мы превращаем наши недоотношения в какое-то грандиозное пепелище.

Влюблена я или нет, соприкасаемся мы руками или нет, чувствую я этот невозможный запах хвои и дождя или вообще ничего – мне пора взять себя в руки. Надо перестать позволять этому катиться по наклонной, будто все предрешено и от меня ничего не зависит.

Именно поэтому я сейчас стою перед дверью его кабинета с поднятой и сжатой в кулак рукой, застыв в воздухе, как значок загрузки на экране.

Я шла сюда без всякого плана. Ни отрепетированной речи, ни остроумной первой фразы. Понятия не имею, как исправлять то, что технически не сломано. Понятия не имею, как заканчивать то, что технически даже не начиналось.

Я знаю только одно: мои мысли похожи на локомотив, который вот-вот потерпит крушение. И он единственный, кто стоит на рельсах.

Стоило мне постучать по тяжелой деревянной двери, как изнутри донесся его голос – приглушенный, но узнаваемый из тысячи.

– Войдите.

В этот раз я заранее проверила часы его приема. Я знала, что он будет здесь.

Я захожу и тихо прикрываю за собой дверь. Больше ни шагу не делаю – да это и не нужно. Задерживаться я не собираюсь.

Сначала он даже не поднимает головы, уставившись в стопку бумаг перед собой и слегка постукивая красной ручкой по полям одной из них. Когда я продолжаю молчать, он вскидывает взгляд, удивленно замирает и роняет ручку.

– Корали?

Я не отвечаю. Если только по институту не бродит мой тайный двойник, он прекрасно понимает, кто перед ним.

Он хмурится.

– Почему ты промокла насквозь?

Этот вопрос не должен выбивать меня из колеи. И все-таки выбивает.

Я кошусь на маленькую лужицу, которая растекается вокруг моих кроссовок.

– Так обычно и бывает, когда на улице идет дождь, – отрезаю я. Я пришла сюда не кокетничать.

– В четырнадцатом веке люди изобрели зонты, – с каменным лицом произносит он. – Я почти уверен, что на Гавайях их тоже продают.

Ну конечно, кто бы сомневался, что он знает точный век изобретения зонта. И разумеется, ему нужно было козырнуть этим именно сейчас.

Мне хочется сказать: да пошел ты со своими зонтами – а заодно и со своим выдающимся умом, и со своими предплечьями, и с этими закатанными рукавами рубашки, от одного вида которых у меня напрочь отключается лобная доля мозга. Пожалуй, надо было остаться по ту сторону двери и просто проорать ему все это из коридора.

– Если у тебя вопросы по диплому, – он кивает на смежную дверь, – доктор Кимберт у себя.

– Я пришла не к ней.

Он снова переводит взгляд на меня.

– Я пришла к тебе.

На его лице на мгновение, едва заметно, что-то мелькает, но тут же сменяется привычным бесстрастием.

– Вот как?

Я делаю шаг вперед. Он следит за каждым моим движением: от промокших кроссовок до капель дождя, застрявших в ресницах.

– Это из-за Деймона?

– Нет.

Он выдыхает и слегка откидывается на спинку стула.

– Корали, если это не касается учебы, то я думаю...

– Два человека никогда не сойдутся во мнениях абсолютно во всем.

Это заставляет его замолчать. Он моргает.

– Прости, что?

– Это одна из двух вещей, в которые ты веришь, по твоим же собственным словам. – Я сглатываю, сердце бешено колотится где-то в ушах. – Ты говорил это на лекции.

– Говорил.

– Так вот, – произношу я, чувствуя, как тяжесть всей этой недели давит мне на плечи. – Я не согласна со всем, что ты собирался сказать.

Он приподнимает бровь.

– Ты даже не знаешь, что я собирался сказать.

Я пожимаю плечами. Уголок рта дергается, а потом я намеренно занижаю голос, пытаясь изобразить его – выходит очень паршиво и ворчливо:

– Корали, я твой куратор. Все, что ты говоришь, меня раздражает. Если ты пришла не по делу, проваливай. Я хочу побыть занудой в тишине.

Он не успевает сдержаться, и у него вырывается смешок. Он встает, медленно обходит стол и присаживается на его край – прямо передо мной. Близко.

– Я разговариваю совсем не так.

– Именно так ты и разговариваешь.

Он внимательно изучает меня, и воздух между нами, как это всегда бывает, становится осязаемым и густым. В кабинете слишком тихо. Я прячу руки за спину и сжимаю пальцы – отчасти потому, что они все еще влажные, отчасти потому, что они дрожат. Из-за дождя или из-за него – я и сама не знаю.

Но он стоит прямо здесь. И я стою прямо здесь.

И я проделала весь этот путь не для того, чтобы молчать.

– Послушай, – начинаю я, разглядывая сейчас что угодно, кроме него самого. – Мы оба слишком умны, чтобы так паршиво общаться. Но мы также слишком умны, чтобы не понимать, к чему приведет наше молчание.

