Текст книги "Теория неопределенных вещей (ЛП)"
Автор книги: Мэдиссон Дэвид
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)
Глава 6
До сих пор каждый раз, когда я произносила слово «нейропластичность», в ответ я получала либо такое закатывание глаз, какое обычно берегут для налогового сезона, либо жалостливый взгляд в духе: «ладно, заучка, можешь идти».
И я все понимаю, правда. Но хотя для большинства нейропластичность – пустой звук, это важнейшая часть нашего мозга, от которой никуда не деться, да и не захочется. Понимаете, это что-то вроде админа в групповом чате у вас в черепушке. Ветки, в которых вы постоянно отвечаете – тексты песен, имена, тот мем, который вы бубните себе под нос ради успокоения, – закрепляются в самом верху памяти. А ветки, которые вы заглушили или просто забыли, уходят в архив вместе с той позорной историей из восьмого класса.
Нейропластичность, по сути, и есть причина, почему тренировки работают, а новые места со временем перестают казаться чужими. Пользуешься нейронным путем – синапсы крепнут, забиваешь на него – они ослабевают. Схемы пересобираются, ветви прорастают. Именно этот механизм позволяет любому из нас развиваться и адаптироваться.
Правда, патент на это принадлежит не людям. В животном мире полно прилежных учеников. Но мало кто умеет адаптироваться так, как головоногие, потому что эволюция подкинула им дикий набор: распределенную нервную систему, быстрые синапсы и геномный фокус – масштабное редактирование РНК в нейронах, которое меняет чертежи белков, вообще не трогая саму ДНК. Это как иметь под рукой каталог запчастей, которые можно переделывать прямо на ходу.
Вот почему они кажутся мне настоящим чудом природы и почему я буду проповедовать это до последнего вздоха. А вчера Деймон подкинул мне свежее доказательство того, что я выбрала правильную тему для диссертации. Из-за его внезапной смены щупальца – когда зеленый маркер взял на себя задачу по сортировке, которую раньше никогда не начинал, – у меня мозг кипит уже двенадцать часов. Хотя я прекрасно знаю, что анатомически и неврологически каждое щупальце способно на весь репертуар – захватить, прощупать, расплющить, перетечь, – у осьминогов, включая Деймона, все равно появляются свои предпочтения. Так с чего вдруг такая перемена? Я всю ночь крутила гипотезы по кругу и пришла к единственному разумному шагу: спросить доктора Кимберт.
Она ведь сама сказала, что я могу зайти в любое время? Вот я и ловлю ее на слове.
Я как можно тише притворяю дверь своей комнаты и на цыпочках выбираюсь наружу. Само собой, Майя осталась не в восторге от моей настольной лампы и бормотания посреди ночи. Она запустила в меня подушкой, добавила очень грубую песню Лили Аллен в мой плейлист и, прежде чем снова уснуть, пообещала притащить жареных кальмаров прямо к нам в блок, если я еще раз устрою такое.
Так что я добираюсь до общей душевой и собираю из себя версию, которая хоть как-то похожа на ученого. Темные круги победили консилер – ну и ладно, а мои кудри обсуждению не подлежат, поэтому я просто собираю их в пучок. Белые парусиновые брюки, белый топ, синяя льняная рубашка в полоску с закатанными рукавами. Сойдет для встречи с любимым профессором.
До сегодняшнего дня единственным человеком, к которому я могла прийти за академическим советом – распутать мысли, перевести, проверить на адекватность, – была моя наставница Блайт. Ей за сорок, она пугающе умна – так, что хочется немножко влюбиться в ее мозг, – и, что самое главное, она никогда меня не осуждала. Я могла ввалиться в ее кабинет с целым клубком полумыслей и тупиков, а к моменту, когда я махала ей на прощание, мы уже все раскладывали по полочкам и подписывали. Я скучаю по ней. Скучаю по ее личной вендетте против всего, в чем нет кофеина, по банке с леденцами на ее столе и по легкому шепелявению, из-за которого даже горькая правда звучала мягко.
