Текст книги "Теория неопределенных вещей (ЛП)"
Автор книги: Мэдиссон Дэвид
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)
Я убираю его руку и прохожу мимо. Драматичные уходы теряют в драматизме, когда ты бредешь по пояс в воде.
– Спасибо, что помог.
Его лицо на мгновение принимает ошеломленное выражение – надо же, он человек, – но затем он нагоняет меня в три счета. По пути я подхватываю доску, сдаю ее на стойку и направляюсь к своему полотенцу. Он идет на шаг позади всю дорогу.
Я резко разворачиваюсь, готовая устроить ему разнос, если он вздумает прочесть еще одну лекцию о моей неполноценности. Но стоит мне его увидеть, как все слова так и вылетают из головы. Солнечный свет падает на его упрямо сжатую челюсть и ярким бликом отражается от часов. Каждая линия его тела четкая и выверенная, темные глаза смотрят резко и оценивающе, и весь он выглядит одновременно напряженным и расслабленным, что в принципе невозможно. Холден может быть сколько угодно бесчувственным роботом с комплексом превосходства, но он чертовски хорош собой. Нет, это даже близко не передает суть – скорее всего, именно это греки и пытались изваять из мрамора: сплошные углы, контроль и притяжение. Слишком много впечатлений за один раз.
Ладно, я не застрахована от реакции на мужское тело, можете меня засудить. Его взгляд, однако, намертво прикован к моим ногам и никуда выше не поднимается, словно на все, что находится выше щиколоток, требуется разрешение комиссии по этике.
– Послушай, извини. Я не знал, что это ты.
Из моего рта вырывается смешок – новый, непривычный звук, который пугает даже меня саму.
– А то что? Оставил бы меня тонуть?
Его глаза тут же впиваются в мои, он вскидывает голову так резко, что я начинаю опасаться за его третий шейный позвонок. Коричневую радужку окружает белое кольцо чистого шока. Причина такой реакции от меня ускользает.
– Зачем ты вообще говоришь такие вещи?
– Зачем я... ладно. Знаешь что? Забудь.
Если ему нужна дистанция, я могу ответить тем же. Хорошо, пусть я считаю его красивым и невыносимым, и он снимает небольшую комнату в моем мозгу, но он вел себя пренебрежительно с самого первого дня. Его внезапное беспокойство выглядит как обычное человеческое приличие, помноженное на то, что он до самого конца не понимал, кого именно спасает.
Я начинаю собираться: натягиваю юбку поверх мокрого низа купальника и запихиваю футболку в сумку, потому что меньше всего мне нужно, чтобы два мокрых круга на груди заявляли о себе, пока я пытаюсь держать оборону. Песок липнет к икрам, руки не перестают дрожать.
– Хорошего дня, Холден.
Я закидываю сумку на плечо и направляюсь к тротуару. Это пляжная версия эффектного ухода в закат: медленная и вязкая. Я мысленно отправляю эту позорную сцену в папку с воспоминаниями, о которых больше никогда не буду думать.
Или мне так только казалось.
Потому что Холден пристраивается слева от меня, со стороны проезжей части, между мной и потоком машин, подстраиваясь под мой шаг, словно это правило, которому он следует не задумываясь. Я твердо намерена молчать и излучать недовольство. К сожалению, мое лицо, плечи и рот обычно работают по принципу полной открытости.
– Чего тебе нужно? – Я смотрю строго перед собой. – И где твои вещи? Ты всегда бросаешь все на пляже? Вокруг куча воров, Холден. Полно. Твой телефон, наверное, прямо сейчас делает ноги.
– Корали.
– И без телефона твоя девушка не сможет наорать на тебя прямо из лаборатории.
Он останавливается. Я тоже, потому что – боже, я правда сказала это вслух?
Когда я поворачиваюсь, на его губах играет едва заметная ухмылка, а брови нахмурены, будто он не знает, с какой части начать. Странно видеть его здесь, при полном дневном свете, в одних черных плавательных шортах и со всем вниманием, обращенным на меня. Мой мозг привык видеть его в темных брюках и серой рубашке с закатанными рукавами, хмурящимся у доски или кромсающим мою работу пометками на полях в духе: «Серьезно? Это лучшее, на что вы способны?».
