Текст книги "Теория неопределенных вещей (ЛП)"
Автор книги: Мэдиссон Дэвид
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)
Глава 7
Мой психотерапевт как-то посоветовала мне: «Найди то, что приносит тебе покой, и полностью отдайся этому». Совет отличный, вот только я выбрала морскую биологию, а это все равно что добровольно подписаться на вечный стресс и нищенскую зарплату. Ладно, может, и не вечный, но на первых порах – точно.
Иногда я думаю, кем бы я стала, если бы не открыла для себя океан еще в детстве и не решила с такой уверенностью, какая редко встречается у взрослых: это мое. Вот то, вокруг чего будет вращаться вся моя жизнь.
Детство на Атлантике влияет на людей двояко: ты либо начинаешь так глубоко ненавидеть холод, соль и ветер, что сбегаешь куда-нибудь вглубь материка и больше не оглядываешься, либо у тебя в крови навечно поселяется этот солоноватый привкус. Я явно из вторых – каждый день рождения, каждые каникулы, любую свободную минуту мне нужно провести в воде или у воды.
Но если убрать слово «океан» и все, что с ним связано, что тогда останется?
Я умею готовить сносные тосты с сыром, но меня слишком легко отвлечь, так что на кухне мне нельзя доверять ничего острее ножа для масла. Я читаю постоянно, также как другие залипают в телефонах – запоем и абсолютно забивая на любое человеческое общение, – так что, возможно, из меня получился бы писатель. Вот только я понятия не имею, о чем бы писала, и уж тем более не представляю, какие закоулки моего мозга можно вообще выставлять на всеобщее обозрение. А дети? Я обожаю детей. То, как их сознание наклоняется под углом, чтобы увидеть вещи, которые мы сами давно разучились замечать. Наверное, я могла бы стать учительницей.
Вместо этого я выбрала науку. Бентосные сообщества, поведенческие аномалии и постоянная борьба за выживание при работе с видами, которые регулярно превосходят любые ожидания исследователей. И я не жалею об этом. Не особо.
Вчера, правда, я на полном серьезе подумывала бросить все и открыть фудтрак исключительно с тостами с сыром. Деймон наотрез отказался повторять то нейронное чудо, из-за которого две недели назад у меня случилась истерика в кабинете Холдена. Он вернулся к своим обычным движениям щупальцами, своему обычному поведению и своему обычному нежеланию работать на публику.
А это значит, что мой эксперимент зашел в тупик. Данные устарели. И покой снова остался лишь красивой теорией.
Вот так я и оказалась перед самой огромной тарелкой с завтраком, которую когда-либо видела в жизни. Я пытаюсь понять, какое именно из моих недавних жизненных решений привело меня сюда, пока Алана хохочет так надрывно, что у нее, кажется, сейчас разовьется совершенно новая группа мышц.
– Я не знала, что порция будет такой огромной, – говорю я, глядя на эту гору перед собой: жареный рис, болтунья, говяжья котлета и что-то очень похожее на подливку. Парень за стойкой назвал это классикой, сказал, что каждый обязан попробовать это хотя бы раз, и поскольку я, судя по всему, оставила последнюю работающую извилину где-то между выдачей багажа и парковкой, я согласилась.
– Я помогу тебе это съесть, – Алана уже тянется за телефоном. – Но это слишком круто. Прижми тарелку к голове.
Я выполняю просьбу, осторожно наклоняя блюдо, чтобы подливка не стекла, но при этом в кадр попал весь этот ужасающий масштаб. Эта штука, без преувеличения, размером с мое лицо.
Она делает снимок, поворачивает экран ко мне, и мы обе просто взрываемся от хохота. Не приличным, сдержанным смешком, а тем самым диким хохотом, из-за которого люди оборачиваются со своих мест. Из-за которого приходится прижимать ладонь ко рту, будто это хоть раз кому-то помогало.
И если честно? Мне плевать.
Провести день с Аланой кажется абсолютно правильным использованием той свободы воли, которую я зарабатывала последние двадцать с лишним лет. Спасибо большое.