К тому же именно она заставила меня обратить внимание на доктора Кимберт. Когда мы занимались расчетами для Маноа, Блайт подробно рассказывала мне о ее статьях, ее интуиции и о том, как мыслит ее лаборатория. Добрая часть моего восхищения перенята от уверенности Блайт и от этого мне только сильнее хочется постучать сегодня в дверь Кимберт и попросить ее помочь мне довести мысль до ума.
Вместо завтрака я перехватываю сконы с лимоном и маком и холодный кофе, после чего поворачиваю обратно к корпусу морских наук. Кое-кто назвал бы это крюком, ведь здание практически видно из окна моей комнаты, но топливо есть топливо, и сегодня оно необходимо. После трех часов сна и на нервах сахар с кофеином – единственное, что удерживает меня в вертикальном положении.
Балансируя сладкой выпечкой на крышке стакана, я другой рукой достаю телефон и включаю вчерашнюю запись с Деймоном. На этом видео он воюет с деталью лего, и вполне справедливо, потому что я подсунула ему деталь другого размера, которая не стыкуется, а потом просто выбрасывает ее из аквариума. Злобные маленькие существа. Я все еще хихикаю, глядя в экран, когда врезаюсь в стену.
Скон слетает с крышки кофе, а вместе с ним теряю равновесие и я. Гравитация, мой старый заклятый друг, берет верх. А затем у стены вырастают руки: одна ловит скон за секунду до падения на землю, а вторая перехватывает мой локоть, не давая моему лицу встретиться с полом. Неужели я провела столько времени с осьминогом, что теперь дорисовываю лишние конечности любому предмету с плоской поверхностью?
Один взгляд вверх показывает, что «стена» вовсе не из кирпича – это Холден. Мой скон лежит на его открытой ладони, а мой локоть все еще покоится в его другой руке, теплой и надежной, его большой палец прижат как раз туда, где мой пульс выдает меня с головой. Его брови сдвинуты – то ли от беспокойства, то ли от раздражения, то ли от всего сразу, – и на секунду я забываю, как стоять на собственных ногах.
– Оу... эм... Холден, – я высвобождаюсь из его хватки и возвращаю себе то, что со стороны может сойти за самообладание. – Ты не стена.
Одна его бровь приподнимается, как и уголок рта.
– Да что ты говоришь.
Я закатываю глаза, забираю скон с его ладони и проскальзываю мимо него в сторону кабинета доктора Кимберт.
– Я не виновата, что ты сложен как шкаф.
Из его груди вырывается какой-то звук – почти смешок, достаточно низкий, чтобы у меня мурашки пробежали по спине. Я оглядываюсь, но этот момент уже прошел: его лицо снова ничего не выражает, а взгляд стал нечитаемым. Я выдыхаю, потому что мои социальные навыки, конечно же, решили дать сбой именно сейчас – за десять минут до того, как мне предстоит обсуждать диссертацию с гениальной женщиной.
– Спасибо, что спас мой скон. И меня. Опять. – Я указываю большим пальцем себе за спину. – Мне пора.
Он кивает и продолжает идти – сначала ко мне, затем мимо.
– В лабораторию? – бросает он, не останавливаясь.
– Вообще-то нет. У меня вопрос по диссертации, – я пристраиваюсь рядом с ним. Если там, наверху, есть какой-то божественный комитет, то у них явно извращенное чувство юмора.
Он косится на меня, засунув руки в карманы. Один его шаг равен трем моим, но я упрямо прибавляю ходу, чтобы не отставать.
– Может, я могу помочь?
Я фыркаю и тут же прижимаю ладонь ко рту, заметив, как он хмурится.
– Извини. То есть спасибо, конечно, но нет. Просто доктор Кимберт – биолог, а ты, ну... нет. К тому же ты не любишь головоногих.
Он по-прежнему хмурится.
– Корали, я несколько лет изучал морскую биологию, – боже, как же меня бесит, когда он произносит мое имя, так идеально выговаривая каждый звук. – И я никогда не говорил, что ненавижу твоих беспозвоночных.