– Насчет этого...
– Как ты узнал, что это я? – Вежливость испаряется. Привет, хулиганская версия Корали, которая перебивает своего ассистента. Алоха.
– Ты слышала весь разговор?
– Нет. Но мы с Деймоном не могли не слушать, когда звонок включили на громкую связь в пустой лаборатории.
– С Деймоном?
– С осьминогом.
Он моргает один раз. Затем еще раз. Но не отстраняется так, как это сделала Саммер.
– Как ты узнал, Холден?
Он вздыхает и потирает шею сзади, переводя взгляд на воду. Я тоже отворачиваюсь, потому что мой личный лимит на созерцание чужих мускулов на сегодня уже исчерпан.
– Корали, я знаю не так много студентов, которые торчали бы в лаборатории в пятницу днем в самом начале семестра. И уж тем более таких, которые разговаривают с осьминогом.
– Она сказала «с рыбами».
– У нас в лаборатории нет рыб.
– Она могла иметь в виду моллюсков.
– Пожалуй, ты единственная, кто способна подружиться еще и с двустворчатыми. – Уголок его рта ползет вверх. Я мысленно считаю до трех, и, как по расписанию, его лицо снова становится серьезным.
Я пытаюсь найти хоть какой-то ответ и не нахожу, потому что вообще не понимаю, что сейчас происходит. Я могу научить осьминога собирать лего и уверенно поднимаюсь в рейтинге «Главных крутых девчонок в науке». Да, я сама его придумала. Но вот это – понять, чего Холден от меня хочет и что он чувствует, если его биологический вид вообще на это способен, – кажется невыполнимой задачей.
Я рискую снова взглянуть на него и тут же об этом жалею. Мне казалось, я ненавижу то холодное пренебрежение, которое получала от него неделями, но любопытство, которое сейчас проступает на его лице – голова наклонена, брови сошлись у переносицы, губы почти расслабились, – куда хуже. Хуже, потому что из-за этого трудно продолжать злиться, нацепить на него ярлык «придурок» и отправить в архив.
– Спасибо, что помог мне там, в воде, Холден. И извини, что расстроила сегодня твою девушку.
– Мою дев... – начинает он, а затем моргает. – Погоди, ты куда?
Я сдаю назад. На этот раз он не идет за мной.
– Увидимся в кампусе, наверное. – Что неизбежно, само собой: он мой ассистент, я его студентка, и мы, кажется, на каком-то фундаментальном уровне неспособны разминуться.
Он смотрит на меня секунду, словно взвешивая, стоит ли продолжать этот разговор или лучше дать ему утонуть, и я пользуюсь моментом. Я заворачиваю за угол и чуть ли не бегом припускаю к автобусной остановке, пока сердце вытворяет бог весть что. Холден Уилкс – не Малкольм Харрингтон, но даже ему не обойти Правило Балянуса. Нахождение рядом с ним – в рубашке или без, со спасением или без него – превращает мои мысли в кашу. А значит: на задний план.
Глава 5
С гравитацией у меня давняя вражда. Обычно она ограничивается мелкими пакостями: отдавленными пальцами ног, уроненными ручками да редкими осечками на лестнице. Но сегодня, судя по всему, она решила пойти на увеличение. Протестировать на мне кое-что новенькое.
Секунду назад я шла через лабораторию за новой коробкой наконечников на 200 микролитров. В следующую – подворачиваю ногу, лечу боком на чужой рабочий стол, и чьи-то труды со свистом улетают на кафельный пол. Катастрофа, мягко говоря. Не в масштабах падения метеорите на Землю, но из серии «о боже, сейчас я опозорюсь на публику».
До сих пор университетская жизнь текла мирно, если не считать того случая с Саммер, но белая полоса явно оборвалась прямо здесь, в забитой свидетелями лабе, среди раскиданных у моих ног промокашек. Мое везение просто помахало ручкой и свалило.
