Текст книги "Теория неопределенных вещей (ЛП)"
Автор книги: Мэдиссон Дэвид
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)
Теория неопределенных вещей
Мэдиссон Дэвид
Глава 1
Бывают моменты, когда жизнь кажется четко выверенным экспериментом. А бывают другие – когда мерная колба взрывается прямо тебе в лицо, и ты понимаешь: ого, новые переменные.
Осознание того, что все, на что ты надеялась и ради чего вкалывала, может тебя погубить, как раз из второй категории.
Теоретически мое пребывание здесь – в чужой стране, на пороге учебы в вузе мечты – именно тот результат, ради которого я годами оптимизировала все процессы. Я прокладывала этот курс с точностью ученого-исследователя: писала эссе, собирала рекомендации, шлифовала свое академическое резюме, словно жемчужину под давлением. Я превратила себя в гипотезу, в прохождении которой не сомневалась.
Чего я не предвидела, и что невозможно было предугадать даже при самой тщательной подготовке, так это момента, когда я окажусь в месте настолько ярком, теплом и невообразимо чуждом, что мой организм просто забудет, как себя регулировать. Никто не предупреждал меня, что исполнение заветного желания может смахивать на горную болезнь.
Наверное, где-то в глубине души я полагала, что едва моя нога ступит на гавайскую землю, я тут же превращусь в ту самую идеальную, высокоэффективную версию себя, которую кропотливо собирала с двенадцати лет. Но вот в чем штука: дома я четко знала, кто я такая. А здесь я чужачка, возможно, даже самозванка с полным грантом на обучение, который я панически боюсь просрать. Но, может, так всегда и бывает, когда мечта наконец сбывается, а ты понятия не имеешь, кто ты такая без этой самой погони за ней.
Видите ли, таких людей, как я – выходцев из бедных семей, без связей и со статистически ничтожными шансами на успех, – учат мечтать ответственно. Стремиться к стабильности. Выбирать определенность. И не обязательно из цинизма, а скорее в надежде, что если поберечь ожидания, то и сердце целее будет.
Проблема, конечно, в том, что мои родные сильно просчитались насчет моего упрямства. Я оказалась настолько упертой, что три процента конкурса в вуз мечты всегда казались мне скорее приглашением, чем преградой. Если дверь была приоткрыта хотя бы на щелочку, я намерена была туда втиснуться.
Поэтому большую часть подростковых лет я провела, буквально по винтику собирая будущее, для которого у меня тогда даже слов подходящих не было. Я закрывала родительскую закусочную и оставалась в школе до тех пор, пока уборщики не бросали попытки меня выставить. Я изучала приливы усерднее, чем другие зубрили билеты к экзаменам, тратила выходные на заучивание латинских классификаций вместо текстов песен и жила с безумной верой в то, что чистое упорство может компенсировать отсутствие возможностей.
Родителей это, понятное дело, приводило в уныние – они давно надеялись, что я выберу амбиции поскромнее. Без студенческих кредитов, производственных травм и риска быть сожранной кем-то со спинным плавником. И какое-то время я тоже верила, что мне этого хватит. Что я смогу довольствоваться малым в океанологии, слушая, как прожженные рыбаки за чашкой горелого кофе ворчат на тяжелый день.
Но потом начались их рассказы об осьминогах. О том, как те забирались в ловушки для лобстеров, запоминали лица, решали головоломки. Эти существа вскоре стали казаться мне куда понятнее большинства людей.
Чем больше я слушала, тем больше у меня возникало вопросов. Чем больше спрашивала, тем чаще шла на сделки: лишняя порция бекона в закусочной в обмен на очередную историю об осьминогах, место на лодке за мытье ведер из-под рыбьих потрохов. Это было хаотичное, слегка безумное ученичество, но оно сработало. Потому что, если объединить ненасытную жажду знаний с патологическим нежеланием быть недооцененной, на выходе получится… ну, собственно, я.