– Я почти уверена, что говорил. И вообще, ты изучаешь штормы, – сама не знаю, почему это звучит как оскорбление. В глубине души я просто надеюсь, что он прибавит свой невозможный шаг, чтобы я могла спокойно отстать и увеличить дистанцию. Но он этого не делает.
Он качает головой и даже не утруждает себя ответом. Поэтому я поступаю так, как нашел бы разумным любой человек на моем месте: украдкой разглядываю его. Темно-синие джинсы, черная футболка, которая преступно подчеркивает его плечи, и те самые металлические часы, с которыми он, кажется, никогда не расстается. Я быстро отвожу взгляд и замечаю, что не одна я за ним наблюдаю. Первокурсник вытягивается в струнку, когда мы проходим мимо, кто-то роняет термос, две девчонки толкают друг друга локтями, позабыв, что надо шептаться. Половина лиц выражает настороженность, у второй половины намерения... весьма далеки от святых.
– Ты, эм... в лабораторию?
Он одаривает меня фирменным недоуменным взглядом.
– Нет. У меня часы приема.
Точно. Я никогда не проверяла его расписание, потому что добровольно сидеть с ним в маленьком кабинете – это все равно что играть с оголенным проводом под напряжением. К тому же я как-то до сих пор обходилась без визитов к преподавателям, а уж к нему тем более.
Мы подходим к корпусу, и он делает шаг вперед, чтобы придержать дверь. Какая-то дикая часть моего мозга, где гнездятся все мои проблемы с доверием, внутренне сжимается в ожидании, что дверь захлопнется прямо перед моим носом или мне прищемит палец чисто ради забавы. Но он просто ждет, спокойный и надежный, а его близость одурманивает, пока я прохожу мимо.
Может, он и не так враждебен, как я себе вбила в голову. Последние факты раздражающе очевидны: он не дал мне утонуть, вышвырнул из своей лаборатории того придурка-мизогина, спас мой скон. Подружками мы не станем, это понятно. Я все еще уверена, что возглавляю его личный список самых невыносимых студенток. Но мирный семестр? Теперь это кажется возможным. С другой стороны, кто знает. Может, это обычная вежливость и слабость к выпечке.
– Холден, почему каждый раз, когда я влипаю в историю, ты оказываешься рядом?
– В историю?
– Ну, образно говоря.
Он почти улыбается.
– Я не вездесущ, Корали, – и снова в животе все странно переворачивается. Чувствовала бы я то же самое, если бы меня звали Гертруда? Или если бы он надышался гелием? – Ты хочешь сказать, что неприятности случаются с тобой, только когда я поблизости?
Мы идем по коридору в сторону кафедры. Я усмехаюсь, потому что перевести стрелки ничего не стоит.
– Я бы вряд ли назвала это неприятностями.
– Тебя едва не утащило в Тихий океан. По-моему, ты и есть ходячая неприятность.
– Это была крошечная волна. Я просто любовалась морским дном.
– Ну да, – его губы сжимаются в линию. С таким невозмутимым видом обычно говорят люди, которые видели, как ты уходишь под воду, и не дышали, пока ты не вынырнула.
Мы доходим до аккуратного ряда тяжелых махагониевых дверей, каждую из которых венчала бронзовая табличка. Я стучу в дверь доктора Кимберт и прислушиваюсь, надеясь уловить шуршание бумаги или стук клавиш. Тихо. Выждав секунду, стучу снова. Опять ничего – только монотонный гул здания.
Я оборачиваюсь. По известным ему одному причинам Холден так и не ушел. Он прислонился к стене под таким углом, будто ее спроектировали специально под его спину.
– Слушай, а ты не знаешь ее часы приема? Я как-то упустила этот момент перед тем, как прийти.
– Ты пришла сюда, даже не проверив, на месте ли она?
Я прищуриваюсь, потому что – да, именно это я только что и сказала.
– Так ты знаешь или нет?
Он вздыхает, достает телефон из заднего кармана, разблокирует его и листает что-то похожее на входящие письма.
– Обычно она у себя, но сегодня утром она прислала письмо – у нее срочные совещания. Ты есть в рассылке.
Точно. Три часа сна и угрозы Майи по поводу кальмаров, видимо, окончательно добили мою способность соображать.