– Я помогу все собрать, – говорю я, уже садясь на корточки перед бумажками, и только потом поднимаю глаза на раздувающиеся от ярости ноздри какого-то аспиранта.
– А аккуратнее быть вообще никак, блять? – рявкает он так громко, что пара человек оборачивается. Деймон в том числе.
Ладно, допустим. Повод злиться у него действительно есть. Но зачем так хамить? Он вел себя шумно и вызывающе с той самой секунды, как зашел сюда с приятелем, и я процентов на девяносто уверена, что половину своих протоколов он прогнал нахаляву и наспех. Но если отбросить личные симпатии, парень прав. Виновата я.
Теперь мы оба смотрим на месиво, которое ему придется переделывать с нуля. Меня грызет чувство вины, а мозг лихорадочно включает режим сортировки раненых: остановить разлив, спасти все, где осталась читаемая маркировка, и пережить взгляды дюжины пар глаз, которые прямо сейчас оценивают мой провал. Мне нахрен не сдалось быть в центре внимания.
И все же я здесь.
– Слушай, покажи мне свой протокол, я помогу тебе перезапустить серию, – говорю я, выдавливая улыбку и глядя на его багровое лицо. – В четыре руки мы быстро все восстановим.
Он смеряет меня взглядом, полным такого презрения, с каким обычно смотрят на суп из акульих плавников.
– Нет, спасибо, ты только хуже сделаешь.
– Ты удивишься, но я правда могу помочь.
– Да свали ты уже отсюда! – орет он. Забавно, как часто научные дискуссии сводятся к тому, что мужик просто орет на женщину, пока та не заткнется. – Вот поэтому девкам в лабе вообще делать нечего.
О нет. Ни за что. Я человек мирный, если только меня не заставляют воевать с Экселем, но ничто не бесит меня сильнее, чем тип, который берется за образцы голыми руками, пропускает половину подготовки, лепит не те наклейки на пробирки, а потом заявляет, что женщинам не место в науке. У него что, мозг в формалине законсервировался еще в девятнадцатом веке? В голове табуном проносятся ответки: «заткнись», а еще лучше – «присядь на бунзеновскую горелку, включенную на максимум». Или, если бессмертный, сходи и повтори это портрету Розалинд Франклин в коридоре.
Но чистый, невозмутимый голос опережает меня.
– Мистер Кольт. Мне ведь послышалось?
Мы разворачиваемся одновременно, как ленивый проигрыватель. В дверях, скрестив руки на груди, стоит Холден – такой высокий, что едва не задевает косяк. На лице скука, но глаза говорят об обратном. Темные, как кофе, с тонким ореховым ободком, который я изо всех сил стараюсь не помнить. И сейчас в них горит ярость.
В комнате все замирают. Кто-то ахает. Шуршит бумага. Кто-то шепчет: «Кольту хана», а следом: «девчонке тоже», что, конечно, очень обнадеживает. Девушка у раковины забывает закрыть рот, и у нее буквально вытекает слюна. Может, момент и неподходящий, но кто ее осудит.
По идее, его появление должно было избавить меня от унижения – после того как меня смешали с грязью и я чуть не сосчитала лицом пол на глазах у тридцати пар свидетелей, верно? Сам Холден заступился за меня? Тогда почему во мне облегчение и раздражение толкаются локтями, как лаборанты, которые не поделили пипетку? Я благодарна, честно, но ничто так не доказывает, что мы все еще говорим на разных языках, как ситуация, где один мужик тебя унижает, а второй – спасает.
– Я... э-э...
Кольт трет шею сзади и бросает на меня умоляющий взгляд. Мне почти – ключевое слово «почти» – становится его жалко. Взгляд Холдена – это затягивающий водоворот, в этих красивых глазах бушует злость, и будь она направлена на меня, я бы уже бежала. А учитывая, какой погром я устроила в его лаборатории, я вполне могу стать следующей.