Обычная, пусть и немного странная девушка из туманного, пропахшего солью городка на восточном побережье Канады, сошедшая с самолета в Гонолулу, чтобы начать обучение в магистратуре по морской биологии в лучшем для себя вузе, да еще и на полной стипендии, которая до сих пор кажется сном.
Стипендии, заслуженной годами каторжного труда, а также, будем честны, благодаря моему наставнику, гениальной женщине-ученому, которая каждую неделю строчила восторженные рекомендательные письма, пока кто-то в приемной комиссии наконец не сдался. Не знаю, у кого именно сдали нервы, но, полагаю, они до сих пор приходят в себя после той переписки.
Разумеется, сейчас уже очевидно: в этой истории нет ни одного варианта развития событий, при котором мне позволено все завалить. Не тогда, когда возвращение домой означало бы подтверждение того, что масштабно мечтать вредно. Не тогда, когда я так близка к цели. Не тогда, когда я зашла так далеко на одном лишь интеллектуальном упрямстве и непоколебимой поддержке той самой проницательной женщины.
И вот я здесь, тащу за собой всю свою жизнь в двух чемоданах, проклинаю выбор теплой одежды на флисе и снова сталкиваюсь с неопределенностью. Что, как выясняется, становится моей главной специализацией.
И все же, чтобы притвориться, будто это становление личности, а не крушение поезда в замедленной съемке, признаю: есть нечто поэтичное в том, чтобы начать новую главу жизни, чуть не попав под шальную тележку для багажа и наступив в лужу чего-то, что, искренне надеюсь, было ядреным смузи, а не чьим-то внезапным расстройством желудка.
Я отключаю авиарежим, и вселенная тут же напоминает, что вообще-то я не одна. Три сообщения от мамы. Два от папы. Одно от прежней наставницы, где написано просто: «Дыши».
Мягкое напоминание и резонный совет: кислород, в конце концов, штука обязательная для выживания.
Я иду по незнакомому зданию, и мой спортивный костюм – выбранный несколько часов назад для суровой Атлантики, а вовсе не для тропиков – липнет ко всем неподходящим местам. По спине вовсю струится пот, и я собираю волосы в небрежный, косой пучок на макушке. В аэропортах ведь никто нормально не выглядит, верно? Ну скажите, что верно.
Этот терминал – скорее концепт, чем здание. Наполовину открытый небу, местами откровенно недостроенный, он гостеприимно распахнут для залетных птиц, которые, надо полагать, держат курс прямиком к автоматам с едой. Есть что-то странно успокаивающее в аэропорту, который не пытается изолировать тебя от внешнего мира.
Я прохожу мимо внутреннего дворика в тени огромного раскидистого дерева; солнечный свет ложится на дорожку пятнами, словно кто-то просыпал золото через сито. Здесь тихо, зелено и непозволительно красиво для аэропорта. На скамейке читает какой-то мужчина, и я вытягиваю шею, пытаясь разглядеть обложку: если уж человек решил почитать на людях, меньшее, что можно сделать, – это выяснить, к чему у него лежит душа.
Внизу, у конца пандуса, толпятся люди вокруг картонных табличек и выстроившихся в ряд машин. Кто-то держит вывески отелей, кто-то – турфирм. И лишь на одной красуется мое имя, выведенное жирным зеленым маркером: Корали Тейлор.
Мужчина с табличкой выглядит в точности как человек, которому моя мама без колебаний доверила бы мою жизнь. Глубокие морщинки от смеха возле глаз, тронутая солнцем кожа и улыбка из тех, что встречаются в историях о хороших людях и былых добрых временах. Он приветствует меня так, словно знает сто лет, забирает чемоданы и провожает к небольшому автомобилю, который должен отвезти меня в университет – мой новый дом.
– Добро пожаловать на Гавайи, мисс Тейлор, – произносит он, садясь за руль.