– Черт, – я прикусываю нижнюю губу, перебирая запасные варианты: поискать Кая и поспрашивать его, набросать нормальное письмо доктору Кимберт, зайти позже или просто повтыкать в стену, пока мозг не перестанет плавиться.
– Хочешь пересмотреть мое предложение?
Его... что? Я поднимаю голову, округлив глаза сильнее, чем позволило бы чувство собственного достоинства.
– А?
– Мое предложение помочь тебе с тем, о чем ты хотела спросить.
– Оу, – выходит, я сейчас полезу прямо к оголенному проводу – соглашусь провести еще несколько минут в его поле притяжения, – потому что альтернатива этому – позволить тысяче вопросов и дальше выедать мне лобную долю. – Ну... не хочу тебя отвлекать.
– Я твой ассистент, – с высоты своего роста он смотрит на меня взглядом, не терпящим возражений.
– Ладно. Хорошо, – в конце концов, он спас мой скон и, что немаловажно, мое лицо. Да и глупо не признать, что он действительно может помочь, пусть даже я все равно планирую позже дойти до доктора Кимберт.
Он направляется в самый конец коридора, где таблички сменяются с бронзовых на серебряные. Я откровенно пялюсь на них.
– Бронза – для штатных профессоров, а серебро – для всех остальных, – говорит он, касаясь таблички, у которой останавливается. ХОЛДЕН УИЛКС, магистр наук.
У меня слегка приоткрывается рот от удивления.
– У тебя есть именная табличка? В смысле... это твой официальный кабинет?
Он смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова.
– Да, – он делает шаг к соседней двери и стучит пальцем по другой табличке. – У него тоже есть, он морской инженер. ТЕО АНДЕРСОН, магистр наук, на точно таком же серебре.
– У всех ассистентов они есть?
– Нет, – он возвращается к своей двери, уже держа в руке ключ. – Мы с Тео вкалываем здесь больше остальных. Еще с магистратуры.
Замок щелкает. Он заходит внутрь и оставляет дверь открытой для меня. Я все еще пытаюсь переварить эту информацию, когда переступаю порог.
Кабинет небольшой, но в нем... обезоруживающе уютно. По центру стоит массивный деревянный стол: у переднего края аккуратные стопки бумаг, в правом углу монитор, в левом – глобус, на котором Тихий океан затерт до блеска чьим-то большим пальцем. Стул напротив – деревянный, с сине-зеленой подушкой, которая выглядит необъяснимо мягкой. Одна стена от пола до потолка заставлена стеллажами, где на корешках книг значится все от рыболовства до океанографии и зоологии; на другой висят карты: кориолисовы ветры, основные течения, зоны Эль-Ниньо за прошлый год, утыканные аккуратными кнопками. В комнате неуловимо пахнет бумагой, хвоей и его кофе – судя по всему, слишком крепким для меня.
Не знаю, как это объяснить, но это пространство полностью, до невозможности отражает его самого: во всем порядок и точность, но при этом здесь достаточно уюта, чтобы почувствовать себя в опасности.
Замечая абсолютно все, он ловит мой взгляд на книжных полках. Целый ряд трудов по морской биологии – с пометками, загнутыми страницами, дорогие издания. На порядок круче моих.
– Я же говорил, что вполне способен тебе помочь, – произносит он, не поднимая глаз.
Меня бесит, что он может оказаться прав, и еще больше бесит, что в его голосе слышится довольство.
– А зачем тебе столько книг по морской биологии, если ты океанограф?
– Я начинал магистратуру по морской биологии, – отвечает он, открывая ноутбук. – Сменил направление примерно на середине пути.
– Почему?
Он включает компьютер, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.
– Излагай свой вопрос. Для диссертации.
Точно. Мы не в тех отношениях, чтобы делиться историями из жизни. Принято. Я достаю телефон, открываю заметки, включаю видео за прошлую неделю и поворачиваю экран к нему.
– Ладно... Деймон. Ты ведь помнишь Деймона?
Холден поднимает на меня взгляд с выражением лица, которое я уже считаю его визитной карточкой: в равных пропорциях скука, скептицизм и тихое отчаяние.