– Минуту назад вы были куда разговорчивее, – добавляет Холден, намеренно приподнимая одну темную бровь на миллиметр. – Что-то там про женщин в лаборатории? Не хотите повторить почетче?
Кольт молчит. Холден не повышает голос. Ему это и не нужно.
– Вы извинитесь, – чеканит он каждое слово, делая шаг вперед, – затем соберете то, что осталось от вашей работы, и освободите мою секцию. Если нужно освежить память, пункт о харассменте есть в программе курса, которую вы, я теперь более чем уверен, даже не открывали.
Кольт бледнеет на глазах.
– Извини, – бормочет он в мою сторону и пулей вылетает в противоположную дверь, старательно избегая встречных взглядов.
Холден делает несколько шагов назад к дверному проему, убирая режим «строгого начальства» для публики, хотя шлейф злости все еще отчетливо чувствуется.
– Мисс Тейлор, – произносит он, задерживая на мне взгляд на долю секунды дольше положенного, – вы не ушиблись?
– Нет.
– Вот и отлично.
На этом все. Он разворачивается на пятках и исчезает так же внезапно, как и появился – расправленные плечи, часы на мгновение вспыхивают под люминесцентными лампами. И его совершенно не волнует, что этот момент только что вошел в топ-10 моих самых позорных фейлов в лабе. В комнате снова возобновляется привычный гул, будто ничего и не было: гудят насосы, холодильники, тихонько тикают таймеры. А мой пульс изо всех сил пытается прийти в норму.
Когда я наконец убеждаюсь, что на меня больше никто не смотрит, я плетусь к своему столу. Разумеется, мой халат цепляется за угол стола и дергает меня назад, словно я на поводке. Если эта колючая полиэстеровая клетка в итоге меня придушит, я просто надеюсь, что у кого-то хватит совести соврать на моих похоронах, сказав, что я погибла, спасая китов.
– Ну у тебя и денек, – говорит Кай, подкатывая табуретку. Он усаживается на нее, кривя один угол рта в ухмылке, пока второй занят жеванием жевательного мармелада.
Я с размаху падаю на свое сиденье.
– В лаборатории есть нельзя.
Он прячет конфету в карман, даже не моргнув.
– Твоя правда. Нам же не нужен еще один повод вызывать Уилкса, чтобы он пришел и на нас похмурился, верно?
Я на пару секунд утыкаюсь лицом в ладони.
– О-о-о, как я тебя ненавижу.
Он посмеивается, совершенно невозмутимый. Кай заявил, что закончил всю работу еще в первый час – какая прелесть, – и с тех пор каждую минуту делился тем, что сам называет «жизненно важными университетскими новостями». Оглядываясь назад, могу сказать, что он виноват как минимум процентов на сорок в том, что я не смотрела по сторонам, когда снесла образцы Кольта. Обязательно впишу его соавтором в рапорт о происшествии.
Что превращает этот позор из простого унижения в катастрофу, так это то, что я впервые пересеклась с Холденом после того, как неделю назад он вытащил меня из Тихого океана. Мы целую неделю аккуратно соблюдали режим взаимного гарантированного избегания – в основном благодаря моим стратегическим маршрутам в обход его приемных часов и, судя по пустым дверным проемам, его собственным усилиям. Разные орбиты, непересекающиеся ареалы обитания. До этого момента.
И Кай прекрасно все понимает.
– Знаешь, что тебе нужно? – Он осторожно забирает у меня из рук рН-метр, словно конфискует контрабанду. – Провести день подальше отсюда. – Он кивает на глянцево-белые стены и хирургические столы. – Позаботиться о себе.
– Я забочусь о себе.
Для меня это значит опустить плечи, которые уже подскочили к самым ушам, позволить плейлистам Майи промыть мне мозги и сожрать невменяемое количество спам-мусуби. Майя говорит, что мне надо чаще бывать на свежем воздухе. Я напомнила ей, что на прошлой неделе провела шесть часов в приливной луже. Она говорит, это не считается.
Я категорически не согласна.