Какое счастье, что он решил обратиться по фамилии. Большинство произносит мое имя как Кора-ли, на резкий английский манер, или, что еще хуже, Корал-ай – будто я какая-нибудь греческая богиня или вид агрессивных водорослей. На самом же деле я Ко-ра-ли – мягкий, округлый французский вариант, который мама шепчет мне на ухо, пытаясь вытащить из постели рождественским утром, а папа кричит через всю гавань, когда я рискую опоздать на последний паром.
Я бросила поправлять людей примерно тогда же, когда поняла: шансы встретить человека, способного нормально грассировать и не звучать при этом как барахлящая газонокосилка… практически равны нулю.
И вот мы уже в пути.
Шоссе не то чтобы впечатляет – разве кусок бетона когда-нибудь вызывал у кого-то восторг?
Но горы? Горы – это совершенно другое дело. Массивные, древние, зеленые настолько, что начинаешь сомневаться, видела ли ты вообще зеленый цвет до этого дня. Они вырастают слева от меня и по мере движения становятся только выше и неправдоподобнее, будто пейзаж пытается кому-то что-то доказать.
Водитель вписывается в повороты с легкостью человека, который проделывал это тысячи раз. Я же в это время пытаюсь незаметно прильнуть лицом к стеклу: мой мозг словно завис, пытаясь обработать эту красоту в реальном времени, и никак не может догнать реальность. Мы проезжаем мимо автобусных остановок, позеленевших от окислившейся меди, и деревьев, которые цветут то белым, то желтым, то фиолетовым, и… стоп. Это что, куры?
Просто… гуляют сами по себе?
Я не успеваю ни подтвердить, ни опровергнуть свое наблюдение, потому что мы сворачиваем на Университетский проспект.
Высокие мраморные пилоны стоят словно скобки по обе стороны от въезда, а между ними сдержанными черными буквами высечено: ГАВАЙСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ В МАНОА.
И вдруг к горлу подкатывает крайне неуместный комок. Не потому, что здесь красиво – хотя здесь красиво. И даже не потому, что все кажется сном, хотя это определенно так.
А потому, что я с поразительной отчетливостью осознаю: это именно то, ради чего я строила всю свою жизнь. Этот кампус, утопающий в цветущих деревьях у подножия, пожалуй, самых внушительных гор, что я видела, больше не просто картинка на доске визуализации.
Теперь я здесь.
Мне все еще страшно. Я все еще не в своей тарелке. И все еще не уверена, что куры мне не привиделись.
Но я здесь, несмотря ни на что.
Еще один поворот направо и мы уже стоим перед коричнево-бежевым зданием, наполовину скрытым деревьями, которые сплелись в таких тесных объятиях, словно их намертво сцепило липучкой еще до того, как ее изобрели. Мои сумки без лишних церемоний выгружают на тротуар, и вот теперь все взаправду.
Я благодарю водителя – моего первого официального проводника на Гавайях и по совместительству лучшего собеседника за весь день. Он кивает мне на прощание (из тех кивков, которые желают удачи без лишних слов) и уезжает прежде, чем я успеваю подвергнуть сомнению вообще все свои жизненные решения.
Я открываю в телефоне полученное на прошлой неделе письмо от жилищного отдела – то самое, с жизнерадостным заголовком «Добро пожаловать в твой новый дом!», будто это могло волшебным образом заглушить мой экзистенциальный ужас, – и направляюсь внутрь. Практически сразу меня накрывает отчетливое ощущение, что я, объективно говоря, по уши в дерьме.
Студенты в зеленых футболках толпятся в дверях, сидят на подлокотниках кресел и хохочут так, будто у них идет как минимум третий семестр, а не первый час пребывания здесь. Все выглядят бесяче освоившимися, словно им всем выдали инструкцию к этой жизни, которую я каким-то образом упустила.
Вы когда-нибудь пытались вести себя естественно, пока ваш синдром самозванца во всю глотку орет в голове морские шанти? Ощущения так себе.