В итоге эта гора еды оказывается безумно вкусной. Чтобы одолеть ее целиком, нам требуется усилие двух человек и незаметно расстегнутая пуговица на моих шортах, но у меня до сих пор не хватает слов, чтобы описать, как это было хорошо. Алана, блаженно пережевывая очередной кусок, кивает и сообщает, что это одно из любимых блюд Майи, и вполне заслуженно.
Мы расплачиваемся и идем к пляжу, лавируя в плотном потоке туристов. Найти свободное место на песке – задача почти невыполнимая. Вайкики прекрасен именно так, как обещают открытки, но никак не могут передать до конца: кристально чистая вода, пальмы, которые действительно покачиваются на ветру, линия горизонта, очерченная вулканическими хребтами и сувенирными лавками. Но здесь так, так многолюдно. Люди прилетают со всех континентов, чтобы посидеть именно там, где мы сейчас пытаемся примоститься, и как человек, проведший большую часть жизни под вечными тучами, я могу их понять. И все же это не облегчает поиски свободного клочка земли.
Алана хотя бы сделала все это сносным, приобщив меня к высокому искусству наблюдения за людьми. Оказывается, просто замечать прохожих – это уровень для любителей. Алана превращает незнакомцев в целые обьекты комплексного исследования. Она придумывает им имена, детские травмы, сорванные помолвки и неразрешенные конфликты с матерями. За тридцать секунд мужчина, покупающий гавайское мороженое, превращается в разведенного ортодонта по имени Дрю, который до сих пор скидывает бывшей жене статьи о здоровье кишечника.
С нашей территории, которую мы только что отвоевали с помощью полотенец, открывается отличный вид на променад, береговую линию и парочку, которая копается в песке бок о бок, словно пытается отрыть что-то ценное.
Алана замечает их мгновенно.
– Так, – говорит она. – Посмотри на этих двоих. Они были вместе четыре года. Расстались три месяца назад.
– И кто кого бросил?
– Она его. Переезжает в мегаполис. А он остается в их захолустье тренировать школьную бейсбольную команду и жить с родителями в обозримом будущем.
Я перевожу взгляд на них. Они не разговаривают, но и напряжения между ними нет. Просто молча и синхронно копают песок. Я вполне могу себе такое представить.
– И зачем тогда они здесь? – спрашиваю я.
– Они забронировали поездку еще до того, как разошлись, – объясняет она. – Возврат оформить не удалось, вот они и решили все равно поехать. Неделя финального аккорда. Последнее цивилизованное «прощай» перед тем, как накроет депрессия.
Конечно, все это выдумки, и с тем же успехом они могли оказаться братом и сестрой. Или коллегами. Или членами какой-нибудь секты. Но этот вариант мне нравится больше.
– А зачем они копают?
– Прячут сувениры, – без раздумий выдает она. – Она закопает цепочку, которую он подарил ей на первую годовщину. А он зароет компакт-диск, который она записала для него на прошлое Рождество.
Я смотрю на нее.
– Ты пугающе хороша в этом деле.
Она качает головой.
– Твоя очередь. – Ее взгляд скользит по пляжу и останавливается на блондине, который присел на корточки у скалистого мыса на дальнем конце берега и кормит уток. – Вот тот.
Я внимательно его изучаю. Широкоплечий, в белой рубашке с коротким рукавом, расстегнутой настежь, и в красных плавательных шортах. Волосы слегка вьются у кончиков ушей, и хотя он стоит к нам спиной, готова поспорить, что он разговаривает с утками.
– Так. Ну... Давай посмотрим. – Я наклоняю голову. Есть что-то в его движениях – неторопливых, уверенных. Он протягивает руку с тем спокойным изяществом, которое предполагает, что птицы сами к нему прилетят. – На самом деле он принц. Из какого-то крошечного европейского государства с огромной береговой линией и полным отсутствием прессы. Дома он и шагу ступить не может, чтобы его не узнали, поэтому он уговорил отца отпустить его сюда на неделю инкогнито. Просто чтобы почувствовать, каково это – быть обычным человеком.
Алана оживляется.