Ничего не поделаешь: ради того, чтобы находиться здесь, мне нужны блестящие оценки, идеальная посещаемость и соблюдение каждого правила из методички. Я обязана той версии себя, которая грызла глотку за эту стипендию, и просто не имею права все просрать.
– Вот и докажи. Пошли отсюда.
На моем лице, должно быть, отражается такая паника, что Кай прыскает со смеху.
– Всего на час, Тейлор. На один малюсенький часик. В реальный мир.
Я смотрю на свой стол, все еще замерший после фиаско с Кольтом, а потом на его лукавую ухмылку. Ладно. Я закрываю крышками все, что нужно закрыть, протираю стол, вешаю халат – пусть дуется без меня, – и мы сваливаем.
Запах этанола уступает место аромату хлорофилла, стоит нам толкнуть дверь и выйти на свежестриженный университетский газон. Солнце припекает просто неприлично – в самом лучшем смысле.
В одном я уверена точно: к буйству красок на этом острове я не привыкну никогда. Как будто мне одолжили глаза рака-богомола – все каналы выкручены на максимум, каждый цвет насыщен до предела и даже сверх того. Даже Кай, который переехал сюда еще подростком, признается, что до сих пор слепнет от этой красоты.
У биологии есть объяснение для всего этого цветового безумия. Эволюция – штука потрясающая. В такой богатой видами среде растениям и животным нужно заявлять о себе мгновенно. Цветы наливаются пигментом, чтобы завлекать опылителей, птицы и гекконы раздувают горловые мешки, мелькая ими как униформой, а кое-кто из неоновых выскочек становится ярче намеренно, чтобы послать четкий сигнал. Когда вокруг слишком шумно, ты либо кричишь цветом, либо исчезаешь.
Некоторые виды используют это как прямую угрозу: яркий окрас предупреждает – не тронь. Глаза Холдена, к примеру, – дымчатые по краям и тепло-янтарные в центре – считываются моей нервной системой как знак «опасно для жизни». Угроза, ну, моему душевному спокойствию. А я верю в знаки. Особенно в предупреждающие. Просто, судя по всему, я мастерски умею их игнорировать.
Мы сворачиваем в небольшой книжный магазинчик в паре кварталов от корпуса морских наук – это часть нашего уговора с Каем. Я соглашаюсь послать науку к черту на пару часов, если он купит книгу, которая никак не связана с океаном. Никаких определителей рифов, полевых атласов и пособий из серии «Рыбы такого-то...» чего угодно. Он признался, что уже и не помнит, когда в последний раз брал в руки что-то, кроме инструкций. Да и после сегодняшнего денечка я сама имею полное право на порцию любовных тропов. На бумаге, разумеется.
Мы бродим между стеллажей. Здесь прохладнее, воздух неуловимо пахнет сладковатой бумагой, а потолочный вентилятор пощелкивает, как метроном. Не хочется признавать, но мне весело. Даже очень. Кай умилительно растерян: он читает аннотации с приподнятыми бровями и так и сыплет вопросами, на которые у меня есть все ответы. Да, «всего одна кровать в отеле» – это преступление против человечества. Разумеется, «кто это с тобой сделал» – лучший троп на свете. И нет, у нас с Холденом не «угрюмый и солнышко». Наверное.
Я огибаю торцевой стеллаж и чуть не врезаюсь в доктора Кимберт. Под мышкой у нее аккуратная стопка книг, судя по корешкам, полевые атласы и эссе, но прямо сейчас она задумчиво разглядывает выкладку с горячими романами про ученых. Когда она поворачивается, ее улыбка оказывается широкой и искренней – ничего общего с той сухой, хирургической ухмылочкой, с которой она обычно стоит за кафедрой.
– Корали. Как приятно встретить вас вне стен аудитории.
– Здравствуйте, доктор Кимберт.
Я понятия не имею, куда девать руки, когда встречаешь своего кумира в естественной среде обитания. Обсудить ее последнюю статью по методологии? Сделать реверанс? Это какая-то особая категория неловкости.