Но я беру себя в руки и поднимаюсь по ступенькам к своей комнате; еще до того, как я подхожу к двери, из-за нее доносится глухой шум поп-музыки. Она звучит ярко, бодро и дико уверенно, а это пугает так, как умеет пугать только слащавый вокал.
Я стучу один раз – скорее по привычке, чем по необходимости – и толкаю дверь плечом. Комната оказывается компактной, практичной и залитой солнцем. Две односпальные кровати у длинной белой стены, общий письменный стол между ними, полки сверху и еще один небольшой столик у изножья дальней кровати. В самом конце ряд окон заливает все пространство теплым золотистым светом, открывая вид на кусочек кампуса в рамке из цветущих деревьев.
На ближней к двери кровати сидит виновница музыкального сопровождения. Она полулежит, скрестив ноги и покачивая головой в такт, но при моем появлении вскидывает глаза. Окидывает меня быстрым взглядом – с любопытством, без осуждения – и расплывается в такой искренней и теплой улыбке, что у меня сразу отлегает от сердца.
– Ты, должно быть, Тейлор, – произносит она тягучим, приятным голосом, спрыгивая с кровати и протягивая руку. – Я Майя.
Я жму ее руку, чувствуя, что у меня слегка влажные ладони – ну конечно, как же иначе.
– Вообще-то Корали, – поправляю я, стараясь не поморщиться. – Тейлор – это фамилия. Но да, привет. Хм… очень рада знакомству.
Майя кивает на кровать у окна.
– Пока мы не начали обустраиваться, сразу скажу: ненавидеть просыпаться от того, что солнце выжигает мне глаза, – это мое все. Так что, если ты не против, та койка твоя.
Я очень даже не против. Это вообще идеальный вариант – я люблю утреннее солнце. Я опускаю сумки на пол и снова смотрю на нее, теперь уже чуть лучше соображая. Ее каштановые волосы местами так искусно выгорели, что сразу видно: это не дорогое окрашивание, а результат жизни, проведенной на воздухе. Кожа у нее такого оттенка, который, как мне кажется, можно получить только благодаря генетике или если ты с рождения живешь у океана. Ну или все вместе.
– Терпеть не могу эту часть со знакомством, так что давай по-быстрому, – говорит Майя, листая что-то в телефоне, пока оттуда не начинает доноситься трек, подозрительно напоминающий раннюю Аврил Лавин. – Я два года учусь на MBA, средний балл у меня чисто символически проходной, я не храплю, но жую достаточно громко, чтобы пугать птиц. И еще у меня жесткое табу на уличную обувь в комнате.
Я опускаю взгляд. На мне все еще красуются кроссовки. Я скидываю их так быстро, что едва не растягиваю подколенное сухожилие.
– Ладно, э-э, – начинаю я, поправляя лямку сумки просто ради того, чтобы занять руки. – Я приехала на магистратуру по морской биологии. Процентов на девяносто уверена, что не храплю, хотя официальных рецензируемых исследований на этот счет никто не проводил. И я… критически бледная для гавайского солнца.
Она моргает раз. Другой. А затем разражается таким искренним, заливистым смехом, что он эхом отскакивает от шлакоблочных стен.
– О, ты мне нравишься. И ты права – выглядишь так, будто тебя распечатали в черно-белом принтере. Но это поправимо. Я так и знала, что в этом году мне подселят какую-нибудь удивленную девчонку с материка. Вот просто жопой чуяла. Я даже плейлист под это дело собрала.
Я выгибаю бровь.
– Плейлист?
– Ну, пунктик у меня такой, – отзывается она с видом человека, признающегося в навязчивой, но в общем-то милой причуде. – Каждое важное событие, мелкая неприятность или эмоциональный сдвиг – под все есть свой саундтрек. Завалила экзамен? Плейлист. Еду на автобусе к Норт-Шор? Плейлист. Осознала, что уже две недели трахаюсь с братом своего бывшего? Будь уверена, под это тоже есть плейлист. А теперь… – она тыкает в экран и разворачивает телефон ко мне, демонстрируя экран. – Плейлист «Корали». Самой интересно, каким он в итоге окажется.