– О, а это хорошо. Продолжай.
– Он встречает девушку. Разумеется, в магазине АВС. Он пытается купить молоко, но впадает в ступор от пятидесяти семи различных видов.
– Тебе пора бы уже отпустить ту ситуацию.
– Ни за что, – Алана фыркает. – В общем, она ему помогает. Она понятия не имеет, кто он такой, просто думает, что он немного недотепа, но вполне очаровательный. Она устраивает ему экскурсию по острову. Ведет его в поход на Дайамонд-Хед. – Я киваю в сторону виднеющегося вдали хребта. – К моменту, когда ему пора улетать, он разрывается. Вернуться к своим королевским обязанностям... или бросить все ради девчонки, которая до сих пор не знает, кто он на самом деле.
Алана одобрительно дрыгает ногами.
– Это просто шедевр драматургии.
Мы обе снова переводим на него взгляд. Теперь он пытается отбиться от уток, которые облепили его картошку фри так, словно это олимпийские соревнования. К слову, я все еще против кормления диких животных, но когда он смеется, громко, легко, абсолютно беззаботно, этот смех долетает прямо до нас.
Это оказывается неожиданно обезоруживающим.
Только я смирилась с тем, что историю про фальшивого принца пора заканчивать, и начинаю искать в сумке книгу, как он поднимается и отвечает на звонок. Голос у него низкий, чуть насмешливый, и хотя слов не разобрать, в самом звуке есть что-то странно знакомое – ровно настолько, чтобы снова приковать мое внимание.
А потом он поворачивается, и пазл мгновенно складывается. Эти поддразнивающие интонации, этот ритм речи – это же Тео.
Теперь он стоит во весь рост, смеясь над чем-то на том конце провода, и явно не подозревает, что только что разрушил целую воображаемую жизнь, которую я для него сочинила. Что вполне нормально. Хуже другое: мне нужно отвернуться – прямо сейчас. Потому что если он посмотрит в нашу сторону, нельзя, чтобы он застукал меня за разглядыванием.
Не то чтобы я прям пялилась. Но я все-таки живой человек, а Тео выглядит так, словно только что сошел со съемочной площадки ремейка «Спасателей Малибу» – распахнутая рубашка, красные шорты и едва заметные татуировки, уходящие под ребра.
Серьезно, чем этот университет кормит своих аспирантов на кафедре морских наук?
– Ух ты, вот это мужчина, – присвистывает Алана с абсолютно неприкрытым восторгом. Мне ужасно хочется закопать ее в песок хотя бы за то, что от этого звука Тео поднимает голову и смотрит в нашу сторону.
Его глаза округляются от удивления, а затем лицо расплывается в мальчишеской улыбке. Он что-то говорит в трубку и заканчивает разговор, после чего трусцой направляется к нам. Великолепно.
Я встаю, главным образом потому, что грядущий позор лучше встречать стоя.
– Корали! – кричит он, еще не дойдя до нас, а затем – потому что теперь он, видимо, так делает – обнимает меня. Всем телом. Со всеми своими кубиками пресса. Я моргаю, дважды, изо всех сил стараясь не раствориться в песке.
– Ты нарушаешь границы кампуса, – говорит он так, словно поймал меня там, где мне быть не положено. Да неужели? Ну, вообще-то он сам сейчас находится в совершенно другой стране, нежели та, которой должен управлять.
– У меня есть жизнь и за пределами академии, – отвечаю я, скрещивая руки на груди чисто на инстинктах. И он, и Алана удивленно вскидывают брови. Ну да. Наверное, это утверждение спорное.
– А кто твоя подруга? – спрашивает он, поворачиваясь к ней. Алана, высокая и невозмутимая, отряхивает песок с ног и протягивает руку.
– Алана, – произносит она со спокойной улыбкой, и я готова поклясться, что его улыбка становится еще шире.
– Алана, – повторяет он, явно пробуя имя на вкус, а затем снова переводит взгляд на меня. – И чем вы тут занимаетесь?