– Да, – сухо говорит он. – Сложно забыть единственного осьминога на острове, у которого есть имя.
Я закатываю глаза.
– Ну да. Так вот, когда он играет с кубиками, он всегда предпочитает правое первое в синем маркере и левое первое в желтом, – я указываю на две передние конечности, которые возятся с набором Бэтмена. – Даже во время кормежки он тянется либо ими, либо вторыми правым и левым.
Холден кивает и наклоняется ближе, чтобы изучить движения. Я слегка отстраняюсь, чтобы чисто мужской, слишком отвлекающий запах его парфюма не сбивал меня с мысли.
– Если перелистнешь на следующее видео... – Он делает это, коснувшись моего телефона своей большой ладонью. – Вот. Это он вчера.
Он смотрит молча, слегка сдвинув брови. Я замечаю, как в его глазах вспыхивает интерес – всего лишь искра, но ее не спутать.
– Он сменил щупальце, – констатирует он.
– Да. Зеленый маркер у него отвечает за движение. А красный обычно означает «повышенное возбуждение» – им он прощупывает, швыряет предметы, проверяет границы дозволенного, – я не стала уточнять, что красным щупальцем он иногда агрессивно лупит по стеклу, из-за чего я и выбрала этот цвет.
Видео заканчивается. Холден дважды стучит по экрану, запуская повтор, затем аккуратно пододвигает телефон обратно ко мне и снова откидывается на спинку стула.
– Это необычно.
– Правда ведь? – мой голос срывается, и прежде чем я успеваю себя остановить, я всплескиваю руками от полного отчаяния. – Извини... просто... я всю ночь изучала журналы наблюдений, пыталась вычленить триггер. Вчера я не вводила ничего нового. Никаких изменений в среде. Никаких перемен в рационе. Даже параметры воды не сдвинулись ни на йоту.
Я протягиваю ему свои заметки – три страницы гипотез, набросанных чернилами, которые уже начали размазываться. Он берет их без лишних слов и быстро пробегает глазами, на его лице ни один мускул не дрогнул. Я наблюдаю, как его взгляд движется по строчкам, и внезапно жалею, что не писала аккуратнее. Или лаконичнее. Или менее явно сумасшедшей.
Он долго ничего не говорит. Просто продолжает читать.
– И к чему ты в итоге пришла? – спрашивает он спустя какое-то время.
– Ну... я не уверена, – ненавижу то, как жалко это звучит. – Наверное, это какая-то проверка латерализации – решил попробовать другой контроллер ради интереса. Просто не понимаю, что послужило толчком.
Он наклоняет голову, размышляя.
– А раньше он проявлял нечто подобное? Тягу к новизне?
– Ну... вообще-то нет. Он любит рутину. Но...
– Разложи мне ход своих мыслей.
Точно. Я ведь уже упоминала, что мой мозг пока не готов к публичным выступлениям? Именно сейчас я растеряю остатки авторитета.
Но я все равно начинаю. Возможно, Деймон тестирует пороги новизны. Или у него легкое раздражение на парочке присосок. Или дело в контексте – моем расположении, угле света, крошечных изменениях в его укрытии. Или потому что осьминоги иногда совершают поступки чисто на публику. Слова вылетают из меня со скоростью аукциониста, которая могла бы составить конкуренцию Эминему; переменные, догадки, отброшенные варианты. Руки при этом выписывают в воздухе сложные пируэты.
– Корали.
Меня уже не остановить. Данные продолжают изливаться, мои пальцы дирижируют симфонией, которую слышу только я. Кто вообще пустил меня в науку?
– Корали, – он тянется через стол и с поразительной нежностью, но абсолютно уверенно обхватывает одной своей большой ладонью оба моих запястья. Да, это сработало. Весь мой запал мгновенно испарился – его без труда погасила уверенная хватка Холдена.
– Это я, – выдавливаю я, потому что единственный нейрон, который не закоротило под его ладонью, видимо, решил, что пора заново представиться.
Он тихо смеется, и от этого низкого звука по моим рукам разбегаются мурашки.