Из-за моего плеча появляется Кай, не отрывая глаз от покетбука.
– Так, давай проясним – влюбиться в лучшего друга своего брата это... нормально? – Он держит в руках книгу из моего списка «хочу прочитать» и выглядит искренне обеспокоенным за судьбу общества.
– Да, – в один голос отвечаем мы с профессором.
Я резко поворачиваю голову в ее сторону, от скорости аж искры из глаз посыпались, отличная реакция, а ее улыбка становится заговорщической.
– Я, э-э... это мой друг Кай, – выдавливаю я. – Он много в чем хорош, хотя к книжным магазинам пока только адаптируется.
– Добро пожаловать, Кай. – Она вежливо кивает ему, а затем бросает выразительный и полный нарастающего веселья взгляд на стопку книг в моих руках. – Что ж, вижу, вы в надежных руках. Увидимся на следующей неделе, Корали. Заходите, если захотите обсудить диплом. Или подсказать, что из этого мне стоит прочесть в первую очередь.
У меня округляются глаза от такого чистосердечного признания – любительница любовных романов, принято к сведению, – хотя, с другой стороны, почему бы и нет? Она слегка приподнимает свои научные труды в знак прощания и направляется к кассе, оставляя после себя едва уловимый запах бумаги и предвкушения.
Спустя час мой кошелек стал на несколько долларов легче, я вся перепачкалась в сахаре от клубники в шоколаде, купленной с уличного лотка, и вооружилась отличной, максимально уютной книжкой. Пока мы гуляли по кампусу, Кай выложил остатки того, что сам считает важнейшими студенческими сплетнями: какая-то девчонка по имени Кейси якобы умудрилась включить одновременно три аэрогриля и чуть не выкурила на хрен все общежитие, а какой-то парень по пьяни сфотографировался со статуей Радужного Воина и стал звездой соцсетей. Большую часть я пропустила мимо ушей, но от его уморительного пересказа я хохотала до коликов в животе. На прощание он обнял меня и убежал с друзьями в сторону пляжа, а я, со своей чертовой ответственностью, сбросила с себя эту более солнечную, беззаботную версию, словно чужую толстовку, и поплелась обратно в лабу еще на пару часов.
Наградой мне стала абсолютно пустая комната, дневная толпа рассосалась и – о чудо! – почти не оставила после себя грязи. В лаборатории сразу видно, кто в детстве мыл посуду руками, а кто вырос с посудомойкой.
Как бы сильно я ни любила своих друзей, возвращение к работе принесло облегчение. Там, снаружи, обычный разговор может перевернуть весь твой день, а здесь все упирается исключительно в методологию. Даже если результаты не сходятся, сама попытка все равно имеет значение.
Здесь рулю я: протоколом, вопросами, темпом, контурами того, что будет дальше. Каждый час ложится на место, как кусочек мозаики, каждый запуск – это мой маленький голос за будущее, которое я строю.
Я хочу прожить жизнь, которая разочаровала бы меня ленивую и привела бы в восторг меня самую смелую. И эта комната позволяет мне создавать ее – шаг за шагом, подписывая каждую пробирку, решая очередную задачу, час за часом в полной тишине.
Я беру все необходимое для быстрой чистки и развлечения – журнал учета, щипцы, размороженных креветок, контейнер с продезинфицированным Лего, свежий кусок пластиковой трубы – и направляюсь к Деймону. Он сидит в самом центре, зрачки сужены в аккуратные щелочки, и уже наблюдают за мной. Глядя на него, я каждый раз чувствую легкий укол совести: сколько бы сил мы ни вкладывали в качество воды и развлечения, аквариум – это не риф. Утешаю себя лишь тем, что он вылупился в неволе и за все девять месяцев его жизни о нем заботились как надо.
– Если мы оба притворимся, что я сегодня здесь не опозорилась, я дам тебе лишний кубик, – обещаю я ему.