– Смотрим, как ты кормишь уток, – отвечает она прежде, чем я успеваю придумать версию, после которой мне не захочется сразу утопиться в океане. Я резко поворачиваю голову, пытаясь уничтожить ее взглядом, но ее смешок дает понять, что фокус не удался.
– А, – смеется Тео, оглядываясь на воду. – Да, это мои кореша. Я знаю, что вообще-то нельзя – они должны сами добывать пропитание, экологический баланс и все такое. – Он бросает на меня быстрый взгляд. – Холден мне уже всю плешь проел. Но они такие милые. Я не удержался.
Холден говорил ему не кормить уток.
Я смотрю на Тео, выискивая хоть какой-то намек на шутку.
Намека нет.
А это значит, что у Холдена, оказывается, есть свое мнение по поводу хлеба и водоплавающих птиц. И мнение настолько веское, что Тео воспринял его как закон. Мне следовало бы счесть это нелепостью. Я и считаю это нелепостью. Но под этим чувством, к моему раздражению, кроется нечто такое, от чего гораздо труднее отмахнуться.
Потому что каждый раз, когда я пытаюсь удержать Холдена в тех рамках, которые сама же ему и определила – холодный, заносчивый, состоящий из одних острых углов и унаследованной власти, – какая-нибудь мелкая, неудобная деталь обязательно проскальзывает наружу и рушит всю эту конструкцию.
Похоже, я знаю его далеко не так хорошо, как мне казалось.
Спустя всего несколько минут мы уже шагаем втроем по пляжу в сторону кафе, которое, как божится Тео, лучшее на этой стороне острова. Я пыталась спорить, напоминая, что мы и двадцати минут на песке не провели, но Алана осадила меня одним взглядом и замечанием по поводу моего лимита ультрафиолета.
– Если не хочешь, чтобы тебя со следующей недели все звали Веснушкой, – заявила она, – дозируй солнце.
И она права. С тех пор как я прилетела на Гавайи, веснушки размножаются на мне с пугающим энтузиазмом. Тео лишь рассмеялся и пообещал, что кафе стоит того – веснушки и все остальное прилагаются.
Мы проходим через переулок, уставленный досками для серфинга. Ряд за рядом, и каждая кажется слишком огромной для того, чтобы один человек мог управиться с ней в открытом море. Одни зачехлены в плотную парусину, другие открыты всем ветрам, но все без исключения прикованы мощными цепями с тяжелыми навесными замками. Их высота и количество... впечатляют. Какой-то упорядоченный хаос, который возможен только в серферском городке.
Тео замечает, с каким интересом я все это разглядываю. Его фирменная ухмылка тут же трогает уголки губ, и когда мы останавливаемся перед высокой белой доской с глубокой темно-синей полосой по центру – очерченной крошечными силуэтами всех Гавайских островов, – он кладет на нее ладонь.
– Вот эта моя, – произносит он с гордостью человека, представляющего семейную реликвию.
Вблизи она выглядит еще эффектнее. То, что мне показалось выцветшими на солнце царапинами, на поверку оказывается вытравленными рисунками: изящные линии волн, абстрактные очертания морских обитателей и узоры, которые словно вырезались годами. Доска выглядит потертой, но именно так, как выглядят вещи, которыми пользуются часто, но бережно.
– Красивая, – говорю я. Алана рядом со мной кивает, проводя пальцами по всей ее длине.
– Ты с ней выступаешь на соревнованиях?
– Господи, нет, конечно, – смеется он. – На Норт-Шор эту штуку пополам переломит. Она только для Вайкики – для кайфовых волн, небольшого прибоя и долгих заплывов. По сути, прогулочный вариант.
Он пускается в краткие объяснения местной серф-культуры: рассказывает, что соревнования обычно проходят на западном и северном побережьях острова, что доски различаются в зависимости от условий, длины и формы, и что такой лонгборд, как у него, просто не выдержит серьезных рифовых волн.
Алана подхватывает тему, сразу переходя на шаг вперед:
– Ну, ты-то с твоей океанической магией наверняка знаешь, что Норт-Шор получает свои гигантские волны благодаря зимним штормам в северной части Тихого океана, да?