Он скрещивает руки на груди, на лбу проступает едва заметное нетерпение, хотя он слегка наклоняет голову – с любопытством, а не с пренебрежением. Я уже научилась распознавать этот взгляд.

– К чему ты клонишь?

Я вдыхаю носом прохладный воздух, пытаясь взять себя в руки.

– Я знаю, ты считаешь, что я слишком много болтаю ни о чем.

– Так и есть. – На его губах появляется едва заметная усмешка.

– Дай мне договорить. – Я строго смотрю на него. – Ты прав, я болтаю. И да, это, наверное, раздражает. Я как-то не особо освоила искусство фильтровать свои мысли, когда дело касается науки или... да вообще всего.

В этот раз он не перебивает. Я вижу, что ему хочется, чувствую, как он сдерживается.

– Я пытаюсь сказать, что вот эта моя черта? Она больше никого не напрягает. Ну, по большому счету. Ты единственный человек, который реагирует на мой голос так, будто на мне висит предупреждающий знак «Опасно для жизни». Словно я самая занудная особа во всем университете.

Он открывает рот, но я останавливаю его поднятой рукой. Я слишком долго ждала, чтобы высказать это. Никаких отступлений.

– Так в чем дело, Холден? Потому что я видела тебя нормальным, адекватным человеком. Я видела, как ты улыбаешься. Я точно знаю, что у людей тридцать два зуба, так почему ты свои так прячешь?

– Двадцать восемь.

– Что?

– У меня нет зубов мудрости.

Я моргаю.

– Ну, это многое объясняет.

Он прищуривается.

– Что, прости?

– Неважно. Речь не об этом.

Теперь я смотрю прямо на него и сама же это ненавижу. Его взгляд такой острый, что буквально пригвождает меня к месту, от него все тело начинает покалывать.

– Если ты можешь быть нормальным? если ты можешь шутить с Тео, быть заботливым дядей, спасать мои пирожные и подвозить меня домой по ночам, – то почему... – Голос срывается, мысли путаются.

Почему ты не можешь просто ответить мне взаимностью? Поговорить со мной? Быть настоящим?

Мне казалось, что я пришла за ответами. Но, кажется, на самом деле я пришла за тем, чтобы самой решать свою судьбу. А это не одно и то же.

Я делаю еще один шаг вперед.

– Что ты ко мне чувствуешь?

Он замирает, словно я случайно задела в нем какую-то скрытую струну. Его пальцы крепче впиваются в край стола.

– Чувства здесь ни при чем. И их вообще не должно быть в данном уравнении.

Ну да. Ну конечно. Сколько раз я сама себе это повторяла?

– Тебе легко говорить, – бросаю я резче, чем собиралась.

Он вздрагивает, и на его лице вдруг проступает что-то живое, какая-то неуверенность.

– Думаешь, мне это легко дается?

– Я знаю, что легко. – Голос дрожит, но я заставляю себя продолжить. – Потому что если ты не хочешь признать очевидное, это сделаю я.

– Корали, не надо...

– Дай мне высказаться, Холден, хотя бы раз! – Голос срывается на крик, заполняя все пространство между нами. Я заставляю себя не тушеваться и не извиняться за то, что качаю права. – Не ты же торчишь здесь только благодаря стипендии, потому что иначе учебу просто не потянуть. Не ты приехал сюда с мыслью ходить тише воды, ниже травы, думать только об оценках и больше ни о чем.

Он замирает. Никаких едких замечаний. Никаких исторических справок о зонтах.

– Я обещала себе, что не буду отвлекаться. Твердила себе, что не имею на это права. Но потом появился ты. И с тобой так тяжело. А ты этого даже не замечаешь.

Его молчание давит на меня всей своей тяжестью. В нем отчетливо слышится все то, о чем он предпочитает помалкивать.

– Так что да, тебе легче, – чеканю я. – Потому что не тебе приходится каждый день гадать, что о тебе думает твой куратор. Не тебе разгадывать ребусы, какой Холден явится сегодня – добрый, холодный или равнодушный. Не тебе замирать от страха каждый раз, когда заходишь в аудиторию.

В горле встает ком.

– У тебя есть девушка. Весь мир у твоих ног. А я? – Я указываю на себя, словно я какая-то открытая рана. – После каждого нашего разговора я ухожу еще более разбитой, чем пришла. А ты... ты, кажется, вообще никогда не сомневаешься.

Он слегка приоткрывает рот. Холден Уилкс лишился дара речи – целых три секунды триумфа. Но шок быстро проходит, уступая место чему-то более холодному, темному, похожему на злость.

– Во-первых, – произносит он тихо, процеживая слова сквозь двадцать восемь сжатых зубов, – давай проясним одну вещь: у меня нет девушки.

Мне хочется напомнить ему про ухоженную ручку Саммер на его груди, про то, как она мурлычет его имя, будто он принадлежит ей со всеми потрохами. Но он не дает мне вставить и слова.

– Мы расстались больше года назад, – отрезает он. – Без понятия, почему она снова нарисовалась, но мне до нее нет никакого дела. И не было.