– Да, это ты, – он не отпускает меня. Его глаза смотрят прямо в мои. На одну предательскую секунду я задумываюсь о шоколаде – его радужка точь-в-точь такого же цвета.
– Притормози, – говорит он, и его взгляд опускается к моим губам, после чего возвращается обратно. – Ты тараторишь, когда нервничаешь.
– Ничего... я не тараторю, – правда, что ли? Где-то в моей голове хор из всех моих знакомых дружно кивает.
– Тараторишь, – его хватка капельку смягчается. – И ты заработаешь себе туннельный синдром, если будешь так жестикулировать в таком темпе.
– Я... ты... что? – ну прекрасно. Сейчас у меня случится аневризма. – Все не так уж плохо.
Он отпускает мои запястья и выгибает бровь.
– Продолжай. Только со скоростью, которую я способен воспринимать, идет?
Кожа все еще горит там, где были его пальцы. Во рту как-то одновременно пересохло и скопилась слюна. Мне нужна скорая? Может, притвориться, что мне плохо? Нет. Соберись.
Вот об этом я и говорила – о противоречивых сигналах. Я пришла сюда ради науки, ради острого ума Деймона и возможности разгадать его загадку. А Холден предельно ясно дал понять, что не считает меня готовой к этому. Так почему же мое тело ведет себя так в его присутствии?
Когда я не нахожу в себе сил продолжить мысль, инициативу перехватывает он.
– Послушай. Головоногие – отличная модель для изучения краткосрочной памяти, – произносит он тоном строгим, но не пренебрежительным, – но их нервная система распределена. У них нет единого центра, так что проецировать их когнитивные функции на раннюю эволюцию позвоночных – задача сомнительная. Я не говорю, что у тебя нет темы для диссертации, – его взгляд падает на полуоткрытый блокнот на столе, где поля исписаны моим небрежным, размашистым почерком и усеяны набросками маленьких осьминогов. – Я говорю, что она у тебя появится, если ты начнешь отслеживать не осевой тяж, а внутримышечные нервные тяжи щупалец.
О боже. А ведь он может быть прав. Почему я сама до этого не додумалась? И как, интересно, додумался он? Неужели он станет моей новой Блайт? Разве что без банки с леденцами.
У меня опять отвисает челюсть, но мне уже плевать. Это именно то, за чем я пришла. Желание сорваться с места, побежать к аквариуму Деймона и начать тесты борется один на один с желанием перегнуться через стол и обнять Холдена за то, что он вручил мне этот ключ. Я вцепляюсь в собственные колени и дышу до тех пор, пока не успокаиваюсь.
Следующие несколько минут я трачу на то, чтобы все записать: сначала его идею, затем варианты, которые она открывает. Я заполняю поля аккуратной таблицей для экспериментов, списком неизменных переменных, коротким перечнем того, что нужно исключить, и списком того, что проверить в первую очередь. Прилив энергии накатывает мгновенно. Впервые за сутки мои мысли пришли в полное согласие с руками. Это же настоящий прорыв.
Он встает, пробегает глазами по полке и возвращается с двумя тяжелыми монографиями об осьминогах, каракатицах и кальмарах. Тканевые твердые переплеты, края потрепаны от частого использования, сверху торчат несколько цветных закладок. У меня снова отвисает челюсть. Мне определенно стоит показаться врачу.
– Это отличные книги, – говорит он. – Если еще не читала, можешь взять.
– Зачем?
Он хмурит брови.
Я мысленно бью себя ладонью по лбу.
– В смысле... почему ты вдруг стал таким добрым?
Я замечаю, как он весь подтягивается – плечи, челюсть, линия губ, – словно он сглатывает первый пришедший в голову ответ и выбирает правильный.
– Я твой ассистент, – ровно произносит он, уже второй раз за день. – У меня есть книги, которые могут тебе помочь. Ну так что, берешь? – Он пододвигает их ближе и трет переносицу, на секунду прикрыв глаза.
Я притягиваю их к себе. Одну я уже читала, а вторая годами висела в моем списке желаний – на нее вечно не хватало денег, да и ни в одной библиотеке поблизости ее не было.