Навстречу вытягиваются два щупальца – его обычные разведчики – и забирают игрушки своей эффективной, уверенной хваткой. Несколько дней назад я пометила основания всех его щупалец каплями безопасного пищевого гелевого красителя, чтобы отслеживать, какая конечность проявляет инициативу. У осьминогов не девять мозгов, как любят трепать языком обыватели, но у них действительно распределенная нервная система: один центральный мозг и огромные нервные узлы в каждом щупальце, причем большая часть нейронов находится как раз в конечностях. Получается эдакий делегированный интеллект. А еще у них есть «праворукость» или «леворукость», зависящая от контекста.
Вот яркий пример: Деймон обычно начинает собирать башенки из Лего щупальцами, которые я пометила синим и желтым, а щупальца с красной меткой у него любимая для исследования всего нового – вроде той трубы, которую я сейчас собираюсь добавить.
Я даю ему законные пару минут, чтобы освоиться – проигнорировать меня, оценить игрушки, решить, считать ли креветку взяткой или оскорблением, – и тут замечаю ее. На дальней стенке, прямо над задней панелью аквариума, красуется надпись, выведенная тонким маркером. Обычно я готова костьми лечь за правило «не портить имущество недофинансированной лабы», но эта картина все равно заставляет меня прыснуть.
Крупными, печатными 3D-буквами выведено:Головоногие > все остальные беспозвоночные . И знаете, я честно стараюсь не заводить любимчиков – животный мир огромен и прекрасен, – но это, строго говоря, чистая правда.
Я оглядываюсь на дверь, словно из воздуха вот-вот материализуется охрана кампуса, и достаю из кармана маркер. На наружном стекле (спокойно, оно отмоется дезинфектором) я приписываю мелким, аккуратным почерком:Главная правда жизни. Можем поспорить .
Когда я оборачиваюсь, Деймон уже забросил свою башню и наблюдает за мной из угла своего убежища.
– Эй, это вообще-то комплименты в твой адрес, дружище. Не суди меня.
Он замирает, его хроматофоры бледнеют на полтона – возможно, это его аналог приподнятой брови. Он вообще понимает? Вполне возможно. А может, это просто мой антропоморфизм разыгрался. Наверное, мы никогда не узнаем.
Я вглядываюсь снова и застываю. Он собирает Лего не синей и желтой щупальцами. Сейчас он использует красную и зеленую. Неделями зеленая щупальца отвечала строго за логистику: придержать, перетащить, закрепиться. Никаких игр, никаких исследований.
Я дергаю к себе общий журнал учета, бегло просматриваю последние записи. Ни единого упоминания о том, чтобы зеленая делала что-то, кроме транспортировки.
Вот теперь он полностью завладел моим вниманием. Нам, людям, досталось всего две руки и, если повезет, десять пальцев. Наш выбор сведен к «лево» или «право». У него восемь щупалец и распределенный контроллер, причем осьминоги обычно четко разделяют обязанности: передние щупальца – для исследования, боковые – для манипуляций, задние – для передвижения. Деймон вел себя строго по учебнику. До этого момента.
Я записываю время, фиксирую его позу, форму зрачка, оттенок хроматофоров и порядок захвата деталей. В голове тут же выстраивается очередь из гипотез. Может, новая труба изменила положение его тела так, что зеленой щупальцей дотягиваться удобнее? Или привычная пара щупалец просто устала? Микрораздражение на присоске, которое я не вижу? Или сегодняшние текстурированные пластины изменили восприятие доступных действий так, что этот контроллер подошел лучше? Если это нейропластичность в действии, то должна появиться закономерность: переключение, стабилизация, закрепление навыка.
Я разворачиваю развивающий лабиринт на 90 градусов, чтобы уравновесить левую и правую стороны, и шаг за шагом заношу в журнал, какая щупальца начинает, какая помогает и сколько времени уходит на сборку башни. Если зеленая сохранит за собой эту задачу после смены положения, да еще и завтра повторит, значит, перед нами реальное изменение поведенческой стратегии – перенастройка на уровне отдельной конечности в ответ на незначительное изменение среды. Именно ту живую, дышащую нейропластичность я и пришла сюда ловить.