Я киваю, позволяя ей продолжать. Она в своей стихии.
– Разгон волны от этих штормов ударяет в рифы как раз под нужным углом – и бам. Пайплайн. Водяные трубы размером с приличный дом. Майя с Сорен иногда ездят туда, когда море чистое. Я тоже езжу, но исключительно ради того, чтобы сбить спесь.
Тео удивленно вскидывает брови, слегка приоткрыв рот. Я впервые вижу его настолько потерявшим дар речи с тех пор, как застукала его за объяснением химических тонкостей чеддера.
– Ты катаешься на Норт-Шор?
– Не то чтобы круто, – пожимает она плечами. – Но да.
Они легко переключаются на диалог между собой – обсуждают места разлома волн, плавники, порезы о рифы и разные виды лишей, – а я просто позволяю их беседе заполнять пространство вокруг нас. В этом есть какой-то странный уют: слушать, как два человека бегло изъясняются на языке, который я еще не выучила.
В кои-то веки мне не нужно вести разговор, что-то объяснять или заполнять паузы. Я просто иду рядом, впитывая запах соли и крема от загара, разглядывая облупившуюся плитку на фасадах магазинчиков и открытые ставни, из которых на улицу вырывается музыка.
Примерно через полчаса мы наконец добираемся до места, которое так расхваливал Тео. И ладно, надо отдать ему должное, снаружи это, пожалуй, одно из самых очаровательных заведений, что я видела.
Алана ахает.
– Как я раньше его не замечала?
Приземистое кирпичное здание выкрашено в нежно-голубой цвет, а одну из стен целиком занимает мурал: геометрическая волна, закручивающаяся на фоне пылающего оранжевого заката. Все выполнено такими жирными линиями и сочными красками, что оторвать взгляд просто невозможно. Такое чувство, будто кто-то перенес сам Гонолулу на стену с помощью кисти.
Тео посмеивается позади нас, а затем непринужденно закидывает по руке нам на плечи.
– Идемте, – говорит он, направляя нас к двери. – Я притащил вас сюда не ради настенной живописи.
Внутри помещение оказывается гораздо более компактным, чем можно было подумать, глядя снаружи, но в нем столько индивидуальности, что я невольно улыбаюсь. На стенах развешаны футболки с принтами и каламбурами вроде «Капучино – это звучит гордо», а само кафе обставлено разномастными кабинками и стульями. Но больше всего мне нравится галерея фотографий дикой природы в рамках – одна абсурднее другой. Морская черепаха бисса, которая смотрит в объектив с откровенно криминальным выражением лица, тюлень-монах с нелепыми пластиковыми глазками, дельфин с ухмылкой, будто он знает секрет, который тебе и не снился.
И тут…
– Господи помилуй, – я останавливаюсь перед одной из рамок и тычу в нее пальцем.
Это нарисованный красками осьминог вида Octopus cyanea – копия нашего Деймона, если не считать того, что цвета балансируют на грани биологического реализма и полной фантастики: по щупальцам разбегаются брызги драгоценных оттенков синего, оранжевого и фиолетового. Но больше всего меня цепляют глаза. Выразительные, немигающие, до боли знакомые. Точно так же Деймон смотрит на меня каждый раз, когда я прихожу с его любимой головоломкой с креветками: слегка скептически и с неохотным интересом.
– Корали, погоди, да эта штука буквально для тебя создана, – говорит Алана. – Тебе надо ее купить.
Мне хочется. Честное слово, хочется. Но вкладывать деньги в высшие ступени пирамиды Маслоу, отвечающие за самоактуализацию, кажется финансовой безответственностью, пока я все еще барахтаюсь на нижних.
– Может, вернусь сюда на день рождения, – говорю я, бросая на осьминога последний взгляд, после чего мы мигрируем к стойке.
Тео заказывает по полной программе: огромную тарелку с яичницей, картофельными крокетами и пышными блинчиками, на гарнир – авокадо, порцию холодного кофе такого объема, что у него точно лопнет мочевой пузырь, и синнабон с макадамией, который вполне можно использовать в качестве спасательного круга.