– Спасибо.
Он кивает, не поднимая глаз.
Идеально. Человек дает мне именно то, что нужно, а я умудряюсь выдать это за какую-то подозрительность, будто я вообще не благодарна. А потом я еще удивляюсь, почему он считает меня трудной.
Словно подтверждая мои мысли, он мягко, но недвусмысленно напоминает, что ему пора работать. Я благодарю его и выхожу в коридор, держа в одной руке разбавленный кофе, а в другой – одолженные им фолианты.
В голове все еще гудит – и от его близости, и от того, как мысли наконец-то выстроились в четкую картину, – когда из-за поворота коридора доносится знакомый голос.
– Да знаю я, Джессика. Но он умный. Ну, типа, до жути умный. Так что я тоже действую с умом, ладно?
Мне не нужны были подтверждения, но длинные загорелые ноги на невозможных каблуках и собранные в тугой хвост черные волосы заставляют признать очевидное: это Саммер.
– Представляешь, он реально отказался от полностью спонсируемой докторантуры в MIT только потому, что модели их лаборатории не учитывали мелкомасштабную турбулентность. Или что-то в этом духе. Ну кто так делает? – Она смеется – звонко и резко, так что даже гиене стоило бы поучиться. – Это такое задротство, что почти бесит, но он горячий, так что пофиг.
Ее глаза сужаются в ту же секунду, как она замечает меня у двери Холдена.
– Мне пора. Чмоки, пока, – она сбрасывает звонок, упирает руку в бок и одаривает меня улыбкой, в которой сквозят одни лишь зубы и предупреждение. – Привет, рыбешка.
– Привет, – я взвешиваю три варианта: забиться обратно в кабинет Холдена, выпрыгнуть в окно или притвориться мертвой. Мы на первом этаже, так что окно технически соответствует технике безопасности. Вон тот придурок вытворял вещи и похуже, вообще без всяких мер предосторожности.
– Опять пришла к моему парню?
– Я... я вообще здесь впервые, – говорю я, и это чистая правда, которая сейчас звучит бесполезно. – На самом деле, я уже уходила.
– Да, уходила, – она улыбается, как Чеширский кот, и, не отводя от меня взгляда, делает шаг вперед.
Я отступаю, чтобы дать ей пройти, и в этот самый момент дверь распахивается, и на пороге появляется очень серьезный Холден.
– Ты с кем тут разгова... – Он осекается, когда его взгляд падает на Саммер.
Она проскальзывает между нами и кладет идеально ухоженную ладонь ему на грудь.
– Привет, малыш.
При этом ласковом прозвище его глаза вспыхивают, а затем переключаются на меня, выискивая... что именно? Я еще раз киваю на прощание и прибавляю шагу. Я не собираюсь оставаться и смотреть на живую демонстрацию чувств с моим ассистентом в главной роли.
По дороге к общежитию под ребрами что-то неприятно сжимается. Я списываю это на переизбыток информации за слишком короткое время: кабинет, идеи, книги, Саммер. Это абсолютно никак не связано с ее красивыми пальчиками на его подтянутой груди, потому что с какой стати меня должно это колыхать?
Добравшись до комнаты, я скидываю учебники, сумку и остатки своего достоинства в одну кучу на пол, после чего плюхаюсь на кровать. В комнате тихо и прохладно, центральный кондиционер мерно гудит, как метроном. На тумбочке лежит записка.
«Люблю тебя. Ты зараза, что не давала мне спать, но обещаю, что не буду притаскивать дохлых кальмаров в комнату».
Почерк Майи такой же забавный, как и ее записка. Я улыбаюсь, потому что она каким-то образом всегда оказывается именно тем, кто мне нужен, с самой первой минуты, как я прикатила сюда свой чемодан. Я позволяю этой мысли устроиться рядом с воодушевлением от моего обновленного плана диссертации, и вместе они вызывают у меня настоящую улыбку. Я обнимаю подушку, закрываю глаза и глубоко дышу, пока пульс не перестает напоминать ударную установку. А затем меня наконец-то настигает упущенный сон.