Какая-то часть меня хочет ему верить – боже, она верит, – и эта часть, пожалуй, слишком уж счастлива. Но как быть с остальным? С той мной, которая пыталась найти логику в его отстраненности, в его двусмысленных намеках? Эта часть просто не знает, куда девать его признание.

– Во-вторых, – он отталкивается от стола и сокращает расстояние между нами. – Тебе не стоит забивать голову мыслями или чувствами, которые, как тебе кажется, ты ко мне испытываешь. – Он тяжело сглатывает. – Или к любому другому куратору, раз уж на то пошло.

– Я... что?

– Ты сама сказала, – его голос повышается, не громко, но звучит резче, чем когда-либо. – Ты здесь ради учебы. Ради работы. Так работай. Сосредоточься. А чувства оставляй за дверью.

Его слова бьют наотмашь. Как будто я и так не промокла до нитки, как будто меня и без того не трясло изнутри.

– А как же те отливные бассейны возле твоего дома? – спрашиваю я, ведь он сам обещал меня туда отвезти, и я думала, это что-то значит.

Он молчит секунду, затем выдыхает и опускает взгляд.

– Мне не следовало этого предлагать, – тихо говорит он. – Что бы ты там себе ни придумала, пожалуйста, ради нас обоих, выброси это из головы.

– Мне не кажется, что я что-то чувствую, Холден. Я действительно чувствую. – Он закрывает глаза, когда я произношу его имя, словно ему больно слышать его из моих уст. – У меня нет для этого точного определения. Но глупо отрицать очевидное. А ты требуешь, чтобы я просто взяла и... щелкнула тумблером? Запихала это куда подальше и сделала вид, что ничего нет? А как же ты?

Голос предательски дрожит, и это бесит.

– Ты же гениален. Не просто умен, а нечто большее. Так ты всегда так поступаешь? С тем, что не хочешь чувствовать? Просто игнорируешь? Запираешь на замок и уходишь?

Его взгляд теперь прямой, испытующий. Не злой. Но и не мягкий.

– Все не так просто.

– Нет, – отзываюсь я, и сердце падает куда-то в бездну от этой тяжести, – все именно так просто. Ты сам сделал все простым.

Он проводит рукой по волосам, и я еще никогда не видела его таким беззащитным – таким близким к чему-то похожему на сожаление.

– Корали...

– Нет, – снова перебиваю я, делая шаг назад. Потому что если я этого не сделаю, то могу сболтнуть то, чего уже не вернуть. Или, что еще хуже, начну умолять его сказать слова, которые он уже твердо решил мне не отдавать. – Я пришла за ответами и получила их. Я... все неправильно поняла.

Непонимание похоже на квантовую суперпозицию: два смысла могут существовать одновременно, пока кто-то не понаблюдает за ними напрямую и не заставит их схлопнуться во что-то одно. Именно это мы сейчас и делаем. Но вопреки попыткам разобраться в ситуации, смыслов все равно остается два: тот, который он озвучивает вслух, и тот, о котором я, уверена, никогда не узнаю.

Вспыхнувшее молчание не кажется неловким. Оно тяжелое. Плотное от осознания того, чему так и не позволили случиться.

Он не пытается меня удержать.

Он не извиняется.

Он не дает мне даже малейшей зацепки.

И, пожалуй, это ранит сильнее всего.

Потому что я не врала ни в одном слове. Я пришла сюда насквозь промокшая, уязвимая и слишком честная, а он просто велел мне оставить все это снаружи. Как мокрый зонтик в коридоре.

Я медленно качаю головой.

– Можешь не переживать. Я сосредоточусь на главном. Буду учиться, делать свою работу и оставлять чувства за дверью. Как ты и сказал.

Его желваки ходят ходуном, будто он хочет добавить что-то еще, но он молчит. Я натянуто киваю.

– Спасибо, что прояснил ситуацию.

Разворачиваюсь, сжимаю пальцы в кулаки и выхожу из кабинета. Мокрые кроссовки противно скрипят по деревянному полу коридора. Если он и говорит что-то мне вслед, за закрывающейся дверью ничего не слышно.

Надо было закрыть эксперимент под названием «Холден» еще до его начала. Нельзя было давать ему мутировать, отращивать ноги и заползать туда, где обычно живет здравый смысл.

Но я шла сюда в надежде на ответы. Надеясь, что, может быть, я все это не придумала. Надеясь, что это хоть что-то значит. Надеясь на то самое революционное открытие.

Теперь я знаю наверняка.

Я действительно что-то чувствую. Что-то реальное, неудобное и необратимое. Я представляла себе два сценария развития событий. Но он ясно дал понять, что продолжения не будет. Бабочки в моем животе отжили свой срок, им так и не суждено было взлететь.

Он не хотел делать мне больно. Но ведь намерения не меняют результат, верно?

И эта боль, с которой я ухожу, – просто еще одно чувство, которое мне придется оставить позади.

Прямо за дверью его кабинета.