Алана, все еще приходящая в себя после утренней горы еды, останавливает свой выбор на смузи из маракуйи и арбуза. Я беру холодный латте с убэ и шоколадно-миндальный круассан – потому что круассаны всегда будут напоминать мне о доме.
– За мной, – командует Тео, балансируя картонным контейнером с едой и стаканом. Мы с Аланой переглядываемся и плетемся за ним к узкой боковой двери, которая, судя по всему, ведет на задний двор.
Так и есть – и это место умудряется снова прыгнуть выше головы.
За зданием открывается уютный узкий дворик, скрытый под навесом из искусственных листьев и переплетенный гирляндами с теплыми лампочками. Через все пространство тянется длинный деревянный стол, за который легко поместится человек двадцать, окруженный разномастными скамейками – вылитый симпозиум, только в самом неформальном виде. Мы устраиваемся на дальнем конце. Тео быстро что-то печатает в телефоне, откладывает его в сторону и набрасывается на еду так, словно ждал этого момента все утро.
– Ну рассказывай, Тео, – Алана поправляет трубочку в стакане, блеснув накрашенными губами. – Как давно ты живешь на Гавайях?
– Родился и вырос, – бубнит он с набитым крокетами ртом. – Ну, точнее, родился на склонах Халеакалы, а на Оаху мы с мамой переехали, когда я пошел в старшую школу.
Мы с Аланой синхронно моргаем – обе, очевидно, принимали его за очередного понаехавшего из Калифорнии, который прилетел сюда осуществлять свои фантазии о жизни серфера.
Он замечает наши лица и ухмыляется.
– Ага. Мне часто это говорят. То, что я в принципе не способен загореть сильнее, чем сейчас, тоже не особо помогает моему алиби.
Я смеюсь, потому что мне это чувство знакомо. Я могу прожить на этом острове хоть десять лет и все равно буду выглядеть так, словно только что сошла с открытки из Новой Шотландии.
– А ты живешь в кампусе? – спрашиваю я, подперев подбородок рукой. В нем есть что-то бесспорно притягательное: с ним почему-то невероятно легко общаться, хотя по идее так быть не должно.
– Не-а. Я снимаю жилье в Хаваи-Кай, – говорит он, и видя, что я явно не ориентируюсь в местной географии, добавляет: – Это по другую сторону хребта, сразу за университетом.
– Погоди, то есть ты ездишь оттуда каждый день?
Он пожимает плечами.
– Минут двадцать туда-обратно. Обычно Холден нас подвозит.
Повисает пауза.
– Холден?
Его губы медленно растягиваются в улыбке.
– Ага. Мы живем вместе.
Он произносит это не моргая – просто оставляет эту фразу висеть в воздухе, словно очень вовремя поставленную запятую.
– Тебе бы там понравилось, – добавляет он уже более непринужденно. – Мы в десяти минутах от приливных бассейнов Макапуу. Отличное место для всей той ползучей хрени, по которой ты прешься.
Я хлопаю глазами.
– Откуда ты знаешь, что именно я изучаю?
Вместо ответа он просто накалывает на вилку еще кусочек блинчика и бросает на меня такой невыносимо всезнающий взгляд, какой только можно изобразить без капли иронии.
Я не настойчиво расспрашиваю дальше. Главным образом потому, что он прав – место действительно звучит как сказка, а он только что мимоходом упомянул точку, которая для любого морского биолога равносильна Диснейленду. Я засыпаю его дюжиной вопросов об этом районе: какие виды там встречаются, какое расписание приливов, что за окрестности, – и он с энтузиазмом отвечает на каждый. К моменту, когда у меня заканчиваются вопросы, он уже обещает съездить туда со мной в ближайшее время.
Дверь позади нас со скрипом лениво отворяется, но я едва это замечаю – я как раз нахожусь в процессе преступления, занеся вилку с украденным куском синнабона Тео на полпути к рту. Тео уже вовсю смеется над какими-то словами Аланы, как вдруг его взгляд переключается на кого-то за моим плечом. Глаза его мгновенно загораются, в ухмылке проскакивает лукавая искра, и он поднимает руку в знак приветствия.