Я тихонько смеюсь —от искреннего веселья и легкой паники. Нет, серьезно, что вообще можно добавить в плейлист, посвященный мне? Шум прибоя? Звуки того, как кто-то судорожно дышит в бумажный пакет в перерывах между дедлайнами по грантам?
Майя тем временем снова разваливается на кровати с таким видом, будто она лично изобрела концепт «насрать на чужое мнение». От нее веет легкой харизмой девчонки, которая в школе наверняка возглавляла феминистское общество, выиграла титул королевы бала и от всего этого принципиально отказалась. Она остра на язык, располагает к себе и умудряется носить джинсовые шорты без капли иронии.
Я в нее уже влюблена. И я ее до смерти боюсь. И я не уверена, что это два разных чувства.
Есть в ней что-то такое – в том, как легко она занимает пространство, оставаясь абсолютно собой в обычной майке и под грохот своего самоуверенного плейлиста, – от чего мне хочется то ли выпрямить спину, то ли залезть под кровать. Пока не разобралась.
Пульс у меня только начинает приходить в норму – дорожный адреналин спадает, тревога по поводу соседки разложена по полочкам и убрана с глаз долой, – как вдруг дверь распахивается без всякого предупреждения.
В комнату заходят две девушки, обе настолько объективно сногсшибательные, что я инстинктивно проверяю, не разинула ли я рот как полная идиотка.
Та, что повыше, делает шаг первой. Она вся состоит из бесконечных рук, ног и безупречной осанки; в ее плавной элегантности чувствуется что-то такое, будто ее скелет проектировал архитектор-минималист. У нее роскошная, сияющая кожа, обрамленная целой копной кудрей. Вторая пониже – примерно моего роста, хотя сомневаюсь, что ее хоть раз в жизни не заметили в толпе. На ней топ от бикини и брюки карго, волосы покрашены в глубокий, сочный красный цвет, а большая часть видимой кожи покрыта татуировками, отчего она похожа на живой арт-объект.
Высокая с ходу заявляет:
– Там сейчас идеальная волна пошла. Если я пропущу ее из-за тебя, Майя, клянусь, я подмешаю тебе в шампунь крем для депиляции.
Вторая уже поддакивает:
– Вот именно. И если мы опоздаем на тусовку к Джеку, я подпишу тебя на рассылку «Женщины в крипте» со всех твоих трех имейлов.
Майя, надо отдать ей должное, даже глазом не ведет.
– Так, во-первых, привет. И попробуйте только, – она неопределенно машет рукой в мою сторону. – Во-вторых, это Корали. Моя соседка. Вы ее пугаете.
Высокая наконец поворачивается ко мне.
– Оу, привет. Извини.
Рыжая бегло окидывает меня взглядом.
– Ты новенькая.
– Очень.
Она прищуривается.
– И точно не местная.
– Это из-за шерстяных носков?
Ее губы растягиваются в ухмылке.
– Ага, выдают с потрохами. Но топ миленький.
Майя бросает на меня взгляд в духе «видишь, я же говорила, сейчас начнется самое интересное» и произносит:
– Корали, знакомься, это Алана и Сорен. Они… ну, сама все поймешь.
Я выдавливаю улыбку, ведь именно так и поступают люди, когда изо всех сил пытаются не показать, в каком они глубоком ауте.
– Рада знакомству.
Алана усмехается и перебрасывает кудри через плечо.
– О нет. Она вежливая. Мы ее испортим.
– Говори за себя, – отзывается Сорен, присаживаясь на край кровати Майи. – Я вообще ходячий пример для подражания.
Майя в ответ откровенно фыркает. Она собирает пляжную сумку со скоростью, от которой у Аланы, судя по ее виду, уже начинается нервный тик. Соседка поднимает на меня глаза:
– Если ты еще не поняла, мы валим на серфинг, а потом на тусовку. Погнали с нами.