– А вот и он, – говорит Тео. – Долго же ты телился.
Я оборачиваюсь. И мой мозг, честно говоря, капитулирует раз и навсегда.
Потому что это действительно он.
Во дворик размашистым шагом входит Холден, и его силуэт определенно заслуживает отдельного древнегреческого мифа. Темно-синие спортивные шорты, белая футболка, достаточно мягкая, чтобы облегать все правильные места, и – упаси меня господь – бейсболка задом наперед.
Я не знаю, кто утвердил эту моду на перевернутые кепки как лучшее средство повышения мужской привлекательности, но этому человеку нужно дать Нобелевскую премию. Есть что-то в этом развернутом козырьке, в кудрях, выбивающихся из-под него, в этой показной непринужденности и уверенности – это просто какое-то оружие массового поражения. Где-то в глубинax моего мозга слабый голосок шепчет, что «объективация – это плохо», но все остальное мое существо тут же затыкает ему рот.
Я давлюсь. Синнабоном, воздухом, остатками самообладания. Алана не теряется и легонько хлопает меня по спине с таким видом, словно уже не раз наблюдала подобный терапевтический коллапс.
– Подруга, – бормочет она едва слышно, – ты меня к такому не готовила.
Она говорила, что видела его в кампусе, но сомневаюсь, что хоть что-то могло подготовить ее к этому зрелищу. Вот это перед нами – точно не рядовой аспирант.
Холден уже на полпути к нашему столу, его улыбка мальчишеская и яркая и тут он замечает меня.
Он застывает на шаге. Свет на его лице гаснет, черты заостряются, превращаясь во что-то нечитаемое.
И тут до меня доходит. Тео с ним списался. Холден пришел сюда позавтракать. Но меня он увидеть не ожидал.
Он быстро, по-привычке оценивающе осматривает Алану, затем снова переводит взгляд на меня – внешне спокойный, собранный, но не совсем равнодушный. В повисшем между нами молчании все еще горит что-то острое и электрическое. Ну или дело просто в кепке.
– Тео, – произносит он наконец низким, глуховатым голосом. – Ты не говорил, что мы не одни.
– Ой, да неужели? – Тео так и светится от неприкрытого довольства собой. – Должно быть, из головы вылетело.
Мне удается с трудом сглотнуть и вернуться в мир живых как раз в тот момент, когда Холден опускается на стул прямо напротив меня – длинноногий, напряженный и в этой кепке. Чертовой кепке.
И в одно мгновение весь наш стол превращается в поле боя совершенно особого рода.
Поражение в микро-битве номер один: синнабон, который я так партизански подворовывала, оказался вовсе не общим достоянием, а завтраком Холдена. Надо отдать ему должное, он ничего не говорит по поводу следов от чужой вилки. Тем не менее, я на секунду задумываюсь о том, чтобы запихать Тео картофельный крокет прямо в пазуху за то, что не остановил меня.
Микро-победа номер один: я показываю им плейлист, который для меня составила Майя, объясняя, что за каждое мое действие мне прилетает новая песня. Это вызывает искренний хохот у Тео, полноценное хрюканье у Аланы, которой эта история никогда не надоедает, и, о чудо из чудес, смешок со стороны Холдена. Настоящий. Тихий и удивленный.
Забудьте про микро. Это огромная победа.
– А как мне подать заявку на вакансию соредактора этого шедевра? – спрашивает Тео, продолжая листать экран.
– Исключено, – отрезаю я. – И так уже достаточно хреново, что она включает «Good Luck, Babe!» каждый раз, когда я направляюсь в...
Туда, где поблизости есть Холден.
– ...на занятия.
Алана от смеха едва не падает со скамейки, ее плечи так и трясутся. Тео и Холден сейчас похожи на золотистых ретриверов, которые увидели белку – предельно внимательные, заинтригованные, но вообще не понимающие контекста. Тео листает дальше, периодически удивленно вскидывая брови, пока вдруг не замирает. Его ухмылка становится откровенно зловещей.
– Погоди-ка, а почему здесь «Rock That Body»? – спрашивает он, указывая на трек Black Eyed Peas.
Мои щеки заливает пунцовая краска. Я резко выхватываю телефон.
– Это к делу не относится.
И бам. Фитиль подожжен.
– Ты сама расскажешь эту историю, – сладко произносит Алана. – Или мне начать?
– Алана, не смей. Я заменю все слова в твоем автоподборе на слово «влага», – угрожаю я.
Тео фыркает – так громко, что на нас оборачиваются, – а Холден крайне неубедительно прикрывает рот ладонью, будто это поможет спрятать рвущуюся наружу улыбку. Я уже готова сдаться без боя и позволить этому позору случиться, просто чтобы подольше на него такого смотреть.
Алана только пожимает плечами.
– Эх, оно того стоит.
Она поворачивается к парням с таким видом, словно стоит на сцене на вечере стендапа.
– Короче. На прошлой неделе Корали решила, что это отличная идея – поплавать с маской прямо внутри косяка рыбы, за которым шла охота.
– Я надеялась акулу увидеть, – бурчу я себе под нос.
Она косится на меня.
– Ну так вот. Она делает это, выбирается живой и невредимой, но понимает, что несколько рыбешек застряли у нее в гидрокостюме.
Брови Холдена начинают ползти вверх.
– И вместо того чтобы, ну не знаю, достать их как нормальный человек, она начинает извиваться всем телом, словно кусок желе, и Майя, благослови ее бог, тут же врубает эту песню.
Я закрываю лицо руками с такой силой, что всерьез подумываю состряпать себе легкое сотрясение мозга, лишь бы сбежать из этой реальности. На секунду мне кажется, что в пространственно-временном континууме что-то надломилось, потому что... что это за звук?
Я аккуратно раздвигаю пальцы и вижу картину маслом: Холден. Смеется.
Не усмехается. Не выдавливает из себя тот снисходительный полусмешок, который у него иногда случается, когда приходится признать существование человеческой радости. Это самый настоящий смех. Низкий, с хрипотцой, из тех, что рождаются где-то глубоко в груди и которым нужно пару секунд, чтобы вырваться на волю. У него даже плечи вздрагивают. Возле глаз собрались лучики морщинок. Он выглядит... человеком. Счастливым.
И это огромная проблема. Потому что вот эта его версия – залитая солнцем, в обычной одежде, не проверяющая мой лабораторный отчет – могла бы заставить меня пересмотреть всю мою систему ценностей.
Правило Балянуса? В топку. Запустить прямиком в Марианскую впадину, чтоб никто и никогда его больше не видел.
Спустя почти час мы уступаем наш стол, чтобы освободить место для обеденного наплыва посетителей. Какая-то часть меня искренне горюет об этой потере и не только из-за еды, сколько из-за того странного, негласного перемирия, которое воцарилось за столом. Каким-то чудом, вопреки всему, находиться рядом с Холденом было легко. И даже приятно.
Иллюзия рушится в ту самую секунду, как мы выходим на улицу.
Холден молчит. Он просто засовывает руки в карманы шорт и держится самого края нашей компании, так что я оказываюсь зажатой между Аланой и Тео. Словно одна только близость ко мне была проблемой, а дистанция стала спасением. Я мгновенно чувствую эту перемену – температура вокруг резко падает, а воздух рядом с ним словно разряжается, заставляя разговор затихнуть. Он молчит, но это не спокойное молчание. Оно натянутое, сдержанное. Поддерживаемое видимым усилием.
Тео, то ли не замечая ничего, то ли просто напропалую, косится на меня и снова закидывает руку мне на плечи.
– Ну что, Веснушка. Каково это – быть такой крошечной?
Я ахаю, симулируя обиду. Хотя грех жаловаться – он прав. В них с Холденом явно за 180 сантиметров, да и Алана от них не сильно отстает. По сравнению с этой троицей я кажусь совсем миниатюрной.
– Зато у меня идеальный рост, чтобы прописать тебе под коленку.