Обе ее подруги поворачиваются ко мне с теплыми, открытыми улыбками – из тех, от которых в груди разливается странное чувство, доступное, наверное, только при мгновенном срабатывании негласного девичьего кода.
Я честно взвешиваю это предложение – врубаю мозг на полную мощность, прикидываю все плюсы и минусы, а не просто делаю вид для приличия. Не то чтобы мне не хотелось. Или, может, хотелось, но совсем чуть-чуть. Просто свой лимит на личностный рост на сегодня я уже исчерпала. Да и понятия «Корали» и «тусовка» исторически были взаимоисключающими переменными.
И все же перспектива окунуться в Тихий океан – и обзавестись настоящими друзьями в первый же день – манит. И манит сильно.
Но в итоге усталость и социальная тревожность побеждают в этом раунде.
– Спасибо, но как-нибудь в другой раз. Я не уверена, что смогу просто простоять на ногах еще хотя бы час.
Сорен качает головой, и цепочка на ее брюках карго ловит блик света.
– Ладно. Пересечемся еще, может.
Алана слегка машет мне рукой, снова ослепляя своей яркой улыбкой, и одним быстрым движением утягивает Майю из комнаты. И все, они испарились.
Я растерянно моргаю в наступившей тишине, до сих пор немного ошарашенная. Ураган первых знакомств пронесся мимо, оставив меня в своем эпицентре – одну в моем новом жилище, которое теперь кажется притихшим. Но еще – как-то странно – моим.
На мгновение я задумываюсь о том, чтобы остаться в комнате. Разобрать вещи, например. Расставить книги по разделам. Лечь спать и сделать вид, будто сегодняшний день не вымотал мне все нервы до последнего предела. Но солнце еще не село, за окном вовсю бурлит жизнь, а мое любопытство никогда не отличалось покладистым нравом. Так что я снимаю свой флисовый капкан для пота, переодеваюсь в шорты с футболкой и выскальзываю на улицу.
На этот раз, без тяжелых сумок, без страха перед первыми впечатлениями и без парализующего ужаса ляпнуть какую-нибудь несусветную глупость (что я, возможно, уже успела сделать), я позволяю себе по-настоящему осмотреться. Не просто мазнуть взглядом или зафиксировать детали. А увидеть.
И то, что я вижу… ошеломляет. И дело не только в картинках как с открытки, хотя горы и утопающие в цветах деревья честно отыгрывают свою роль. Дело в людях – синеглазых, загорелых, тараторящих со скоростью сто слов в минуту на десятке разных языков. Дело в птицах, чьи крики непривычны, но странным образом мелодичны, словно природный вариант джазовой импровизации. Дело в запахе чего-то жареного, который доносится откуда-то издалека, и я абсолютно точно намерена найти этот источник и с ним подружиться.
Я гуляю, кажется, целый час. Может, больше. Уворачиваюсь от замотанных родителей и невозмутимых старшекурсников, прохожу мимо палаток для первокурсников, игр на лужайке и какого-то студента, который дремлет в гамаке с книжкой на лице. Это хаос. Это чистый кайф. Четыре года эта картинка в виде буклета висела на стене в моей спальне, и вот теперь она ожила.
В конце концов, когда ноги начинают подавать первые признаки протеста, я выхожу к университетскому книжному магазину. Я заприметила его еще на первом круге и мысленно отметила вход – чуть левее темно-зеленой лестницы и статуи «Радужных воинов».
Внутри меня встречает прохладный воздух и расторопный студент-работник, который просит мое удостоверение. Внутренне я замираю, ожидая увидеть счет размером с годовую стоимость обучения – из тех цифр, которые заставляют задуматься, так ли уж тебе нужно высшее образование. Вместо этого парень сканирует мою карту, протягивает аккуратно упакованный шоппер с учебной литературой и улыбается так, словно это самое обычное дело.
Ну да. Полная стипендия.
И ведь рационально я понимаю, что это единственная причина, по которой я здесь нахожусь. Если бы за эти книги не было заплачено заранее благодаря моим академическим заслугам и одной крайне настойчивой наставнице, я бы до сих пор сидела у Атлантического океана, наливала кофе рыбакам и прокручивала в голове факты об осьминогах. Так что да, я благодарна. Безмерно благодарна.
И все же внутри шевелится неприятный осадок, которому я никак не могу подобрать название. Чувство такое, будто я отыскала какой-то секретный черный ход в науку, не предназначенный для таких, как я, и теперь крадусь по коридорам в надежде, что система меня не застукает. Глупость, конечно. Я это заслужила. Я знаю это. Но синдром самозванца плохо дружит с логикой. Он как раз и питается такими моментами. Мелкими любезностями, которые кажутся слишком незаслуженными. Бумажками, подтверждающими, что ты на своем месте, пока твой мозг продолжает строчить апелляции о пересмотре дела.
И вот тревога возвращается. Негромкая, без истерик – просто тихое, зудящее напоминание о том, что за любое крупное везение приходится платить. И права на ошибку у меня нет.
Я закидываю шоппер на плечо, улыбаюсь студенту в ответ и выхожу на улицу с видом человека, который точно знает, что делает.
Никому не нужно знать, что на самом деле это вообще не так.
Лишь когда я наконец усаживаюсь на свою кровать – книги распакованы, наклейки на стене, одежда лежит там, где ей номинально положено, а на коленях балансирует наполовину съеденный спам-мусуби, – я позволяю себе заняться самоанализом. Из тех, что любой психотерапевт распечатал бы, вставил в рамочку и повесил у себя в кабинете.
Начну с базы. Что я знаю эмпирически: я рада, что я здесь. Я горжусь каждым выверенным шагом, который привел меня именно к этой кровати, именно к этому вузу и именно к этому – без преувеличения, меняющему жизнь – перекусу. С этим все просто. Это сходится. Но эмоциональная наука не ограничивается одними лишь наблюдаемыми данными, так что я копаю глубже. Ведь за поверхностными чувствами всегда скрывается что-то еще, верно?
Я скучаю по холоду. Скучаю по туману. По тому, как Атлантика обжигает лицо, а чайки орут, словно мелкие пернатые нигилисты. И меня, если уж на чистоту, до сих пор выбивает из колеи то, что я могу назвать только дикой коалицией бродячих кур, заявляющих свои права на эти земли.
А под всем этим – миллион вещей, которых я не знаю. Миллион вопросов, непроверенных теорий, ветвящихся вариантов того, как сложится этот год, – кого я встречу, кем стану. И хотя от этой мысли я по всем законам академического жанра должна была бы впасть в панику, этого не происходит.
Ведь люди думают, будто наука – это про ответы. Но мне всегда больше нравились вопросы. Это узкое пространство между определенностью и тайной – именно там и скрывается самое интересное.
Весь этот хаос, неизвестность, парящие в воздухе гипотезы, ждущие проверки, – штука неуютная, спору нет. Но в то же время она чертовски заводит. Смысл любого исследования в том, что ты не начинаешь с готовых выводов. Ты начинаешь с любопытства. А в чем в чем, а в этом у меня дефицита никогда не было.
Так что нет, я не знаю, преуспею ли я здесь. Не знаю, обзаведусь ли друзьями, выдержу ли сложности, продвинутую статистику в магистратуре и привыкну ли когда-нибудь обливаться потом сквозь три слоя солнцезащитного крема уже к девяти утра. Я не знаю, научусь ли серфить, влюблюсь ли или буду рыдать в лаборатории в два часа ночи из-за того, что данные не бьются так, как мне нужно.
Но я точно знаю, как проводить расследование. Знаю, как адаптироваться. Знаю, как взять неопределенность и разложить ее на мелкие, понятные составляющие, пока она не превратится во что-то, что я смогу удержать в руках.
Я знаю, как начать.
